salvatore

Ковер пыльный; когда-то яркая, мягкая шерсть давно потеряла цвет и свалялась. Превратилась в тряпки, утратив былое величие. Как и хрустальный дворец, из которого уже седьмое столетие строится и развивается военная база. Ксана все равно опускается на колени и прячет глаза в пол, не зная, как смотреть на Капитано. Он возвышается, оперевшись на военный стол, и ничего не говорит. Она молчит тоже. Ждет смертный приговор. Отряд погиб из-за ошибки, которую она допустила; первой и единственной, потому что генерал не прощает промахи. Ксана опозорилась; как следопыт, и как любимый солдат Капитано. От того стыд печет щеки и она не смеет даже поднять взгляд. Живот болит; наскоро наложенный шов едва держится, но девушка отказалась от медицинской помощи; как только прибыла в военный приют, помчалась в генеральский кабинет. Молить о смерти. Отряд растерзали волки. Те, которые бродят с красными глазами, то и дело становясь прямо, будто люди. Говорят, что звери — новорожденные ублюдки Иль Дотторе. Как и плотоядные олени, летучие белки и разлагающиеся медведи. Ксана не знала, что они существуют, пока не увидела. Ксана не могла предугадать, что они выпрыгнуть из чащи и уничтожат элитный отряд. Задача была простой — лишь перевести через перевал. Может, она расслабилась? Идиотка. Растяпа. Дура. — Я заслуживаю смерти, генерал, я подвела вас, — шепчет Ксана, когда молчание затягивается, будто петля. — Да, — монотонно отзывается мужчина. — Но нет. Капитано неизменно говорит отрывками, когда не швыряется военными приказами. Фразами настолько короткими, что практически бессмысленными. Ксана удивлено выгибает брови и лишь немного приподнимает подбородок. Но генерал носит доспехи, закрывающие лицо непроглядными тенями, и девушка ничего не понимает. Облегчение не приходит тоже. Она надеялась найти искупление в смерти. Холодная, закованная в сталь перчатка ложится на затылок, заставляя поднять глаза. Непонятно зачем. Все равно Ксана видит только мрак, который скрывает генеральский взгляд. Тело тоже невозможно считать; все хоть немного человеческое скрывает отполированный металл. Но девушка все равно вглядывается, до боли всматривается в непроницаемый шлем, надеясь различить хотя бы блик или жалкий контур. Ничего. — Но я накажу тебя, — глухо звучит мужской голос. — Тебе приказано не покидать приют, пока не поправишься. — Генерал, — мгновенно пререкается Ксана, резко поднимаясь на ноги. — Пожалуйста, нет… Отправьте меня куда-то. Сошлите, даже если на смерть! Только не запирайте! Капитано тихо посмеивается; мелодично звенят доспехи, повторяя каждое движение мужской груди. — Ты бы предпочла погибель? — Честно? Да, генерал, — смело кивает Ксана. — Поэтому я и запру тебя, — спокойно поясняет Капитано. — Я не хочу тебя видеть, кроме как в постели… — У вас? — не дает договорить девушка; любой другой солдат уже давно был бы выпорот. Впрочем, любой другой солдат был бы убит еще до этого; за то, что угробил отряд. Но Ксана особенная, и она это знает. Даже если вина туманит рассудок; даже если совесть говорит, что она потеряла доверие и уважение Капитано, когда ошиблась. — Это возможно, но боюсь, тогда выздоровление затянется, — абсолютно беспристрастно отзывается генерал. — Я подразумевал медицинский блок. Ксана не отвечает. Она запускает ладонь под свитер, где горит плоть. Под пальцами что-то мокрое; красное, когда девушка опускает взгляд. Должно быть, открылся шов. Она делает шаг к двери, пряча ладонь. — Да, конечно, генерал. Мне стоит… отдохнуть, — быстро говорит девушка, понимая, что лишь вызывает подозрение. Обыкновенно, они бы спорили еще часами. Военный кабинет маленький; пространство занимает карточный стол, где Снежная поделена между Предвестниками. Земли Капитано синие — столичный город и приграничные городишки; Иль Дотторе — голубые, бесконечная снежная степь, пролегающая даже за пределами обитаемой реальности, и небольшое побережье. Колубмина — розовые, горный кряж, подпирающий небо. Арлекино — небольшие красные точки, каждая обозначающая детский приют. Другие цветные пятнышки чересчур мелкие, чтобы быть