Часть 1

И она ушла, хлопнув дверью. А я остался. В комнате, наполненной оглушительной тишиной. Один на один с жёлтой лампочкой, прохудившимся окном и своим одиночеством. Так уже бывало прежде, и я подумал, что переживу. Но всё было как-то иначе. Лампочка светила по-особенному неестественно, выделяя на лице резкие тени и пролегающие под глазами вены. «Как в морге», — подумалось мне. Квартира вдруг стала мрачным склепом, усыпальницей, а я в ней — единственным трупом. В глазах потемнело, а пальцы похолодели, словно и правда коснулись смерти. Страх внезапно накрыл меня, и я едва удержался на стуле. «Как прежде уже не будет», — настигло неотвратимо и резко.

***

Полный стакан приятно холодил руку. Янтарная жидкость играла бликами в свете тусклых ламп у стойки. Я покрутил стакан, вглядываясь в лучистые искорки. «Как солнце». Только оно освещало мои унылые тягучие дни. Светлое, нефильтрованное, с горьковатым привкусом утраты. Я называл его «эликсиром счастья». Бармены посмеивались с моих речевых оборотов, но наливали исправно. Стакан не пустовал ни минуты. — Сколько пива ты уже выпил? — недовольно донеслось с соседнего сидения. — Не веду счёта. В противоположной от бара стороне находилась сцена. Музыканты играли джаз или блюз. Я никогда не разбирался в жанрах, но утробное звучание трубы завораживало. Фортепиано звонко разносилось по залу. Я откинулся на спинку стула, наслаждаясь глубоким, размеренным звучанием. Пальцы рассеянно отстукивали ритм, ноги двигались в такт. Надрывно завыла труба. «Громче, громче!». Чтобы полностью слиться с музыкой, чтобы не слышать стук собственного сердца. — И долго мы будем сидеть молча? Мне надоело смотреть, как ты напиваешься до беспамятства. Снова. Укоряющий взгляд сбоку неприятно прожигает шею. Как назойливая муха. Надоедливый голос совести. Оборачиваюсь к Тому резко, расплёскивая алкоголь по стойке. — Тогда выпей со мной! Перестань быть таким святошей и дай себе расслабиться. Не могу смотреть на твою кислую мину! Тяжёлый вздох. Смирение. И после: — Бармен, налей ещё один… На моих губах появляется озорной оскал. Так-то лучше. — Так что стряслось? — голубые глаза Тома упираются в «эликсир» в моей руке. Я отрываюсь от стакана и поднимаю на товарища недоумённый взгляд. Разве это так заметно? И что же меня выдало? Пьянство или тёмные круги под глазами? Жду ответа на безмолвный вопрос. — Да ладно. Я тебя знаю. Мы торчим здесь уже больше часа, и я не услышал ни одного слова о твоей рукописи. Либо ты бросил писать, что невозможно, либо что-то случилось. Выкладывай. Сарказм и снисходительность в его голосе укололи. Впрочем, он был прав — досадное обстоятельство. — Эбигейл ушла. Где-то неделю назад, может больше… не помню, — нарочитое безразличие прозвучало фальшиво. Делаю глоток, пряча глаза за стеклянным ободом стакана. Том молчит. Лакированная доска под локтями вдруг оказывается очень интересным зрелищем. Говорят, по тому, как много у ствола дерева колец, можно понять сколько ему лет. Принимаюсь считать одно за другим. Один. Два. Три… Восемнадцать. Тишина затягивается. Одна песня сменяется другой. — И что ты сделал? Мягкая расслабленная мелодия больше не может заглушить громких мыслей. Продолжаю опустошать стакан. — С чего ты взял, что виноват я? Может, это у неё слишком высокие запросы. Том раздражённо хмыкает. Ответ не заставляет себя долго ждать: — Если бы у неё были слишком высокие запросы, она бы даже не посмотрела в твою сторону. Ты, бессомненно, талантлив, и в первые минуты это привлекает, но стоит только узнать тебя ближе, как желание общаться пропадает напрочь. Удивлён, как