Часть 42

Эльвина очнулась медленно, будто поднимаясь со дна ледяного озера. Воздух был затхлым, тяжелым, пропитанным железом и плесенью. Первое, что она почувствовала — это тупая, нарастающая боль в затылке, а затем — сырость под спиной. Пол под ней был каменным, шершавым, словно исписанным невидимыми надписями, покрытым чьими-то застарелыми следами, напоминающими кровь. Глаза с трудом фокусировались. Перед ней — тусклый свет лампы под потолком, обвившейся ржавыми цепями. Свет колебался, как дыхание, и в этом мерцании стены подвала казались живыми — скребущими, дышащими. Она попыталась пошевелиться — и тут же почувствовала: руки скованы за спиной. Металл врезался в кожу. Ноги тоже были стянуты. Всё тело ныло. Но холод, страх и запах сырой плоти вытеснили боль. — Наконец-то... — голос. Низкий, знакомый, будто пропущенный через ржавые гвозди. Из тени вышел он. Её отец. Высокий, в джинсах и черной рубашке. Лицо — почти неузнаваемое. Глаза — бездонные, тусклые, с затаенной холодной яростью. Его губы скривились в том, что когда-то было улыбкой, но теперь больше напоминало волчий оскал. Он присел перед ней на корточки, положив голову набок, словно изучая насекомое, прибитое к стеклу. — Ты всё-таки выбрала её. Свою слабую, дрожащую мать. — Он говорил медленно, как будто смакуя каждое слово. — Убежала с ней. И с этим... жалким мальчишкой. С Натаниэлем. — Последнее имя он почти выплюнул, как проклятие. —Жалкий здесь только ты. — с ненавистью в глазах произнесла она. Отец вновь оскалился и Эльвина отвела взгляд, но он схватил её за подбородок, резко, со злобной нежностью. — А я ведь верил в тебя. Ты — моя кровь. Ты могла быть величайшей из всех. А ты? Предала. Отвернулась. Против собственного отца... —Ты себя отцом называешь? —горько усмехнулась Эльвина. Она дернулась, и только тогда поняла, что в комнате они одни. — Нил... — прошептала она. Глаза метались по помещению. Но его не было. — Где он?! —Его имя Натаниэль. — строго поправил её он. —Мне плевать. — сквозь зубы процедила она. Натан рассмеялся. Долго, хрипло, будто у него в груди ползли змеи. — Ты всё ещё цепляешься за него. А он даже не очнулся еще. Жалкий ребёнок. А ты — ты всегда была сильнее. Твоя сила — в тьме. Я чувствовал это. Я лелеял это. Я кормил её в тебе. А ты… ушла. Он выпрямился и подошёл к массивному столу в углу. Дерево было потемневшим, иссечённым резцами и пятнами, которые не смывались. Со стола он взял что-то обёрнутое в чёрную ткань. — Знаешь, дочь, — начал Мясник снова, — у всех в семье бывают споры. У нас — своё решение споров. Он развернул ткань. Там были инструменты. Некоторые — хирургические. Некоторые — самодельные. Лезвия, зажимы, иглы, ножи. И что-то, похожее на металлический жгут, с зазубринами. Эльвина задрожала. Волна паники накрыла её с головой. Но показывать этого она не собиралась. —Давно ты перешел на мелкое оружие? — усмешка искривила её рот. Он молча подошёл к ней вплотную. Спокойно. Без спешки. — Первая ложь, которую мы устраним, — это твоя иллюзия свободы. Он вонзил иглу под её ноготь. Медленно. Вдавливая. Пока не показалась кровь. Эльвина вскрикнула. Отчаяние в ней сменилось первобытным ужасом. Она билась в цепях, ощущая, как металл разрывает кожу, но всё было бесполезно. — Боль — это правда, — прошептал он. — Всё остальное — ложь. Твои убеждения, твоя жалость, твоя мать. Всё это — пепел. Но боль... Она останется с тобой. И сделает тебя настоящей. — Ты, должно быть, гордишься собой, папочка, — процедила сквозь зубы. — С каждым новым ожогом ты ближе к просветлению? Он не останавливался. Он водил лезвием по её коже, вырезая тонкие, изощрённые узоры. На её плече, на бедре. Он что-то шептал при этом — слова на языке, которого она не знала, но который пробуждал в ней ужас до тошноты. Она начала кричать, сначала сдержанно, потом всё громче, пока крик не превратился в истеричный вопль. Он засовывал ей в рот кляп, когда крики становились слишком громкими. Обжигал её кожу. Прикладывал стекло к ранам. Говорил, что это "очищение". Что каждая капля боли — это путь к искуплению. Её тело теряло границы. Осталась только боль. Она пыталась вспомнить лицо матери, Натаниэля, Лисы, дом... Но всё это было как за пеленой. Всё исчезало. Только он — он был здесь. Единственный, кто не давал забыться. — Всё ещё молчишь?