Часть 43

Эльвина очнулась резко, словно вынырнула из глубины тьмы. Воздух больничной палаты был тяжёлым, слишком чистым, с резким запахом антисептиков, который бил в нос. Свет казался неестественно ярким, и веки, опухшие от слёз и боли, не хотели подниматься. Она морщится. «Боже, здесь пахнет, как в аду. В аду с переизбытком хлорки.» Каждое движение отзывалось болью — тупой, жгучей, выматывающей. Всё тело казалось чужим: бинты стягивали кожу, терлись о раны, только начинавшие заживать. Где-то под грудной клеткой кололо с каждой попыткой вдохнуть глубже. Она попыталась пошевелить рукой — и тихо застонала. Мутные обрывки воспоминаний начали всплывать из глубин сознания. …тёмный подвал… цепи на запястьях… голос Натаниэля — нет, Нила — кричащий её имя…Отец...Ножи...Его мёртвое тело. Она всхлипнула, и слёзы покатились по щекам, смачивая подушку. — Лина?.. — голос был мягкий, обеспокоенный. Она с трудом повернула голову. В палату вошли Лисы. Первой— Дэн, как всегда сдержанная, но глаза выдавали, как она волновалась. За ней Мэтт с Элисон, немного растерянные, словно не знали, как к ней подступиться. Рене шла следом, крепко держа за руку Ники. Аарон, как обычно молчаливый. А за ними — Кевин. Его взгляд сразу нашёл её. Когда глаза Эльвины встретились с его, она будто на секунду забыла о боли. Слёзы навернулись вновь, но уже от облегчения. — А… Натаниэль?.. — спросила она с тревогой. — Где он? — Всё хорошо, — ответила Дэн, сделав шаг вперёд. — Он жив. Сейчас на допросе с Эндрю. Скоро приведут. Эльвина закрыла глаза. Это знание дало ей хоть какое-то успокоение, но тяжесть стыда всё равно давила. — Вам… не стоит быть здесь, — сказала она, слабо. — Не хочу, чтобы вы видели меня такой… — Прекрати, — мягко, но твёрдо сказала Дэн. — Ты одна из нас. И всегда была. — Нил всё рассказал, — тихо добавила Рене. — Почти всю правду. Мы знаем. Эльвина отвела взгляд, пытаясь спрятаться в подушку. Её лицо пылало от стыда. — Мы… всё это время… врали вам, — прошептала она. — Мы смотрели вам в глаза… и врали. — Он выбрал быть Нилом, — сказал Ники, садясь на край кровати. — Не Натаниэлем. Потому что хочет быть собой. — А теперь и ты можешь выбрать, — добавил он, мягко. — Эльвина… или Лина или, может, просто Босс? — подмигнул Ники. — Нам всё равно придётся тебя слушаться, так хоть имя будет. Кто ещё нами будет командовать? Кем ты хочешь быть? Она молчала. Мысли путались, но в глубине уже зреющее решение будто оформлялось в слова. — Лина… — сказала она почти шёпотом. — Я… больше не хочу жить в маске. — Тогда будь Линой, — сказал Кевин. Он подошёл к ней и аккуратно взял за руку. Эльвина посмотрела на него. Его глаза были полны нежности и боли — будто он хотел разделить её страдания, забрать часть боли себе. — Ты ведь злишься… — сказала она, глядя на него. Он качнул головой. — Я злюсь… но не на тебя. А на тех, кто заставил тебя бояться быть собой. Я просто… хочу, чтобы ты была жива. Щеки девушки предетельски покраснели. — И желательно — не с характером ехидного привидения. —Тихо продолжил Кевин. — Очень скучал по твоим подколкам. — Серьёзно? Я думала, ты от них страдал.—рассмеялась Лина. — Страдал. Но с удовольствием. Она впервые по-настоящему улыбнулась — слабо, устало, но искренне. — Спасибо… что пришли. — Конечно пришли, — буркнул Мэтт. — Ты думаешь, мы вот так отпустим тебя? Ты нам, между прочим, ещё должна торт. — Какой ещё торт? — хрипло переспросила Лина. — Победный. За выживание. Мы тут коллективно решили, что с тебя морковный. — Это ты решил, — отозвалась Элисон, закатывая глаза. — Никто не любит твой морковный торт, Мэтт. — И мы не собираемся уходить, — добавил Мэтт, улыбаясь. — Мы с тобой, Лина, — сказала Дэн, тронув её за плечо. — Всегда, — сказал Кевин, и его голос звучал как клятва. Лина сжала