она ещё так долго продержалась. Обвинение звучит открыто и прямо. Удивляюсь такой резкой смене тона. — Ты злишься на меня? У тебя нет на это причин. Не разводи драму, — отвечаю шутливо и несерьёзно. Он явно не в духе. Крепче сжимает пивную кружку, и я понимаю — ссоры уже не избежать. Смотрю на него с некоторым недоумением. И что только произошло? Чужая обида всегда застаёт меня врасплох. — Да, я злюсь, Ричард! Потому что ты просто невозможен! Не видишь дальше листов своей рукописи. Скажи, она — достаточная цена твоего шедевра?! Или тебе нужно, чтобы все преклонились перед твоим раздутым эго? И только не прикрывайся избитыми фразами об искусстве. Это только твой выбор — быть таким подонком. Прежде чем ответить, делаю обжигающий глоток. Очертания предметов начинают размываться. — Эта рукопись — работа всей моей жизни, так что не смей говорить о ней, как о какой-то безвкусной писанине! Она стоит того, чтобы быть написанной, и не тебе решать, какой ценой. Так что перестань читать мне нотации и дай насладиться музыкой, — я начинал закипать. Воздух между нами накалился. Напряжение звенело фортепианным соло со сцены. Том уставился на меня в смешанных чувствах. Я ожидал увидеть в нём злость, но увидел разочарование. Липкое и давящее. Только сейчас я заметил, как непривычно сгорблены его плечи, как сжалась и закостенела некогда статная фигура. Он напоминал шарнирную куклу. Холодную и неподвижную. — Мой посыл был не в этом. Я говорил о тебе, а не о твоей книге. Хотя чему я удивляюсь? Ты никогда меня не слушал, а если и слушал, то уж точно не слышал. Ничего нового. Мне надоел твой эгоизм, Ричард. Уверен, Эбигейл ушла по той же причине, — он говорил уверенно, чеканя каждое слово. Во мне разгорался протест. Я чувствовал, что должен защититься, сказать что-то в своё оправдание, показать Тому, что он не прав, но нужные слова не приходили в голову. Алкоголь здорово перемешивал мысли. — Я не так плох, как ты обо мне говоришь. Разве я виноват в чём-то перед тобой? — Только в своём безразличии. Вспомни, когда ты последний раз спрашивал, как мои дела? Ты знаешь, когда у меня день рождения? Или какой любимый цвет? За какую футбольную команду я болею? Ты не знаешь ничего из этого. Потому что тебе наплевать! Зато, когда тебе нужна помощь, я тут как тут. Удобно, не находишь? Музыка на сцене превращается в сумбурный набор нот. Пианист хаотично бьёт по клавишам, труба разрывается от крика. Это шутка или беспорядок в моей голове? Отпиваю ещё «эликсира». Сердце гулко ударяется о рёбра. Всё здесь какое-то неправильное. Неправильный разговор, неправильная музыка, неправильный я. Язык с трудом поворачивается, чтобы выдавить: — Это же всё неважно. Какая разница, зелёный или красный цвет тебя нравится? Всё это чушь собачья! Все вы так увлечены своими мелкими неурядицами, своими глупыми мелочами, что не можете заметить главного. Вы не видите этой жизни, а только думаете, что видите. Поэтому не обвиняй меня в своём невежестве. Полупустая кружка Тома со звоном ударяется о барную стойку. Враждебный взгляд встречается с моим непроницаемым. Я уже слишком пьян, чтобы злиться. — Так я и думал, — его губы дёргаются в подобии улыбки. Он встаёт с неудобного стула, забирает пиджак, висевший на спинке. — Мне пора, жена заждалась, — и не говоря больше ни слова, выходит из бара. Я его не останавливаю. Тело ощущается слишком тяжёлым, чтобы двигаться. «Идёт он к чёрту!». Бармен подливает ещё пива. Музыка закладывает уши, а в зале душно и тесно. Пот шаловливой струйкой стекает между лопаток. Ночь проходит в беспорядочной мутности сознания.