заметными. Панталонне, фиолетовый, владеет всеми дорогами. Когда Капитано загораживает вид на военный стол и хватает за предплечье спрятанной руки, Ксана вздрагивает. — Кровь? Порезалась? — фыркает мужчина. — Разошелся шов, — закатывает Ксана глаза, будто это что-то обыденное; будто она не чувствует, как кровь быстро пропитывает кривой бинт. Казаться смелой, а не быть. Не показываться слабой, даже если дрожишь. Рука Капитано все еще сжимает предплечье; неожиданно бережно, несмотря на сталь перчатки. Обычно генерал и следопыт касаются только тогда, когда тренируются, рукопашный бой или дуэль; и обычно он неизбежно оставляет синяки, не проходящие неделями. — Покажи, — звучит приказ, и Ксана, как хороший солдат, задирает свитер. Движение резкое. Жест отчаянный. Оставшиеся нити лопаются; и кровь, до того стекающая каплями, превращается в водопад. Мужчина отступает на шаг; странно, он же не боится крови. Любит, когда она блестками украшает ботинки. Ксана отвлеченно думает, что ковер, наверное, придется выбросить; она слабо осознает, что происходит, когда отказывается поднятой в воздух. Не перекинутой через плечо, а подхваченной под ноги. — Не теряй сознание, Оксана, — звучит новое наставление. Скрипит дверь, мелькает перед глазами нарядный потолок, когда-то прекрасный, украшенный фресками, и уже давно прокопченный и испорченный неприличными рисунками. Становится холодно. — Я ослушаюсь приказ, генерал, — вздыхает Ксана, чувствуя усталость, от которой невозможно держать глаза открытыми. Это изнеможение напоминает абсолютное блаженство. — Простите меня. Но руки сменяет ледяной стол, и холодная сталь иголки впивается в плоть. Ксана понимает, где находится. Медицинский блок встречает растерянными врачами. Мельтешат руки, стучат ноги; какая-то медсестра протягивает Капитано салфетки, но он стоит неподвижно, оперевшись о дверной проем. Ксана не понимает, кого он убил; доспехи блестят от крови. А иголка делает новый виток, и девушка вздрагивает. Боль изгибает позвонок, и на руки ложатся ладони, не дающие двигаться. Она пинается ногами, сбивая хирургический столик. — Отпустите, отпустите меня! — орет Ксана, выворачиваясь, будто уж. Она не понимает, почему не дали обезболивающие. Она не понимает, что еще хотя бы миг и скончалась. — Суки! Бляди! Я убью каждого! Остатки собственной крови девушка обращает в ярость, не сдаваясь. Каждый новый шов она сопровождает грязными проклятиями, кусаясь, будто бешеная собака, и дрыгая ногами. — Маковое молоко! Дайте маковое молоко! — срывается в гневный визг собственная мольба, когда боль превращается в нечто абсолютно адское. Ксана мечтала бы потерять сознание, но солдатская выдержка не дает; позволяет только кричать, будто резаная свинья. На лоб ложится холодная ладонь. Она думает это очередная медсестра и выворачивает шейные позвонки, чтобы оставить новый укус, но на язык ложиться металлический вкус. О челюсти ударяется стальная перчатка. — Помолчи, — говорит генерал. Он оборачивается, кидая новый приказ уже в зал. — Принесите маковое молоко. Ксана прикусывает себе язык, чтобы сдержать новый крик. Рука тянется, чтобы расцарапать чье-то плечо, но опять находит лишь железо. Генерал перехватывает запястье и медленно, осторожно переплетает металл и живую плоть. Ксана сдавливает мужскую ладонь так, что если бы не перчатка, то обязательно бы сломала. Мир темнеет и краснеет, мир кружится и нить не заканчивается. Укус длинный, укус глубокий; девушка насчитывает уже двадцатый шов, двадцатое движение цыганской иголки, стягивающее плоть, когда в рот упирается прохладное стекло. Она выхватывает маковое молоко и выпивает в один глоток, зная, что много; зная, что не стоит. Но помещение наконец-то меркнет, и Ксана теряет сознание. Наступает тишина. … Палата пустует, только луна заглядывает в окно. Когда-то комната, кажется, была детской или игровой. Под медицинскими плакатами угадываются рисунки с животными и алфавит. Хрустальный дворец разлагается уже седьмое столетие, заброшенный королевскими наследниками. Говорят, если бы не трагедия, под крышами поселилась Вера. Надежда бы не покидала прибрежный