его руку чуть сильнее. И впервые с того проклятого подвала почувствовала, что у неё есть будущее. —И когда это Кевин Дэй стал таким сентиментальным? — Послышался насмехающийся голос Аарона. Лина коротко рассмеялась. —Ой, закрой рот, нахуй. — проворчал в ответ тот. — Я просто предупреждаю, — сказал Аарон. — Если он начнёт цитировать Блейка или, не дай бог, Ницше — кидай в него подушкой. — Брось, — тихо засмеялась Лина. — Подушка — это всё, что у меня сейчас в арсенале. — Тогда зови Элисон. У неё хватка, как у крокодила. По палате разлился хохот команды. Когда смех стих и разговоры начали затихать, команда по одному стала выходить из палаты. Дэн задержалась у двери, оглянулась, словно хотела что-то сказать, но лишь кивнула Лине с понимающей полуулыбкой. Рене подмигнула, а Ники послал воздушный поцелуй. Последним вышел Аарон, бросив: — Кричи, если он начнёт читать тебе стихи. Или сопли распускать. Убегай — не оглядывайся. — Иди уже, — хмыкнул Кевин, покачав головой. Аарон скрылся за дверью, оставив за собой лёгкий шорох шагов в коридоре. Осталась тишина. Мягкая, почти уютная. Только гул аппаратуры да частое, но постепенно выравнивающееся дыхание Лины. В комнату зашёл врач, за ним — женщина в форме. Полицейская. — Мисс Лэнг, — начала она, — мы бы хотели задать вам пару вопросов по поводу того, что произошло в заброшенном здании. Там были найдены следы борьбы, оружие, кровь. Вы можете что-то рассказать? Она перевела взгляд на Кевина. Тот встал, скрестив руки на груди, лицо — камень. — Пока она не оправится, никаких допросов, — коротко бросил он, и в его голосе сквозила сталь. — Пусть сначала начнёт нормально дышать. — Это стандартная процедура, — не уступала офицер. — Нам нужен её рассказ. Вы — не её адвокат. Кевин медленно подошёл ближе, не повышая голоса: — Но я тот, кто может вам сильно усложнить работу, если вы попытаетесь допросить раненую без адвоката и без разрешения врача. Женщина посмотрела на врача, тот пожал плечами: — Ей нужен покой. И обезболивающее. Придите завтра. Когда они вышли, он снова повернулся к ней. — Ты не обязана им ничего говорить. Ни им, ни нам. Пока не решишь, что готова. — Но они… — Забудь. Я разберусь. Кевин опустился обратно на стул у кровати. Он не спешил говорить — просто сидел, держа её за руку. Его пальцы были тёплыми и крепкими, но сейчас в их прикосновении была осторожность, как будто он боялся причинить ей боль, и одновременно — страх потерять, если ослабит хватку. — Ты можешь остаться, — сказала Лина наконец, не открывая глаз. — Если хочешь. — Не то чтобы у меня были другие планы, — тихо ответил он. Она приоткрыла глаза, повернулась к нему. Лицо было бледным, исхудавшим, но в глазах появилась жизнь. Та, что он боялся не увидеть. — Я всё ещё боюсь, — прошептала она. Он кивнул. — Имеешь право. После всего… Будет страшно ещё долго. Может, всегда. Но это не значит, что ты одна. — Иногда я… думаю, что если бы я просто умерла там, в подвале… было бы проще. Кевин сжал её руку чуть крепче. — Не говори так. Она посмотрела на него. В глазах не было жалости — только боль и понимание. — Я знаю, почему ты так думаешь. И я ни за что не буду винить тебя за эти мысли. Но ты здесь. И ты выбрала остаться. Это — уже храбрость. Он помолчал, затем тихо добавил: — А я… не хочу больше терять тебя. Ни как Эльвину, ни как Лину. Ни как кого-то, кто прячется. Я хочу знать тебя — настоящую. Пусть медленно, пусть по частям. Только не исчезай, ладно? Лина не ответила сразу. Она смотрела на него, словно пыталась запомнить каждую черту лица, каждое слово, которое он сказал. — Я не исчезну, — сказала она наконец. — Не для тебя. Он кивнул, опустив взгляд. Несколько секунд он просто сидел так, в молчании, а потом, почти не дыша, осторожно наклонился и приложил её ладонь к своей щеке. — Отдохни, — прошептал он. — Я посижу. Столько, сколько надо. