Восемь чудес света

Свет закатного, уходящего за горизонт солнца освещал лицо сидящего перед портретом черноволосой девушки Кирштайна и совершенно неубранную комнату, которая нуждалась, понятное дело, в уборке и прикосновении женской руки, чтобы создать в спальне некий «уют», такой несуществующий в реальности, но ощущаемый каждой клеточкой тела. Мужчина испачкал руки в грифеле карандаша, красках, купленных им в прошлой стране, как нечто удивительное, тогда Пик впервые пришлось краснеть в лавке за Кирштайна, пока тот, как самая настоящая деревня, смотрел на краски, как на первое чудо света. Нет, она понимала, что для Жана некоторые предметы, обыденные для марлийцев, это нечто новое и необычное, но чтобы все настолько плохо и запущенно, Фингер и предположить не могла. Мужчина пытался оттереть пятна на руках тряпкой, но вскоре вовсе бросил эту затею, как и тряпку в угол комнаты. На холсте должна быть Микаса. (Кстати, мольберт, холсты и все, что с ними связано, для Жана оказался вторым чудом света. Пик первое время с Кирштайном натягивала эти проклятые холсты на рамы. Пик не была близка к рисованию, а Жан в жизни такого не видел, поэтому не всегда получалось удачно: то там провиснет, то ещё что-то. Ну ничего, с горем пополам, в двоем они справлялись. Фингер в порыве раздражения от такой нудной и  противной работы сказала, чтобы Жан учился натягивать холст самостоятельно. Мужчина-то научился, но, как и Пик, жалел об этом). Но девушка на холсте совершенно не походила на Микасу. Любой бы подошел и точно сказал, что это не Аккерман уж точно, но, к примеру, девушка с картинки больше смахивает на другую персону. И так скажет каждый, кто видел «другую персону» даже один раз в жизни. Фингер. Почему вышло именно так? Он больше сейчас думал о ней поэтому на холсте на него смотрит миловидное личико почетной элдийки в Марли? Совершенно спокойное, расслабленное с легкой счастливой улыбкой, а не уставшее и давившее фальшивую усмешку от продолжительной миссии? Когда Жан погружается в нескончаемый поток своих мыслей об определенном человеке, всегда получается именно он, да ещё так хорошо, чем, если бы он сосредотачивался. Все зависит от того, какие мысли посещают его во время рисования портрета и какое его личное отношение к этому человеку. Так, у Кирштайна, прямо перед операцией в Марли, связанная с Эреном, получилась лучшая Саша Браус, поедающую картошку. Рисунок тогда получился будто неаккуратным, так как он был сделан на скорую руку, но сколько души Жан вложил в портрет, чтобы порадовать Сашу. Конни тогда просил, чтобы Жан нарисовал их вместе, втроем, счастливых и радостных, как в старые добрые времена в кадетском училище. Саша тогда ещё пожелала, чтобы они сделали необычные фотографии, о которых рассказывал Зик в своих дневниках. Жан тогда пообещал, что все сделает, как они закончат операцию. Но за тогда никогда уже не наступит после. Кирштайн часто с грустью смотрел на места, где делали фотографии, но все тяжелее становился его груз на душе, поэтому он перестал это делать. Кто знал, что его рисунок Саши будет для её отца, Артура Брауса, единственным воспоминанием, не связанным с военной службой, о дочери. Тогда они с Конни притащили все: её одежду, упм, форму кадетского училища — но никто из семьи Браус не пожелал этого видеть, особенно мать. Мама в порыве отчаяния попросила все это сжечь. Они так и сделали. Глупым было решение притащить это семейству.  Жан стал спокойнее относится к местам с фотографиями после того, как в его жизни замаячил огонек с именем Пик. Тогда она затащила Жана в помещения для фотографии, полностью проигнорировав его отрицательный ответ. Фотография должна была получиться славная, потому что на проявленной пленке даже с эффектом негатива фотография была достаточно красивая. Тогда возникла проблема с печатью фотографии, пленку зажевало, по итогу ничего не осталось: не было ни печатанной фотографии, ни пленки в негативе. Нужно было пересниматься, но время поджимало: корабль, новая страна, очередная аудиенция. Пик обещала, что они попробуют потом, но пока потом ещё не наступило. Мужчина неожиданно вспомнил о кузине Райнера. Габи. Жан провел рукой по волосам, попытавшись оторваться от не самых приятных воспоминаний в своей жизни и вновь обратил внимание на свой рисунок. В этот раз у