Часть 2

Сизый дым тянется вверх. Я бесцельно смотрю в окно, опасно свесившись вниз. Ветер треплет непослушные волосы. Ещё порыв, и глаза застилают тёмные пряди. Отвожу их в сторону, раздумывая о своей книге. С того дня, как Эбигейл ушла, я не написал ни строчки. Множество идей вертелось в голове, но все они были недостаточно хороши, интересны или оригинальны. Нить повествования оборвалась так же легко и внезапно, как порой обрываются человеческие жизни. Твёрдый асфальт под пропастью балкона выглядит бессмысленно серым. «Нужно окрасить красным», — сумбурная идея пробегает по коже мелкими мурашками. Делаю ещё один вдох едкого дыма. Он разливается по лёгким, пропитывает кожу гарью, табаком и ненавистью. Тяжёлые, затхлые мысли болью отдаются где-то в висках. Голова пульсирует и, кажется, вот-вот лопнет. Сзади раздаётся скрип, и я замираю. Ключ медленно проворачивается в замке: слышно каждый щелчок. Быстро тушу сигарету и закидываю в забитую до краёв пепельницу — свидетеля моего несчастья. Порывистое движение заставляет поморщиться, но я оборачиваюсь. Сердце взволнованно подпрыгивает. Мгновенье, и оно разочарованно бухает обратно. В дверях стоит мама. В её руках два огромных пакета. Голову украшает элегантная шляпка, а на плечах — вычурная до безобразия шуба. Красные перчатки ярким пятном выделяются из общей серости. Странное и неестественное зрелище. Она совершенно не вписывалась в этот грязный и маленький коридор. Совершенно не вписывалась в мою жизнь. — Что? Ожидал увидеть кого-то другого? — она надменно вскинула бровь. Молчание и неохота, с которой я её встречал, послужили красноречивым ответом. — Зачем ты приехала, мам? Бойко стуча маленькими каблучками, она шествует на кухню. На стол приземляются пакеты, на табуретку рядом падает её дорогой полушубок, туда же летят ловко стянутые перчатки. — Мне что, уже навестить своего сына нельзя? — она говорит не оборачиваясь. Её руки уже шарят по пакетам, раскладывая на столе продукты. — Спросил бы лучше, как я добралась, не тяжёлые ли пакеты. А они, между прочим, тяжёлые! Не дождёшься помощи от сына! Надрываешься ради него, едешь через пол города, а тебе ни «здравствуй», ни «спасибо»! Неблагодарный. Я опёрся о дверной косяк. Голова нещадно гудела. — Не преувеличивай. «Как будто я просил тебя сюда ехать». Она принялась расхаживать по кухне. С некоторым безразличием я наблюдал за её действиями. Вот она пытается открыть окно. Получается не с первого раза — рама покрылась пылью и задеревенела. Пока мама упрямо дёргала её за ручку, в сторону отлетело несколько кусков краски. Вот с ловкостью фокусника она достаёт откуда-то две тряпки. Принимается оттирать столешницы и раковину. Когда дело доходит до холодильника, на её лице появляется брезгливая гримаса: «У тебя здесь что, кто-то сдох?». На этом моё терпение заканчивается. Я отталкиваюсь от косяка и в один шаг оказываюсь перед ней. Требовательный и недовольный взгляд упирается в тонкую женскую фигуру. Она встречает его, гордо вздёрнув подбородок. В пропасти чёрных глаз сверкают молнии. — Я знаю, что Эбигейл ушла, поэтому и решила приехать. Не стыдно тебе? Как можно было до такого довести?! Я плотнее поджимаю губы. Руки сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются в ладони. Спрашиваю с деланым безразличием: — Ты говорила с ней? Она вскидывает руки. — О, я много с кем говорила, Ричард. Я успела позвонить ей три раза, пока не узнала, что вы разошлись! Ты же мне ничего не рассказываешь. Вечно приходится всё вызнавать из третьих рук. Скажи, разве так сложно позвонить матери хоть раз в месяц? Или я совсем тебе безразлична? — она показательно закатывает глаза и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Между прочим, я узнала об этом даже не от неё. Бедная девочка и словом не обмолвилась! Но я-то слышу — что-то не так. Голосок понурый, отвечает