Часть 3

Быстрым шагом огибаю прохожих, пролетаю мимо старинных зданий, мимо вывесок и билбордов, подвалов и узких переулков, тротуаров и автобусных остановок. Дома и люди размываются, смешиваются в единую картинку. Лицо обдувает свежий осенний ветер. Мысли постоянно возвращаются к вчерашнему разговору. После слов матери я вспомнил, что о выставке было известно ещё задолго до её начала, но новые идеи и роман увлекли меня так сильно, что я забыл обо всём, бессовестно и бесповоротно. Иду по проспекту. Злость накатывает волнами на себя и на всё вокруг. Резкими шагами втаптываю её в асфальт, смешиваю с дорожной пылью, пускаю по ветру клубами серого дыма. Я облажался. И в этот раз сильнее, чем когда-либо. «Ещё и Том подлил масла в огонь». Да, я не был ему лучшим другом. Но не мой ли нарциссизм, не мои ли грубость и практичность всегда его привлекали? Он завидует моей свободе. Старается приблизиться к ней хоть на миг, избавиться от тесных правил и рамок, почувствовать лёгкость безразличия и самозабвенную радость эгоизма, но безуспешно. Я знаю. У меня есть то, о чём он может только мечтать, и всё же… Сигаретный дым отдаёт привкусом одиночества. Заворачиваю за угол, встречая в поле зрения знакомое здание. Галерея. Красный, потрескавшийся от времени кирпич, высокие сводчатые окна, массивные двери. Сейчас здесь малолюдно. Редкий прохожий с любопытством останавливается у окон, заглядывает внутрь и, не впечатлённый, проходит дальше. Через пару дней выставка должна закрыться. Лёгкий укол совести замедляет шаг. В волнении останавливаюсь у входа. Вдох. Выдох. Толкаю вперёд тяжёлую деревянную дверь. Просторный коридор ослепляет белыми стенами. Её нигде не видно. Прохожу дальше, озираясь по сторонам. Словно вор. Чужак, слишком непохожий, чтобы остаться, и слишком заинтересованный, чтобы уйти. Взгляд падает на первое полотно. Яркие синие цвета смешиваются с глубоким, всепоглощающим чёрным. Волшебный, будто внеземной пейзаж завораживает. Ультрамариновое, небесно-голубое, изумрудное море. Волной оно набегает на мрачный утёс и с грохотом бьётся об острые камни. Как будто сейчас схлынет с полотна и обдаст холодными океанскими брызгами. Это работа её кисти. Всматриваюсь в уверенные размашистые мазки. В игру тени и света. В суровый, неподатливый гранит и свободное, буйное море. О чём она думала, когда рисовала? Какая сила двигала её рукой? Силюсь понять, увидеть, почувствовать то, что чувствовала она. Разгадать. И почему мне всегда казалось, что из нас двоих я талантливее? Назойливое, тревожное чувство заставляет повернуться. Отрываю взгляд от картины и замечаю её. Эбигейл. Она стоит в нескольких футах, такая неотразимо красивая, что я замираю, не в силах оторваться. Недосягаемая и ледяная. В облегающем тёмном платье и с глазами-безднами. Она делает шаг навстречу. Отмираю и неуверенно подхожу к ней. Стоим на расстоянии вытянутой руки. Сердце нетерпеливо колотится. — Ты пришёл. — Твои картины невероятны. Её лицо озаряет полуулыбка. — Я думала, ты не придёшь. — Задержался. Неловко топчусь на месте. Руки незаметно сминают ткань рубашки. — Здесь немного душно. Не хочешь выйти? С облегчением хватаюсь за её предложение. Кивок, и мы неспешно покидаем здание. Шумная улица приветствует торопливыми пешеходами и пёстрыми вывесками. Мы сворачиваем к парку, стараясь укрыться от любопытных глаз. Ветер развевает подол её чёрного платья. Идём рядом, но далеко. Смотрю на неё украдкой, как будто в этом есть что-то непозволительное. Она ко мне не поворачивается. Когда свидетелями нашей прогулки становятся только вытянутые фонари и многопалые деревья, я отваживаюсь заговорить. — Почему ты раньше не показывала мне свои картины? Я бы не смог о них забыть, если бы увидел однажды. Она улыбается тоскливо-радостно. Болезненное чувство сверкает в её пасмурных чёрных зрачках. — Возможно, в этом всё дело. В этих картинах слишком много меня, слишком много личного, интимного. Я боялась, что окажусь перед тобой совсем голой, если ты их увидишь. Беззащитной до самых косточек, до самого горячего красного