него получилось особенно хорошо. Никогда черты лица не были настолько анатомически верными, никогда рисунок на холсте не казался ему настолько реальным и пышущим жизнью. Жан вновь подумал о Фингер. Единственная персона с материка, которая не вызывала у него настолько противоречивых чувств, как например Райнер и Габи. Может он не делит её на свою и чужую, на добрую и злую, просто потому что испытывает совершенно другие чувства? А что между ними вообще? Тогда она уснула у него на коленях, и они вместе проспали до десяти часов, пока их в таком виде не заметил Конни и не разбудил. В течение всего дня Спрингер всячески подкалывал Кирштайна, называя «будущим женатиком», дразня, как такая девушка могла заснуть на ногах коньей морды и что вообще Жану стоит быть с ней аккуратнее и более нежным, а то уйдет. А вообще, когда они вновь встретились ночью на палубе с одной целью - покурить - Конни сказал: «А из вас получилась бы милая пара». Ещё слова Фингер врезавшиеся в память, будто были высечены на подкорках черепушки задолго до их встречи, и ставшие каким-то главным моральным принципом, не давали ему покоя. Все это было настолько стремительно, что Жан не осознавал, точнее понимал, только с задержкой, тугой, как тормоз, к чему идет. Жан наклонил голову в сторону, смотря на портрет. Она сидела немного боком, но взгляд был направлен на смотрящего. Кирштайн подсел ближе и аккуратно стал подправлять её глаза. Он вспоминал, как рассматривал эти большие глаза, которые были закрыты под тяжестью век, эти длинные ресницы, а особенно пухловатые розовые губы, на которых постоянно была нанесена розовая помада, - о помаде Жан и в жизни не слышал, уже третье чудо света -  с такими же милыми щечками, на которых, как первоначально Кирштайн подумал нанесена помада, а это оказались румяна, но они удивили его меньше. Ему в тот момент хотелось сжать её щеки и слегка коснуться её надутых губ, но он сдержался. Цвет глаз Фингер ему удалось рассмотреть на одном из ужинов, когда Пик, черт её побрал, согласилась, точнее ещё и сама предложила, станцевать с Кирштайном вальс, прекрасно понимая, что у Жана с первого раза ничего не получается, а то, что он хороший танцор, Жан, скорей всего, наврал, чтобы впечатлить её. Тогда он старался внимательно смотреть на то, как двигаются пары рядом, но первый блин всегда выходил комом, так что оттоптал ей все ноги в красивых розовых туфлях.  — Ну и зачем ты сказал неправду?  — Я умею, правда. Вальс для меня по-настоящему новый танец.  Вальс для Жана - четвертое чудо света. — Вальс стар настолько, сколько существует наш бренный мир, — сказала Пик, стоя с Жаном на палубе после праздника, придерживая его за согнутую руку в локте, пока снимала с себя туфли, которые ещё и натерли ей. — Давай помогу снять?  — Сама справлюсь, — она разочарована.  Ложь не переносила. Лучше бы правду сказал, тогда бы научила простому вальсовому квадрату, а тут построил из себя не пойми что. Это и расстраивало Пик. Жан промолчал, а Пик фыркнула, убирая пряди волос с лица. Кирштайн чувствовал себя мальчишкой, которого отругала мама. Кстати, мама. Как интересно поживает его старушка в Тросте? Ей должны были прийти от него деньги со службы. Отдал все, что есть, оставив себе сущие копейки для Марлии. «Может, мама простит меня за невнимательность к ней,» — с такими словами Жан заворачивал в конверт небольшое письмо с словами прощения и прощания, большую сумму. За деньги он не переживал, никто конверты на почте не вскрывает и уж не додумается оттуда достать деньги, отправленные не последним человеком в разведывательном корпусе. Жан жалел, что не смог приехать к ней напоследок. А после смерти Саши так тем более. Может мать его и не увидит больше никогда. По сути она видела своего сына семь лет назад во время операции в Тросте. Мужчина на секунду усмехнулся. Сейчас он сидит здесь, на корабле, а ведь мог не уезжать с родного Парадиза. Жан всегда представлял, что будет жить за стеной Сина, в домике, маму он поселит напротив себя, а сам будет наслаждаться счастливой жизнью со своей хорошенькой черноволосой женушкой, которая воспитывает их ребенка. Правда тогда Жан и знать не знал о мире за стенами, поэтому желал укрыться за самой дальной стеной и жить припеваюче, наслаждаясь спокойной жизнью и постоянно выпивая на балконе. Сейчас все иначе. Насколько же он был эгоистом, раз вообще вступил в развед.