коротко, неестественно. Это ж надо было так её довести! Поганец. Разве так я тебя воспитывала?! Из груди вырывается тяжёлый вздох. Её звонкий голос иголками впивается в голову. «Когда же ты уйдёшь?» — Я не сделал ничего, чем заслужил бы столько криков. Если хочешь меня в чём-то обвинить, сделай это спокойно. — Я спокойна! — она чуть ли не кричит. — Просто никак не могу понять, чем ты думал. Отказаться от такой девушки… Ради чего? Скажи мне на милость. Ради своих дурацких идей о писательстве и славе?! Посмотри, куда они тебя привели. Оглянись — это помойка. Облезлые стены, хлипкие окна, тараканы. Ты не живёшь, а выживаешь! О такой жизни ты мечтал? Давно забытые слова всплывают из трясины воспоминаний. Голос, ласковый и нежный, звучит так отчётливо, как будто раздаётся над самым ухом. Не замечаю, как повторяю их вслух: — Пытаться выжить интересней, чем жить. Слова Эбигейл. Сказанные в другом месте и при других обстоятельствах, сейчас они кажутся единственно верными. От такого ответа мама теряется. Её брови оторопело подпрыгивают вверх. — Вот тебе на! Приехали… Только не говори мне, что работать интересней, чем зарабатывать. Или нет, вот ещё придумала: любить лучше, чем быть любимым! Ну что за чушь! В могилу меня сведёшь своими «прогрессивными» мыслями! Дай закурить. Настаёт мой черёд удивляться. Окидываю её заинтересованным взглядом. — Да брось, от тебя табаком на всю квартиру несёт. Жалко для мамы сигаретку? «Ха, вот ещё!» Покорно достаю из кармана помятую пачку. Она двигает к себе ближайшую табуретку и садится на самый краешек — чтобы не испачкать новое платье. Протягиваю ей сигарету. Искра. Терпкий колючий запах расходится по кухне. Воцаряется тишина. Только стук настенных часов и слабое посвистывание ветра вокруг. Она задумывается. Взгляд чёрных глаз направлен в стену — туда, где сетью расходятся трещинки, а в углах свои сети вьют пауки. Зажигаю вторую сигарету для себя. — Это из-за неё ты снова начал курить? Спокойный голос прорезает тишину. В нём больше не слышно той пылкости и злобы. Неспешно он заполняет кухню вместе с сигаретным дымом. — Ей не нравился запах. Теперь это неважно. — Всё-таки она хорошо на тебя влияла. Меня ты никогда не слушал. Хотя, как будто ты вообще кого-нибудь слушал! Пропускаю неприятную реплику мимо ушей. Это привычно, это понятно. Делаю очередную затяжку, и голова наполняется призрачной лёгкостью. — Ты сказала, что узнала о нас с Эбигейл не от неё. От кого? — Мне рассказал Том. Он заглядывал ко мне в гости недавно, славный мальчик. Он говорил тебе, что жена ему, кажется, изменяет? Весь на нервах ходит… — Впервые слышу. Новость не производит на меня должного впечатления. Непоколебимое спокойствие и безразличие с никотином разливается по венам. — Тебе стоит почаще слушать людей. Ты живешь в своём мире, милый. Вечно витаешь в облаках. Эбигейл долго с этим справлялась, но и она не железная. Ты повесил на неё слишком много забот. На её месте я бы не просто ушла, а ещё и роман твой сожгла, чтобы не повадно было! Она к тебе слишком добра. — Я смотрю, ты, как всегда, на моей стороне. Не хочу тебя разочаровывать, но она ушла не из-за этого. Она не любит меня больше, — впервые признаюсь себе в этом вслух. Горечь на языке то ли от сигарет, то ли от разочарования. Мама язвительно усмехается. Предчувствие неприятностей мурашками проходится по коже. — Ты думаешь, если бы она тебя разлюбила, она стала бы как ни чём ни бывало общаться со мной? Она ждёт, пока ты осознаешь свою ошибку и придёшь к ней, идиот. Всё-то тебе приходится объяснять! Завтра же! Иди к ней завтра же. Она должна быть на своей выставке. Дым становится поперёк горла. Закашливаюсь так, словно хочу выплюнуть сердце. В голову ударяет страшная мысль. Осторожно, боясь услышать ответ, спрашиваю: — Что за выставка…? Мама второй раз за день вскидывает руки. — О, Господи, Ричард… ЕЁ выставка!!!