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время — не потому что уставала от боли, а потому что чувствовала себя в безопасности. В комнате воцарилась тишина. Но это уже не была пустая, тревожная тишина больничной палаты. Это была тишина, в которой дышат надежда и жизнь. Кевин сидел молча, глядя на Лину. Её дыхание стало ровнее, взгляд — чуть мягче. Казалось, напряжение начинало отпускать. Но в нём всё ещё жила тяжесть. Что-то, что не давало покоя. Он провёл пальцами по её ладони, будто нащупывая слова. Наконец заговорил, негромко, будто боялся спугнуть её покой: — Знаешь… я часто вспоминал тот вечер. Перед тем, как тебя похитили. Она чуть повернула голову, не открывая глаз. — Когда ты поцеловала меня. А потом просто исчезла. Молчание стало острее, тише. Она открыла глаза — медленно, словно боялась того, что услышит дальше. — Я тогда не понял, что происходит, — продолжал он. — Просто думал: "Вот она. Вот наконец она — и всё будет по-другому." А потом… тебя не стало. Он посмотрел ей в глаза, и в них было не обвинение — только боль и искренность. — Я боялся, что этот поцелуй был прощанием. Или ложью. А хуже всего — что я поверил в него всерьёз. В тебя — всерьёз. Лина прикусила губу. Её рука дрогнула в его. — Это было не прощание, — сказала она, голосом хриплым, но твёрдым. — Я… я правда хотела. Тогда. Хотела быть с тобой. Но… мне казалось, что у меня больше нет права на что-то настоящее. Она опустила взгляд. Кевин кивнул. Он уже знал. Просто хотел услышать это от неё. — Тогда, — сказал он, — поцелуй был настоящим? Она посмотрела на него. Долго, молча. А потом слабо улыбнулась, почти незаметно. — Настоящим. Каждой клеткой. Кевин выдохнул — чуть дрожащим, облегчённым вздохом. И, склонившись ближе, тихо сказал: — Тогда, если ты не против… я хотел бы однажды, когда ты будешь готова… попросить ещё один. Она снова улыбнулась. Глаза её блестели от новых слёз — не от боли, а от чего-то гораздо более хрупкого и важного. — Обещаю, я дам тебе шанс. На поцелуй, не украденный страхом. Кевин сжал её руку, медленно, с теплом. И остался с ней — в этой тишине, в которой будущее, пусть ещё и зыбкое, уже начинало складываться из их голосов, взглядов и — когда-нибудь — нового поцелуя. —Я все думал , — вновь начал он, уже не глядя на неё, — Что с нами вообще происходит. Что ты значишь для меня. Она не ответила. — И понял. Мне плевать, кто ты и откуда. Не потому, что у нас “великая связь” или ты “настоящая любовь”, — он усмехнулся, горько. — Нет. Просто… ты моя. Я сам это выбрал. Это не романтика. Это факт. А когда кто-то трогает то, что моё — я ломаю. Без разницы, кто это. Понимаешь? Она кивнула. Медленно. — Это не то, что ты хочешь услышать, наверное. Но я не умею иначе. У меня нет красивых слов. — Зато ты умеешь пугать врачей и полицию, — пробормотала она слабо. Он усмехнулся: — Ну хоть что-то я делаю правильно. Больничная палата погрузилась в полумрак. Лина спала спокойно, впервые за долгое время без сжатых кулаков и тревожных подёргиваний. Её дыхание было ровным, веки дрожали — снились сны, но, кажется, не кошмары. Кевин сидел рядом, всё так же, как и прежде. Его рука лежала поверх её, тёплая, надёжная. Он не спал — просто смотрел на неё, будто боялся, что стоит отвернуться, и она исчезнет. Его лицо было спокойным, но под ним таилась вымотанная, сдерживаемая боль. Дверь открылась тихо, почти неслышно. В палату вошёл тренер Ваймак. За ним — Нил. Нил выглядел хуже, чем мог бы кто-то вынести без внутреннего сжатия. Всё лицо было в ссадинах и свежих рубцах, губа рассечена, под глазами — лиловые тени. Торс был стянут бинтами под больничной рубашкой, и он заметно хромал. Но взгляд был ясным. И сразу нашёл сестру. Он остановился