—прохрипела она. —Говори со мной, ты же это любишь. — Я просто жду, когда ты устанешь. Или сдохнешь. Второе предпочтительнее. Он ударил её. Сильно. Но Эльвина не дернулась. Только усмехнулась сквозь кровь. Но где-то глубоко внутри что-то не ломалось. Не гасло. Она не умоляла. Не просила. Он хотел, чтобы она сломалась — полностью. А она, как могла, держалась. Хоть и знала, что ад только начинается. Он посмотрел на неё в конце, когда она уже почти потеряла сознание. Присел, погладил её по щеке — ласково, как отец. — Видишь, ты не такая уж и слабая. Всё-таки... моя дочь. И ушёл. Свет остался. А с ним — тишина. Жуткая, наполненная дыханием боли. Она почти провалилась в забытьё, когда скрипнула дверь. Металлический звук, как лезвие по стеклу. Свет качнулся. Он вернулся. И не один. Отец шагал спокойно, за шкирку волоча что-то... кого-то. Натаниэль. Эльвина дернулась в цепях, до боли, до мяса, почти вывихнув плечо — но глаза не отрывались от брата. Его ноги волочились, как у куклы. Волосы спутаны, лицо залито кровью и грязью. Он был полуголым, худым, с ожогами и рваными ранами на груди и боках. Глаза — полуприкрытые, затуманенные. Он был в сознании, но словно проваливался куда-то внутри себя. Она закричала — или попыталась. Из горла вырвался сдавленный хрип. Горло было воспалено, пересохло от криков. Отец бросил Натаниэля на пол рядом с ней, словно выброшенный мусор. — Ты хотела его увидеть? — Его голос был мёртвым. Без эмоций. — Смотри. Натаниэль что-то прошептал. Или, может быть, просто вздохнул. Пальцы его дрогнули. Живой. Пока ещё живой. Отец подошёл ближе и заговорил тихо, вкрадчиво: — Лола — мастер своего дела. Она берёт лишь то, что ей нужно. Оставляет оболочку. Мне нужна была его боль. А теперь... — Он повернулся к Эльвине. — Теперь нужна твоя. Истинная. Та, которую ты скрываешь. Эльвина смотрела на брата и почувствовала, как в ней что-то рушится, что-то важное — не сила, не воля... что-то более древнее. Что-то, что кричало: «Защити его». Слёзы текли по лицу. Не от боли. От бессилия. Она не позволяла себе плакать перед отцом. Никогда. Но сейчас — не ради себя. Ради брата. — Отпусти его... — прохрипела она, срывая голос до крови. — Я сделаю всё, что хочешь. Только его не трогай. Мясник улыбнулся. Добротно. Как будто она рассказала хорошую шутку. — Поздно. Он достал что-то из кармана. Маленький, узкий нож. Блестящий. Натан опустился к Натаниэлю. —Я перережу ему сухожилья, чтобы больше не смел убегать. И тогда Эльвина рванулась. Все мышцы взвыли от боли. Цепь натянулась, но не оборвалась. Она изогнулась, вывела руку из фиксации. Сустав хрустнул, но она не почувствовала — только гнев. Только ярость. Она ударила отца ногой. Точнее — извернулась так, что острый край сломанного браслета на щиколотке глубоко вошёл ему в бедро, когда он приблизился. Глухой, влажный хруст. Рёв. Натан пошатнулся, инстинктивно отступил. Из раны хлынула тёмная, густая кровь. Он рухнул на колени, рыча от боли. Схватился за ногу. — Мерзкая сука… — прошипел он, бледнея. Эльвина запыхалась, в глазах мелькали искры. Она смотрела на него с ненавистью — впервые в жизни без страха. На полу корчился не бог. Не палач. Просто человек. Кусок мяса. Натан вновь ударил её. Молча. Изо всей силы, кулаком в висок. Мир сжался, пошёл кругами. Когда сознание затуманилось, она почувствовала, как он прижимает её голову к стене. Как-то по-другому. Как зверь, который понял, что его ранили. — Ты... не понимаешь, что сделала. — Голос дрожал от ярости. В нём впервые было нечто похожее на страх. — Я дал тебе всё. А ты хочешь убить меня? —Что ты мне дал? — прокричала она. —Что?! Он схватил её за подбородок, почти ломая кости, и прошипел: — Я покажу тебе, на что способен монстр, которого ты отвергла. Он не убил её. Нет. Он хотел, чтобы она видела. Чтобы жила. Чтобы знала, что каждая капля сопротивления будет караться не смертью — а продолжением жизни. Пытки стали другими. Жестче. Холоднее. Как