замок, выходящий всеми окнами на безоблачный океан. Поэтично… вера, запертая в ледяной глуши, и надежда, высматривающая корабли. Единственная выжившая, Царица Любовь, занимает столичный бастион. Но она такая же загадка, как небесные порядки. В последний раз появлялась пятьсот лет тому, — крошечная болезненная девочка, которую сопровождал Пьеро, — и лишь для того, чтобы зачитать приказ про создание Фатуи. Тогда предвестник был лишь один — Капитано. Иль Дотторе появился только через тридцать лет. Генерал был первый. И Ксана гордится кому прислуживает. Она надеется не разочаровывать; не ошибаться, не давать промахи. Одной неудачи достаточно. Не понравилось. Сознание окончательно яснеет, когда в памяти калейдоскопами оживает то, что случилось. Волки просто появились, тихо, незаметно. Они подкрались не по-звериному… Как предугадать, что на тебя нападет враг, про которого ты и не ведала? Ксана, правда, не справилась бы и с другими, уже известными тварями. Она отлично читает лес, она знает тысячу и один звериный зов, но не умеет, не понимает как справляться с ужасающими монстрами, которые наполняют северный лес. Это не честно. Она потеряла отряд чему-то сказочному, магическому; не настоящему. Ксана стонет, медленно садясь. Новый шов ощущается… крепко, но болит. Видимо, постепенно ослабевает маковое молоко. Девушка тянется, чтобы приподнять медицинский халат, но слух тревожит звон цепи, а запястье дергает резкая боль. Правая ладонь прикована к кровати. Ах. Не стоило кусаться. Или грозится перерезать глотки. Ксана тихо смеется; рана в ответ болит, и девушка падает на подушки. Только тогда глаза наконец различают темный силуэт, преграждающий дверной проем. Генерал стоит, скрестив руки на широкой груди, и смотрит. А может и не смотрит, может спит; доспехи скрывают любые признаки жизни. Но шлем все же немного двигается, когда Ксана тихо ноет от боли. — Вы приказали? — девушка приподнимает ладонь, звеня цепями. — Нет, хотя вид приятный, — произносит Капитано безэмоционально. Он приближается к кровати; тащит стул и ставит у постели, чтобы сесть. — Привязали меня, как бешеную, — недовольно шевелит Ксана пальцами. Если бы она действительно хотела, то легко вырвалась бы. Просто пока это бессмысленно; особенно, когда в помещение генерал. Может быть после, как он уйдет. — Ты вела себя соответственно, Ксана, — мягко звучит собственное имя. Правда; девушка задумчиво кивает и хмурится от новой вспышки боли. Стальная перчатка треплет волосы. Ксана поднимает взгляд, но встречает только непроницаемый мрак. Она не признается, сколько и как часто думает про то, что скрывает шлем. Капитано скрывает собственное лицо как военный секрет; он окружает себя тайными и загадками, будто еще один слой брони. Но Ксана знает — под металлическими пластинами бьется человеческий пульс. Иначе бы тяжелая рука не гладила затылок, отстраненно и задумчиво, распутывая пальцами спутанные пряди. Молчание не беспокоит. — Пока рана не затянется, тебе переведут в тренировочный отряд. Ксана мученически стонет, но не противится. Знает, где проходит грань, и что если опять заныть, что желает смерти, рука Капитано проломит череп. — Я буду тренироваться или тренировать? — закрывает девушка глаза, надеясь расслабиться. Но монотонное прикосновение не усмиряет боль. Мужчина не отвечает. Когда Ксана открывает веки, черная маска внимательно изучает лицо. Ищет признаки боли; едва ли генерал любуется. Хотя мечтать про это приятно. — Маковое молоко? Девушка кивает. — Хороший солдат терпит боль, — смеясь, отзывается мужчина, но поднимается на ноги. — А лучший? — самоуверенность не порок, и Ксана желает думать, что Капитано улыбается. — Лучший тоже, но любимый… — вздыхает генерал, перебирая ящик с лечебными склянками. — Я чрезмерно избаловал тебя. Ксана виновато улыбается, будто одобрение Капитано не все, к чему она стремится в жизни. Если мужчина скажет подпрыгнуть, она спросит как высоко. Если поджечь себя, то попросит спички. — Она пришла в себя? — неожиданно заглядывает в помещение белокурая голова. Вопрос звучит удивленно, и высокий женский голос