корпус, позабыв о родном человеке. Может быть именно из-за своего природного эгоизма он и остался жив даже после дрожи земли. А ведь раньше он не думал, что решение пойти в разведку было ошибочным. А ещё раньше считал, что разведка плохая затея. Но тогда и Марко был живой. И Микаса была с длинными волосами. И нравилась ему. Мужчина вновь глянул на портрет девушки. Микаса перестала быть для него любовным интересом. Он не маленький, чтобы понять, что любовь её предназначена лишь одному человеку, и этот человек явно не Кирштайн. Пик была хорошенькой девчонкой. Миловидная стройная девушка с серыми глазами и черными волосами, бледной нежно-розовой, будто прозрачной, кожей. Чем не прекрасная замена Аккерман? Но именно это Кирштайна и отпугивало. Если он влюбляется в Пик только потому, что она подходит под его типаж и будет лучшей заменой Микасы? Тут в его голове всплыла искренняя улыбка Фингер. В тот день она отчего-то смеялась, не закрывая рот рукой, как привыкла это всегда делать, но прикрывая свои красивые глаза. Точно, тогда она выпила, поэтому совершенно не сдерживала себя и смеялась с какой-то несмешной шутки Брауна. Потом она получила в подарок туфли от Жана из-за чего была готова запрыгнуть тому на шею и поцеловать. Последнее она, кстати, сделала, поцеловала только в уголок губы. С Энни Пик пела какую-то песню, которую знала, пока жила в Марли, Энни не была хорошей певицей, а вот даже у пьяной Фингер выходило намного лучше. Её звонкий и высокий голос разносился эхом по комнате, заставляя стекла дребезжать. Жану всегда казалось, что Пик тихая девушка, но, видимо, только казалось. Заснула пьяная особа на коленях у Кирштейна. Правда, на следующий день после своего дня рождения Фингер совершенно ничего не сохранила в памяти, хотя в глазах были видны искорки: возможно, она и не помнила, что творила, но чувствовала себя свободной и самой счастливой. Жана накатило чувство тревоги. Нельзя же игнорировать все её действия по отношению к Жану. Если сравнивать её отношения с Райнером, то они казались ему какими-то другими. Она не стесняется Райнера, а вот рядом с Жаном некоторые вольности себе точно не позволит. Или позволит. Или Райнера она стесняется, потому что он бывший товарищ по службе, друг. А Жан уже для неё нечто большее? А если это Кирштайн сам все себе надумал, и она относится к этим двоим одинаково, просто язык общения у неё такой, а он влюбленный дурак? А если влюбленная дурочка и она тоже? Если Фингер влюбится в него, можно ли это считать взаимностью? Он же просто разобьет этой девушке сердце и будет до конца дней мучаться, что сам давал повод образоваться почве, на которой строилась её любовь. Но как же бороться от постоянно нарастающего его интереса к девушке? Ему точно нужно разобраться в чувствах к Микасе, чтобы не мучить, самое главное, Пик, а потом уж и себя. Мужчина сделал последние штрихи краской на холсте, испачкав кисточкой свою рубашку, но это того стоило. Кисточка, всместе с карандашом, для Жана в той лавке стало пятым чудом света. Кирштейн вывел в нижнем углу картины своим красивым почерком имя девушки. Пик Фин… Кирштайн задумался и отодвинулся от картины. Он, будто машинально и не хорошенько все не обдумав, исправил букву «Ф» на «К». Тут Жан почувствовал на своих плечах чьи-то нежные руки, которые обвили его шею, крепко обнимая. Он ощутил, как чьи-то пальцы стали перебирать его выбившие из прически волосы. По ударившему в нос запаху каких-то сладостей он сразу понял, кто это, хотя вариантов у него было немного. Уж точно не Райнер. Конни так не пахнет. Энни уж точно к нему и близко не подойдет. Значит, это Пик. Но от неожиданности его рука дрогнула и буква «н» стала походить на «р», если немного подрисовать. Кстати, сладости для Жана тоже были чем-то удивительным, никогда в жизни он не видел шоколада, сахарной ваты, зефира, пастилы. Названия только этих лакомств он запомнил. Они и были для Жана шестым чудом света.  — Жан, уже ужин, а тебя все нет, — взгляд девушки упал на картину, которую она уже успела рассмотреть с порога, но решила сделать вид, будто не делала этого. — Прости, я, скорей всего, напугала тебя, котик?  