у двери. Ваймак слегка подтолкнул его вперёд, но Нил колебался. Губы дрогнули, как будто он вот-вот заговорит, но не смог. — Заходи, — тихо сказал Ваймак. — Она спит. Но ты должен быть здесь. Кевин лишь кивнул в знак приветствия, не выпуская руки Лины. Нил медленно подошёл к кровати, сел напротив Кевина, глядя на сестру. Несколько мгновений он просто дышал, словно собирался с силами. Потом заговорил, голосом хриплым, надломленным. — Я думал, что потеряю её… — сказал он. — Каждый раз, когда они тащили её вниз, я... я пытался вырваться. Орал, царапал стены. Но всё, что я мог — это слушать. Он закрыл глаза, уткнулся в ладони. — Я слышал, как она кричала. Как звала меня. И я… я не мог ничего сделать. Ваймак положил руку ему на плечо. — Нил. Стоп. Это не ты виноват. — А кто? — прошептал он. — Я был рядом. Я слышал. И даже не знал, выживет ли она… Он с трудом посмотрел на неё. Его голос сорвался: — А потом он пришёл ко мне. Сказал: «Смотри, что с ней будет, если ты продолжишь притворяться». Он… он говорил это спокойно, будто это… воспитание. А я всё ещё звал его отцом. Господи… Он всхлипнул, но быстро сжал зубы. Слёзы не упали, только блеснули в уголках глаз. — Мне так жаль, Лина, — прошептал он. — Я тебя подвёл. Ваймак чуть наклонился вперёд. — Он сломал вас обоих. Целенаправленно. Это не твоя вина. Ты выжил, Нил. Она выжила. И теперь вы оба можете снова стать собой — не теми, кем он вас хотел сделать. Нил покачал головой. — Я мечтал выбраться. Ради неё. Но теперь я не знаю, как жить, зная, что видел всё это и не остановил. Кевин, до сих пор молчавший, вдруг сказал негромко, глухо: — Она уже простила тебя. Нил поднял глаза. Его взгляд встретился с Кевином. Не было вражды — только усталость и невыносимая вина. — Ты уверен? Кевин кивнул. — Если бы нет — она бы не спала сейчас вот так. Спокойно. Без ужаса. Она знает, что ты сделал всё, что мог. А теперь вы оба здесь. Живы. Это уже больше, чем он вам хотел оставить. Наступила долгая тишина. Ваймак отошёл к окну, сцепив руки за спиной. Нил медленно протянул руку и коснулся покрывала возле её плеча, не решаясь коснуться её самой. — Я больше не хочу быть тенью, — прошептал он. — Не хочу снова быть его отражением. Кевин взглянул на него. — Тогда стань братом. Нил выдохнул. Глубоко, будто с него сняли цепь, пусть одну, но тяжёлую. — Спасибо… — тихо сказал он, не то Кевину, не то Ваймаку, не то самой Лине. — За то, что её не бросили. Ваймак повернулся, смотрел на них обоих. — Она сильнее, чем вы думаете. И вы тоже. Но даже сильным нужна помощь. И вы будете учиться просить её. Вместе. Нил кивнул. Потом — к самому себе — добавил: — Я больше не оставлю её одну. И в этом не было клятвы. Это было обещание крови. За окном начинало светать — небо над больничным крылом стало светло-серым, с первыми признаками рассвета. Этот свет ещё не прогонял тьму, но уже пробивал в ней трещины. Кевин смотрел на это, всё ещё держа руку Лины. Он чувствовал, как она чуть сжимается в его ладони во сне, как её дыхание становится глубже. И впервые позволил себе подумать — не о прошлом, не о боли, а о будущем. Медленно, неловко, но он всё же поверил — они могут выкарабкаться. Вместе. — Когда она проснётся, — тихо сказал он, не поворачивая головы, — дайте ей время. Не спрашивайте, что дальше. Не толкайте к решению. Нил кивнул. Его лицо было усталым, но спокойнее, чем прежде. — Она когда-то спасла меня, даже не зная. Просто… поверила в меня. А теперь я должен научиться делать то же самое. Кевин повернулся к нему, впервые с лёгкой, но искренней полуулыбкой. — Тогда начнём с того, чтобы просто быть рядом. Он наклонился ближе, прошептал: — Прости меня, сестрёнка. Я не смог защитить тебя тогда… но теперь я буду рядом. Всегда. Он откинулся назад, прикрыв глаза. Наконец, можно