будто он перестал видеть в ней дочь — и увидел только предателя. Он ушёл, оставив их вдвоём — брата и сестру, лежащих в крови, грязи и страхе. Тишина вновь опустилась, как саван. Он вернулся с перевязанным бедром. Ткань была промокшей от крови, но шаг его был твёрдым, взгляд — безумным. Он закрыл за собой дверь, медленно, с ледяным спокойствием. И в этом спокойствии было куда больше ужаса, чем в крике. Он обошёл Натаниэля стороной, как будто тот уже стал чем-то неважным. Просто объектом. Отработанным. Все инструменты лежали на столе. Он выбрал скальпель. Тонкий, заточенный до прозрачности. Он не говорил ничего. Сначала. Он просто подошёл к ней — и провёл лезвием по внутренней стороне бедра. Медленно. До кости. Как художник, наносящий первую линию на чистый холст. Эльвина дернулась, пронзительно закричала. Она не хотела — клялась себе, что не закричит — но голос сам вырвался, как зверь из клетки. Кровь стекала по ноге. Он смотрел на это с восхищением. — Видишь, — прошептал он, — как просто быть настоящей. Без масок. Без морали. Без любви. Только боль. Только ты. Только правда. —Пошел ты к черту. — прошипел Эльвина, выплевывая кровь ему на ноги. Он продолжал. —Раз ты так боишься, что дотронуться до твоей кожи, так давай от неё избавимся. Полосы появлялись одна за другой. На спине. На плечах. Он сдирал кожу, как бы вскрывая её, вытаскивая «лживое» снаружи. Пальцами отрывал тонкие лоскуты, наблюдая за тем, как ткань сопротивляется, но всё равно поддаётся. Она кусала губы до крови. Молилась, чтобы потерять сознание. Но не могла. Каждый вдох был криком. Каждый выдох — стоном.Но она всё ещё держалась. Стискивала зубы. Смех рвался из горла, горький, словно яд. — Думаешь, сломишь меня? — прошептала она. — Ты меня создал. Забыл? Рядом, на полу, Натаниэль зашевелился. Он начал всхлипывать. Потом — кричать. Без слов, как ребёнок, не способный понять, что происходит. — Хочешь прекратить? — Отец склонился к ней. Его лицо было залито потом, глаза горели. — Просто убей его. Сейчас. Я дам тебе нож. Сама. Только один раз. Одно движение. И всё закончится. Он бросил нож ей к ногам. — Убей слабого. Останься сильной. Моей. Она посмотрела на брата. И только покачала головой. Тихо, еле заметно. — Нет. Он взревел, как зверь, как раненый волк, лишённый добычи. Выхватил нож — и воткнул ей в плечо. — Тогда страдай. Он вновь начал резать. Не спеша. С одержимостью хирурга и садиста в одном лице. Он прорезал кожу вдоль позвоночника. Разрезал ладони. Под ногтями. Он вкручивал туда металлические иглы, чтобы закрепить каждую ошибку. Каждое «нет». Эльвина кричала. До хрипа. До рвоты. До того момента, когда голос оборвался — осталась только тишина, срываемая её дыханием, похожим на хрип умирающего зверя. Натаниэль метался на полу, заклиная, умоляя. Он звал её по имени, стучал кулаками по каменному полу, пока не содрал кожу с костяшек. И тогда... Резкий треск. Взрыв двери. Стук ботинок. Кто-то ворвался. Всё случилось за секунду. Крики. Выстрел. Металл упал на пол. Мужской голос, командный, яростный: — Отойти от неё! Сейчас же! Отец обернулся. Его лицо в момент стало звериным — челюсть в бешенстве, глаза налились кровью. Он бросился вперёд, с ножом в руке — но был отброшен выстрелом. Эльвина из последних сил раскрыла глаза. В центре подвала под прицелом четырех стволов на коленях стоял Натан. Он начал было подниматься, но его ткнули назад прикладом винтовки. Мясник глухо выругался. Один из людей, охранявших выход, негромко свистнул, и в коридоре послышались отдаленные шаги. Дядя Стюарт.На исполненную ненависти гримасу Мясника Стюарт ответил ледяным взглядом и уже начал поднимать пистолет, но в этот момент стоявшая рядом женщина перехватила его руку и подбородком указала в сторону Натаниэля и Эльвины. Стюарт проследил за ней глазами, и его холодная ярость на миг сменилась удивлением. – Черт возьми… что здесь.. ?