дрожит. Медсестра; кажется, которую она укусила. Капитано молчит; ответ очевидный. Но Ксана улавливает неприятный подтекст. — Как долго я спала? — Т… Генерал вскидывает ладонь и женщина замолкает. Только переступает порог, чтобы указать длинными пальцами на маковое молоко. Ксана требовательно вытягивает ладонь; трясутся наручники. Но Капитано уходит. Девушка не понимает почему; просто разворачивается и выходит в коридор. Тяжелые шаги сотрясают холл. — Меня зовут Нина, — представляется медсестра. Она открывает и протягивает опиат. — Ты Оксана. Я слышала про тебя. — Только плохое? Кивок. Наверное поэтому Нина не приближается; она ставит маковое молоко на низкий столик и подталкивает к кровати. Ксана цокает и через болезненное усилие, звеня цепями, перехватывает пузырек и осушает в один глоток. — Так сколько я лежала? — Три недели, — отзывается медсестра. Она кривится, когда Ксана буквально всасывает в себя наркотик. Девушка тоже понимает, что так делать не стоит, но боль невыносимая. И она не знает от того, что печет рана, или от того, как резко генерал ушел. — Ты потеряла очень много крови. — Много? Нина кивает на прикованное к кровати запястье, где созвездиями мерцают синяки. — Пришлось запрашивать переливание. — Хм, — задумчиво отзывается Ксана. Три недели без движения — это плохо, как и большая потеря крови; девушка боится, как это скажется, когда она и так до изнеможения тренируется, чтобы сравняться с мужчинами. — Тебе многому придется учиться заново, — предупреждает медсестра. Она медленно отходит к двери, будто полагает, что делает это незаметно. Но Ксана не идиотка и уж точно не слепая. Она выпутывает ладонь из затянутой в круг цепи, выгибая запястье под немыслимыми углами. — С чего это вдруг? — Пошевели ногами, Оксана, — советует медсестра. Ничего. Еще раз. Ничего. Еще раз! Ксана слабо чувствует собственные конечности; лишь немного дергается мизинец правой ноги. — Травма сместила позвоночник. И ярость укрывает, как лавина, которую девушка уже сожалеет, что пережила. Стоило позволить, чтобы волчья пасть перекусила позвоночник. Вдох. Выдох. Непонимание, непринятие окутывает рассудок туманами; девушка страшится собственной злости. — Но я ходила? — неуверенно уточняет Ксана. Как только наложили шов, она поднялась на ноги и отправилась к Капитано, докладывать про собственный промах. Не потому что Ксана обязали или призвали, а потому что так требовал долг. Заявить про провал до того, как на военный стол упадет черный конверт. Вымолить прощение? Благородно принять наказание? Или потому что соскучилась? — Да, вместо того, чтобы отдыхать и соблюдать постельный режим, — вздыхает Нина. — Солдатская тупость. Этого можно было избежать. Мир лопается, рассыпается осколками; Ксана отталкивает придвинутый стол, который падает и рассыпается таблетками. Нина нехотя приближается, чтобы убраться. Это ловушка. Выжидая подходящий момент, Ксана выпадает с постели. Медсестра не кричит, даже вздрагивает, когда оказывается вжатой в пол. — Тронешь меня, тебя повесят, — спокойно произносит Нина, когда Ксана заносит кулак. Голубые глаза затуманивает не страх, а усталость; серые же — жаркая, необузданная ярость. Бить, чтобы убивать. — Я не против, — вздыхает Ксана и опускает кулак на красивое лицо. Кровь летит брызгами; девушка бьет, пока под ладонями не раздается сладкий хруст. Ксана впивается пальцами в сломанный нос, готовясь рвануть, как оказывается поднятой в воздух. Так легко, будто она ничего не весит. — Ах. Узнала новости? — спрашивает Капитано, швыряя на кровать. Ксана не отвечает, громко и пронзительно рыдая. Горят сбитые костяшки и тянет шов; холодная перчатка задирает халат и проверяет не разошлись ли они. Злость сменяет стыд, а стыд — чудовищная печаль, и Ксана пронзительно всхлипывает, сворачиваясь в клубок; только для того, чтобы это сделать, приходится руками подтянуть ноги. Нина же держится за сломанный нос и медленно поднимается на ноги. Она открывает окровавленный рот, чтобы что-то сказать, но умолкает; только громко вздыхает. Скрипит дверь, и на затылок знакомо ложится тяжелая ладонь. Фаворитизм порождает насилие.