было просто сидеть. Без угроз. Без страха. Кевин посмотрел на него. И, не повышая голоса, сказал: — Знаешь, ты даже не такой уж ублюдок, как я думал. Нил фыркнул, устало усмехнувшись: — А ты даже не такой деревянный, как все говорят. — Не обольщайся, — буркнул Кевин. — Я всё ещё тебя недолюбливаю. — Идёт. Пока ты с ней — мне всё равно. В этот момент Лина чуть зашевелилась. Она не проснулась — нет — но её лицо исказилось на секунду, будто память снова пыталась пробиться сквозь сон. Кевин быстро сжал её пальцы, шепча: — Всё хорошо. Ты не там. Ты здесь. Сон её снова стал ровным. Нил смотрел, не дыша. Потом сказал: — Ты любишь её, да? Кевин не сразу ответил. Не из-за сомнений — наоборот. Он просто подбирал слова, чтобы не сорвать их сгоряча. — Я люблю её так, как человек может любить что-то, что помогает ему помнить, кем он хочет быть. Она настоящая. Даже когда боится. Даже когда рушится. В этом — больше силы, чем в любом из нас на поле. Она — моя. Нил смотрел на него внимательно, изучающе, но в его глазах не было ни ревности, ни опасений — только уважение. Он слегка кивнул. — Тогда… береги её. Кевин посмотрел ему в глаза. — До последнего. В дверях появился Мэтт — выглядел так, будто не спал всю ночь. Он заглянул внутрь и, не нарушая тишины, спросил: — Можно? Кевин кивнул, и Мэтт вошёл, сжимая в руках стаканчик с тёплым кофе. — Всем нужен отдых, — сказал он, протягивая Нилу один стакан. — Особенно тебе. Нил взял стакан и тихо сказал: — Спасибо. За всё. Мэтт хлопнул его по плечу. — Мы же команда. Даже если мир сходит с ума — кто-то должен держать строй. Снова наступила тишина. Не гнетущая — тихая, спокойная. Как тишина перед новым днём. Ваймак незаметно вышел, оставив троих рядом с Линой. Кевин ещё раз взглянул на неё, и прошептал: — Доброе утро, Лина. Мы рядом. Она не проснулась. Но на её лице дрогнула едва заметная улыбка. **** Когда Лина проснулась снова, в палате было темно. Свет приглушён, за окном моросил дождь, и шум капель был почти убаюкивающим. Кевин спал, опустив голову на край кровати, уткнувшись в её руку. Она осторожно пошевелилась, чтобы не разбудить его, но боль в боку тут же напомнила — тело ещё не прощает. Она зажмурилась. И позволила себе побыть одной. Наедине с собой. Без чужих глаз. Внутри было пусто. Или, точнее, слишком много всего — как мусорное ведро, забитое до краёв, гниющее, переливающееся через край. Боль, злость, стыд, ненависть. К себе. К нему. К ним всем. Она посмотрела на брата. Он спал в кресле у окна. Тоже остался. Конечно. Когда-то она верила. Что если ты стараешься — тебя заметят. Если молчишь — пощадят. Если любишь — не предадут. А потом она сидела на бетоне, с выбитым плечом и сломанной губой, слушала, как отец хрипло объясняет, что «это не жестокость, а обучение». А потом снова. И снова. И снова. И каждый раз она думала: «Вот сейчас — я сломаюсь. Сейчас — я исчезну.» Но не исчезала. А теперь вот лежит. Вся в бинтах, вся в швах. И все вокруг говорят, что она «молодец», «герой», «сильная». Сильная? Какого хрена? Это была не сила — это было упрямство. Смертельное, тупое упрямство. Она просто не умерла. Это всё. Она посмотрела на Кевина. Его пальцы по-прежнему сжимали её запястье. Слишком бережно. Как будто она фарфоровая кукла. Лина тихо выдохнула. Потом громче. — Я не кукла, — сказала она вслух. — Не надо меня так держать. Не надо меня так жалеть. Кевин поднял голову, сонно моргнул. — Лина?.. Всё в порядке? — Нет, блядь, не в порядке, — отрезала она. Голос хриплый, но злой. И настоящий. Он сел ровнее. — Что случилось? — Случилось? — она посмотрела на него и рассмеялась, глухо, безрадостно. — Всё случилось. Меня пытали, Кевин. Я убила человека. Своего отца. Своего собственного отца. В лицо. С ножом. Не из-за долга, не чтобы кого-то спасти. Я