—Договорить он не успел, заметив состояние девушки он с ужасом обернулся к той женщине. —Скорую ей, срочно! На её теле не осталось ни единого целого места. Крупные участки кожи были с неё буквально содраны — мясо дышало открытым адом, а то, что ещё держалось, было изрезано, исполосовано, изуродовано до неузнаваемости. Отец добился своего: он снял с неё шкуру. Не метафорически — по-настоящему. Варварски. Методично. С одержимостью человека, который всегда считал, что любовь — это боль. —Где Мэри? — Но они молчали. Лицо Стюарта исказилось: мимолетный проблеск надежды померк. – Отвернитесь, – приказал он. – Сейчас все закончится. – Да как ты смеешь, – в бешенстве зарычал Натан, – врываться ко мне и убивать моих людей! Ты пошел против Мориямы. Считай, ты уже покойник. У тебя нет права… Стюарт не дал ему договорить. Натан дернулся – две пули пробили его грудь. Натаниэль расширенными от изумления глазами смотрел, как из отцовского рта потекла кровь – сперва брызнула струйкой, затем хлынула вниз, заливая рубашку и джинсы. Натан начал заваливаться назад. Его труп с влажным стуком упал на пол. Брат повернулся к Эльвине и с ужасом обнаружил, что она смотрит на это с наслаждением. Перехватив его взгляд девушка измученно улыбнулась и свалилась на пол. Натаниэль трясущейся рукой зажал рот, сверху накрыл ее второй ладонью, но хриплый вой все равно прорвался наружу. – Я велел не смотреть, – сказал Стюарт. В комнату ворвались врачи — в белых халатах, в масках, с тёмными пятнами ужаса в глазах. Воздух дрожал от запаха крови и жжёной плоти. Один из них, не сдержавшись, отвернулся, но остальные сработали чётко: к Эльвине бросились мгновенно. Вскоре её бережно поднимали, несмотря на окровавленные бинты и обожжённую кожу, и укладывали на носилки. — С-стойте… — прохрипела она, будто соскребая голос из самых глубин боли. Они остановились. Обернулись. Сквозь покачивающийся свет ламп она увидела его — изувеченное, неподвижное тело отца. Глаза стеклянные, рот чуть приоткрыт. Лицо застыло в последнем выражении не ярости, не страха — а пустоты. Она опустила взгляд, с трудом подняла дрожащую руку, покрытую кровью. Её пальцы сжали маленький, тонкий нож, что ей кто-то сунул в руки — или она подобрала сама, забыв, как. Каждое движение отзывалось невыносимой болью. С усилием — всей волей, оставшейся у неё, — она сползла с носилок и подошла к телу отца. На мгновение задержалась над ним, смотрела в его безжизненные глаза. Её дыхание стало частым, поверхностным. Без крика, без слов — она занесла нож. Медленно, будто сквозь воду, вонзила его в его грудь снова. И снова. И снова. Не потому, что он ещё жил. Не потому, что нужно было убедиться. А потому что это было последнее, что ещё держало её в этом теле, в этом мире. Последнее, что оставалось — сделать. Один из врачей бросился к ней, но женщина, что стояла рядом со Стюартом, остановила его жестом. — Дай ей закончить, — тихо сказала она. — Это нужно не ему. Это нужно ей. Кровь хлестала из раны отца, будто даже мёртвое тело пыталось отринуть прикосновение дочери. Но она не остановилась, пока силы не оставили её совсем. Пока нож не выпал из пальцев. Пока тело не обмякло, оседая на пол рядом с трупом. Лицо её было в слезах, в крови, в боли — но глаза были ясны. — Всё, — прошептала она. — Теперь... всё. В этот раз её не подняли сразу. Женщина подошла первой — опустилась рядом, обняла её аккуратно, осторожно, словно испуганное животное, прижимая к себе. И только тогда Эльвина разрыдалась. Не от боли. Не от страха. А потому что наконец-то — можно было. Потому что он мёртв. Потому что брат жив. Потому что она — жива. Стюарт отвёл взгляд, стиснув зубы. Он знал: впереди — месяцы, годы, жизнь, в которой ей придётся выучиться жить заново. С телом, полным шрамов. С сердцем, расколотым, но не сломленным. С памятью, которая будет возвращаться в самых тихих ночах. Но он также знал — она выжила. И это значило: она победила. Врачи подхватили её, когда она уже не могла стоять. Словно вырубилось что-то внутри. Последняя искра. Натаниэль остался в углу. Его не тронули. Он стоял, выпрямившись, весь в порезах, с лицом, обезображенным страхом и бессилием. Он видел, как её унесли. Как она исчезла за дверью, окружённая белым, как смерть, светом. И он ничего не сделал. Не смог. Он просто стоял. Слёзы катились по щекам, но он их не чувствовал. Все закончилось.