Испортить картину в её планы не входило. Конечно, ей уже был дорог этот портрет, но Кирштайн же педант, ему нужно, чтобы было все по линеечке, а тут получается запорол последний штрих. Брови Пик изогнулись, она почувствовала себя виноватой в том, что подошла раньше времени, не стоило его отвлекать. Жана же не волновало то, что он испортил буквы. Исправит, сделает из этого свою подпись, а может подпишет «Пик Кирштайн», как, не подумав, собирался это сделать минуту назад, но теперь такой вариант оказался самым последним, что он сделает, если все остальные не помогут. Лучше замажет, а может вообще перерисует. Но не в этом дело. Жан немного сморщился. Как она его назвала? Котик? Девушка, чтобы разрядить обстановку, немного улыбнулась и указательным пальцем стала разглаживать складку, возникшую между бровями мужчины.  — Жан, перестань так делать, состаришься раньше времени. Кирштайн, закатив глаза и томно вздохнув, отложил краску и кисть в сторону, положив свои руки на руку девушки. Нежные пальцы пробежались от его загривка до самой макушки, а подбородок Фингер лег на макушку Кирштайна.  — Я… прости, но я… — Пик даже не могла слова подобрать. — Ничего. Я все равно не занимаюсь продажей картин. Пик бы переспросила «точно все хорошо?», но не стала этого делать, посчитает её надоедливой. Фингер посильнее обняла мужчину за шею, убрала подбородок с его макушки и прижалась щекой к его виску. — На меня похожа.  О чем Жан и говорил.  — Это ты и есть. Не похоже? — Очень похоже, я бы даже сказала, совершенно похоже! — Фингер присела рядом с холстом в примерной той же позе, что и на картине, распустив свои, заделанные в хвост лентой волосы, расправляя их по плечам. Жан осмотрел девушку. Она была в плиссированной юбке, закрывающей лодыжки, и белой рубашке, которая была на несколько размеров больше Фингер и не была застегнута на первые пуговицы. Девушка откинула свои черные волосы назад, обнажив худую шею и манящие к себе ключицы. Кирштайн слегка прищурился, рассматривая каждую линию её лица и шеи, стараясь запомнить и переложить их на следующий её портрет, хотя, даже, если сейчас сравнивать с полотном перед ним, он угадал все изгибы. Ему хватило несколько выходов Пик в платье и столько же брошенных в её сторону его быстрых взглядов, которые на тот момент не имели никакой цели разглядывать девушку для портрета. Жан рисует то, что красивое, то, что нравится, то, что любимо. Кирштайну казалось, что кости девушки буквально год назад выпирали сильнее, когда он заметил в её полуобтягивающем красном платье, сейчас же выраженность костей пропала.  — Я рад, что тебе понравилось.  — Мало сказано, что понравилось, это потрясающе.  Пик встала на четвереньки и, положив руку на колено Жана, встала уже на свои две ноги, правда, не без помощи Кирштайна, который придерживал её за талию. Она отряхнула свою юбку от пыли и осмотрела комнату. В углу стояла незаправленная кровать с перевернутой вверх корешком книгой, видно, чтобы не потерять страницу. Исторические книги для Жана были отрадой, его седьмым чудом света. Рядом, почти на всю стену, разместился шкаф с сотнями историческими книгами, которые стояли в определенном порядке, который известен только Жану, иначе не объяснишь такое хаотичное расположение на полках. Остальная часть комнаты была отдана под его хобби. Мольберт стоял у другого угла, по всему полу разбросаны разные принадлежности от акварели до простого карандаша. Фингер посмотрела себе под ноги, слегка приподняв подол юбки: она стояла на пятне зеленой краски, скорей всего, Жан случайно разлил банку, задев ногой. Она отчетливо вспомнила момент, когда он ходил на завтрак с испачканной штаниной, тогда это показалось ей настолько безответственно, поскольку явится на ужин в таком виде было вопиющим неуважением. Кирштайн не отвлекал девушку от осмотра своей «квартирки», держа её за руку, переплетая их пальцы воедино. Когда он стал настолько смелым, хотя раньше боялся даже плеча её дотронутся? Фингер поддавалась, а потом, переведя взгляд на Жана, поцеловала его, как мальчишку, в макушку. Ей так нравится чувствовать свое превосходство над душой Жана?  — Твоя глупая шутка, что ты прихорашивался для девушек, читающих историю, была вовсе не шуткой?   — Приобретаю парочку из каждой страны.  — И как?  — Ничем не отличаются друг от друга. До сих пор большинство книг пропагандирует ненависть к элдийцам.  