просто хотела, чтобы он больше никогда не говорил. Никогда не дышал. Никогда не смотрел. Потому что я ненавидела его. До кончиков пальцев. Кевин молчал. Только смотрел. Без испуга. Без отвращения. — Тебе страшно? — спросила она, чуть насмешливо. — Вот она, настоящая я. Не босс. Не жертва. Не героиня. Убийца. Разломанная до корня. Блядь, я сама себе противна. — Нет, — ответил он тихо. — Мне не страшно. — Врёшь. Просто боишься признать. Я — не девочка, которую ты хотел спасти. Я — не кто-то, за кого стоит держаться. Я… Он наклонился ближе. Его голос был спокойным, без нотки жалости: — А я тебя не спасаю. Я просто рядом. И мне всё равно, сколько во мне страха. Главное — ты не одна. Она зажмурилась. Молчала. Слёзы — нет, не слёзы. Только напряжение, которое больше некуда было девать. — Я хочу, чтобы это значило что-то, — прошептала она. — Всё это. Боль, выбор, выживание. Я хочу, чтобы это было не просто выживанием. Чтобы я не просто лежала здесь как мешок мяса и не ждала, когда мне снова скажут, кем быть. — Тогда не жди, — ответил он. — Говори. Делай. Кричи, если надо. Ломай, если хочешь. Я не уйду. Она посмотрела на него. В глазах — не свет. В глазах — выжженная земля. — Я сожгу всё, Кевин. Всё, что напоминало о нём. Всё, что он оставил. Внутри меня — особенно. Если надо — и себя сожгу. Я больше не хочу быть его тенью. Никогда. — Тогда начинай, — сказал он. — Я буду рядом. Держать ведро с бензином, если надо. Она усмехнулась. Это была не добрая усмешка. Но она была её. — Чёрт. Ты и правда странный. Остался. — Потому что ты тоже осталась, — просто сказал он. Она отвернулась. И прошептала в тишину: — Тогда смотри, Кевин. Смотри, как я сгораю. А потом — заново вырастаю. Но уже не той, что была. А той, кто больше не боится собственной ярости. —Смотрю, —только и ответил он. **** Палата была тиха. Свет тусклый, мягкий, как будто и он боялся потревожить Лину. Аппарат рядом с кроватью мерно щёлкал, отсчитывая капли из капельницы. Кевин сидел рядом, локтем облокотившись на край койки, взгляд прикован к её лицу. Лина шевельнулась, приоткрыла глаза. — Ты всё ещё тут, — хрипло прошептала. — Я не уйду, — ответил он, чуть наклонившись. — Обещал же. Она помолчала, потом, словно набравшись смелости, прошептала: — Ложись рядом… Пожалуйста. Кевин замер, посмотрел на неё внимательно — и, не колеблясь, встал. Скинул куртку, неуклюже забрался на узкую койку, стараясь не задеть провода и трубки. Осторожно обнял её одной рукой, другой подложил под голову. Лина устроилась у него на груди, уткнувшись носом в футболку. Он склонился и поцеловал её в макушку. — У тебя волосы пахнут лекарствами, — пробормотал с улыбкой. — Романтично, — усмехнулась она слабо. — Очень. Особенно в сочетании с больничной пижамой. Она фыркнула, чуть отстранилась и посмотрела ему в лицо. — Я выгляжу совсем ужасно, да? Кевин нахмурился, будто это был глупейший вопрос на свете. — Ты прекраснее всех, кого я когда-либо видел. Она закатила глаза и толкнула его локтем в бок. — Лжец. — Может быть, — сказал он, — но правдивый. Они оба рассмеялись. Тихо, устало — но от сердца. Лина уткнулась обратно в его грудь, а он вновь прижал её ближе, губами коснувшись волос. —Ты же понимаешь, что я не смогу выйти на поле? — спросила девушка. —Думаешь я совсем дурак? — усмехнулся Кевин. —Ну может быть. —рассмеялась она. —Тебе лежать здесь как минимум неделю, а потом ещё отходить недели три. —Черт, как долго! —вздохнула Лина. Послышался тихий смешок. —Заметила? — хмыкнул Кевин. —У тебя из-за больницы перепады настроения. Буквально недавно ты была демон во плоти, а сейчас снова другая. —Хочешь сказать я ненормальная? — она прищурилась. —Спи уже, — упрекнул Дэй. Минуты шли. Тишина уже не давила. Она была тёплой. Живой. Вскоре Лина уснула. Кевин — следом.