сердца. Это пугало меня и вместе с тем безумно влекло. Я ведь никогда не прятала от тебя своих картин. Просто не выставляла напоказ. В любой момент ты мог повернуть холст лицом и увидеть то, что увидел сегодня. Но тебе всегда было не до меня. А я была полностью в твоей власти. Она замолкает резко, словно взболтнула что-то лишнее. Хмурится и отводит взгляд. Она не хочет показаться слабой, она упрекает себя за излишнюю честность. Ледяная маска трещит и тает. — Теперь твои картины в галерее. Их видели сотни людей. Так почему показать их мне страшнее, чем им? Эбигейл усмехается. Мой вопрос кажется ей до глупости смешным. — Оголять душу перед незнакомцами не страшно. Они всё равно ни черта в ней не поймут. Помнишь, как говорил Оскар Уайльд? «Искусство отображает не реальную жизнь и даже не автора, а зрителя». Каждый видит в нём не больше, чем может понять. И поэтому я боялась показать их тебе. Боялась, что ты не поймёшь, увидишь в них не меня. Не ту меня, которой я была до встречи с тобой, и не ту, которой хочу стать, а меня, которая нужна тебе — покорную, правильную и прощающую. И ведь я бы поверила тебе! Поверила больше, чем самой себе и оказалась бы в заложниках. Заложниках твоего представления и желания. Её слова отдают непереносимой горечью. А мне вдруг становится до дрожи обидно. Я не замечаю, как повышаю голос. — Почему ты решила, что знаешь лучше, что я скажу? Почему ушла без объяснения причин? Думаешь, тебе виднее?! Так вот, сегодня в галерее я увидел совсем не того человека, которого ты описала. Тот, кто это нарисовал, был сильным и страстным, стремительным, как волны. И я хочу увидеть его снова! Слышишь?! Она затаила дыхание. Отчаянье, страх и непонятный вызов смешались в её глазах. Я останавливаюсь. Кровь стучит в висках. Что-то невообразимо хрупкое в этом моменте. И что-то до ужаса хрупкое в нас. — Ты думаешь, я не хотела поговорить? Не хотела открыться тебе?! Я пыталась. Множество раз. Но ты никогда меня не слушал! Ты был вечно занят — весь в своём писательстве, в своих идеях, развлечениях. Что мне оставалось?! Я задыхалась в этой тесной квартире, чахла с каждым днём. Знаешь, как сложно быть рядом, поддерживать и чувствовать, что тебе самой никогда не ответят тем же? Отдавать всю себя и ради чего? Одно искреннее «спасибо», одно ласковое касание в конце дня, и я бы свернула горы ради тебя! Но ты не сделал даже этого. Ты не сделал ничего, Ричард. Совсем ничего. У неё на глазах наворачиваются слёзы. Бессилие тисками сдавливает грудь. Я не могу смотреть, как она плачет. Хочется кричать, биться о стену, умолять её остаться или проклинать, чтобы ушла, но я стою на месте, потерянный и разбитый. Шаг, разделяющий нас, кажется пропастью. — Дай мне шанс всё исправить! Я могу сделать тебя счастливой. Только доверься! Доверься в последний раз. Делаю шаг к ней. Она отшатывается, как от прокажённого. Отчаянье разрывает сердце. «Удержать её. Заставить». — Что мне сделать, чтобы ты поверила? — Я не могу о таком просить… — Не тебе это решать. Скажи! Её пронзительный взгляд пригвождает к месту. Мы останавливаемся. — Я хочу, чтобы ты бросил писательство. Убийственно, как выстрел в голову. Тысячи мыслей проносятся разом. «Кем я буду без этого?». Счастливым семьянином или человеком без смысла и цели в жизни? Плывущим по течению или против? И что окажется ценнее: дать жизнь многим произведениям или наладить одну единственную — свою? Ответить получается не сразу. Я смотрю в её милое заплаканное лицо и понимаю: согласиться — значит обмануть нас обоих. Впервые в жизни мне хочется поступить правильно. — Не могу. — Я так и знала. Она отворачивается от меня, и мы идём вдоль аллеи, будто не говорили. Будто не знали друг друга вовсе. Земля под ногами дрожит и шатается. Лицо обдувает промозглый ветер. Голова опустела и только звук её шагов рядом имеет значение. Доходим до развилки. Она привстаёт на цыпочки и обнимает меня порывисто-нежно. Обхватываю руками её тонкую талию. Тепло и ласково. — Люблю тебя, — её надломленный голос доносится глухо и размыто. — Прощай.