Пик только понимающе кивнула и положила свободную руку на плечо Жана, слегка сжав его рубашку. Кирштайн отпустил руку Пик и положил свои руки на её талию, приблизив к себе. Он точно бессмертия поел, потому что подбородком уткнулся в её живот, смотря на неё снизу вверх.  — Ну ничего, зато сейчас мы стали свободны. Книги перепечатают, и уже там мы будем не врагами народа, а товарищами мира, — девушка уложила уже свободную руку на голову Жана, нежно поглаживая.  — Ты сегодня нехарактерно для себя оптимистична.  — Иногда хочется верить в лучшее, это делает меня намного счастливее — Как вижу, ты из тех, кто забывается в бытовых вопросах, чтобы не думать о глобальной проблеме, которая тебя касается.  — Мне хватает и ночного саморазрушения.  Жан немного отстранился, не отпуская одной рукой талию Пик, убрал правую руку Фингер с своей головы, аккуратно поднес тыльную сторону её ладони к своим губам и нежно поцеловал. Мужчина спустился к её пальчикам, целуя каждую фалангу. Даже нельзя было понять тот момент, когда Жан стал позволять себе такие необычные для друзей действия. Да и Пик не припоминала, что разрешала такого. Будь на месте Кирштейна Браун или даже Порко, она отдернула руку, либо же одарила осуждающим взглядом. Но Порко это другое, он бы не стал, а Браун уж тем более, боится кроху полторашку. Сейчас же Пик позволила это, даже как-то поощряла это действием тем, что продолжила левой рукой перебирать волосы Жана. Девушка слегка отступила, как тут под её ногой послышался треск. Жан отпрял от её руки и глянул в ноги Фингер. Сейчас он заметил, что носки её обуви немного соединены во внутрь. Ну это так, просто для какого-то сведенья. Пик опустилась и взяла разломанный пополам простой карандаш. Она купила этот карандашик Жану, который тогда так странно смотрел на него. Кирштайн рассказывал, что на своей родине он рисовал вообще угольком, тогда Фингер смеялась от души насколько её… друг был пещерным человеком.  — Я куплю новый, — сказала Пик, протянув две половинки карандаша.  А Жан слегка надул нижнюю губу, как маленький, отпустив полностью девушку и держа в руках две половинки карандаша. Кстати, этой особенности выражать свой характер он никогда не замечал, но это отметила Пик. «Возможно, в детстве он был капризным ребенком,» — предположила Фингер ранее, а сейчас только убедилась в этом. Ему нужен был не какой-то другой, похожий карандаш, а именно этот. Фингер поняла это и улыбнулась, вновь погладив Жана по голове.  — А есть незаканчивающие простые карандашики. В них содержится металл, который при соприкосновении с бумагой оставляет такие же черточки, как и простой. Давай посмотрим его в нашей следующей стране, Жан?  Мужчина только кивнул и встал, слегка потянув девушку за плечо к своей груди, и оставил свой поцелуй на переносице Фингер. Та немного фыркнула и улыбнулась. Сейчас она казалась ему особенно милой, как никогда. Точнее уже второй раз она казалась ему особенно красивой.  — Давай. Пойдем на ужин, нас уже заждались. Что, кстати, подают?  — Твою любимую рыбу. Пойми, её не нужно так зверски есть руками, у тебя есть столовые приборы, — Пик стала собирать волосы в хвост, завязывая лентой. Кстати, лента была светло-коричневой, а глаза Жана светло-карие. Так, это подметил Кирштайн, у которого в голове загорелась какая-то безбашенная мысль. Мужчина отбросил эту мысль, слишком притянуто за уши. — Покажешь мне, как правильно?  — Опять придется ради тебя есть эту рыбешку.  — Зато ты нормально поешь. Ты любишь пропускать какой-то прием пищи. — Это ты так меня заставляешь хорошо ужинать?  — Конечно, потом ты ходишь и куски таскаешь с кухни, так и желудок будет болеть.  Они уже вышли в коридор, не закрыв дверь в его каюту. Пик обернулась и вновь посмотрела на свой портрет. Она нравилась себе на холсте, особенно ей нравилось, что это было сделано руками Жана. Фингер обняла мужчину за руку и повела его дальше по коридору.  — Ты так заботишься обо мне, Жан, как о маленькой.  — Ты и есть маленькая.  — Опять ты на рост все переводишь.  Фингер было не обидно, это, наоборот, заставляло её чувствовать себя несколько особенной. Быть такой хрупкой и нежной рядом с такой каланчой. Как хорошо, что у неё появился такой Жан, с которым она чувствует себя защищенной и любимой. Точно, Пик Фингер для Жана была восьмым чудом света.