Часть 1. «Жертва русского мира».

31 июля 1981 года

Альбус Дамблдор мертв. Этим заголовком пестрили первые полосы всех газет магической Британии. Скоро весть пройдет по всему земному шару, и каждый волшебник на свете будет знать ее. Будет знать ту, кто умертвил величайшего волшебника современности.

***

— Твоя задача — сделать, что велено, — хватаю глупую девку за шею, будучи почти на голову ниже. Она смотрит с испугом. Учащенное дыхание и подрагивающие ресницы. Венка на шее вздувается, приятно массируя большой палец, что лежит прямо на ней. Ни с чем не сравнимо. Просто прекрасно. Лучшее на свете чувство. Нравится видеть страх в чужих глазах. Чувствовать этот страх. Упиваться им. — Д-да, — у нее подрагивает голос. Пытается откашляться. Дура. Не люблю таких. Хочется высказать вслух все, что о ней думаю. Самоутвердиться за счет слабенькой дрожащей идиотки, облив ее грязью с ног до головы. Тени пляшут в мягком тусклом свете, отбрасываемом свечами. Пламя колышется от одного только на него взгляда. Пахнет затхлостью и плесенью. И тихо. Слишком тихо. — Тогда закрой рот и делай. Иначе за каким хуем я тоскалась в эту обветшалую халупу к бабке-сатанистке. Девка дрожащими руками вынимает из рюкзака все необходимое: листок бумаги, мел, пузырек и кошака за шкирку. Ее губы мелко дрожат, движения неаккуратные, рваные, нескладные. Кот шипит, дергается. И падает на пол. Тут же бежит в сторону выхода. Девчонка прикрывает руками рот и бросается за ним. Опрокидывая свечу и роняя из рук все, что держала. Матерясь под нос, хватаю животное за хвост, тяну на себя, приподнимаю за шкирку. — Пошла вон, — почти прошипела. Девочка испуганно юркает в дверь, прикрывая ту скрипучую, до омерзения раздражающую за собой, — Бесполезное создание, — кидаю ей вслед скорее собственного удовлетворения ради, да и, уверена, она уже так далеко, что не слышит. Срываться на других людях так приятно. Рисую пентаграмму на полу. Посадила несколько заноз за эти пару минут, теперь руки саднит. Еще и зуб заболел так не вовремя. Бесит абсолютно все. Кошка, которую все это время держу в руках, протяжно мяукает. Пытается вызвать жалость. Плачет по-кошачьи. Тупое создание. Я не сожалею. Не умею. Русская дурка — самое страшное, что может произойти с десятилетней девочкой, у которой нет отца, одна только мать, бухающая изопропил (потому что он дешевле) и пускающая по вене отходы производства хмурого, а по праздникам колющаяся винтом. Как влияют алкоголь и наркотики на плод беременной женщины? Самым что ни на есть прямым образом. Я — прямое тому доказательство, экспонат, жертва русского мира. Русская дурка — самое страшное, что могло произойти с десятилетней девочкой, которой нужно было выдумывать друзей, чтобы поговорить хоть с кем-то. Которая видела маленьких человечков, что копошились в углах комнат, как тараканы. Они тоже иногда с ней говорили. Но чаще напевали в один голос, как церковный хор, что девочка скоро сдохнет. Серые больничные стены провинциального дурдома — единственное, что я видела с десяти до двенадцати, а потом Кира (так звали мою подругу) перестала приходить. Я думала, что она кинула меня, я стала не интересна, но потом заметила, как радуются взрослые моему последовательному исцелению. Мой лечащий врач — Андрей Григорьевич, специализирующийся на наркоманах и «белочниках» (так он называл подверженных алкогольному делирию), ставший мне почти отцом — стал приходить все реже и реже. Я видела, как он разговаривает с другими девочками из моего отделения. Почему не со мной? Он тоже бросил меня? Между вязками и многодневным сном из-за нейролептиков мне разрешали видеться с матерью, лежащей во взрослом отделении. Обычно она спала. Иногда разговаривала, но в основном несла хуйню. Говорила, что у меня на плечах сидят воробьи. Иногда постукивала по батареям, изгоняя чертиков. Я быстро поняла, что она тоже белочница. После таких встреч я обычно долго сидела на кровати, смотря на человечков в углу. К ежедневным завываниям о собственной смерти быстро привыкаешь. Я пыталась разговаривать с ними, но те упорно пели множеством голосов. Звенящих, кряхтящих, орущих, сливающихся в одну тупую мелодию. Пыталась поговорить с Кирой, но та приходила лишь тогда, когда хотела сама. Но вскоре и человечки-таракашки перестали появляться по углам. Однажды их не было три дня подряд. Я даже соскучилась по их пению. Тишина была непривычной и противной. А когда они совсем перестали приходить, я перестала спать. Невероятно сложно засыпать в тишине после нескольких месяцев сна под аккомпанемент подражателей церковного хора. С новой проблемой — бессонницей — боролись топорно, но радикально. Накачивали нейролептиками. Сонапакс, кветиапин, феназепам — мои близкие спутники и по сей день. Но в последнее время все куда проще. После препаратов я обычно спала сутками. С того времени своего психиатра я больше не видела. Пару раз приходила незнакомая тетка, похожая на бабу-самовар, осматривала, задавала идиотские вопросы и отправляла обратно в палату. А спустя еще несколько месяцев меня отпустили. Но уже в детдом. Про судьбу матери не сказали ни слова. Просто выгнали. Отвезли собрать вещи и привезли в это сомнительное заведение. С того момента началась размеренная и спокойная жизнь детдомовской, как нарекли меня одноклассники в школе для проблемных детей. Из дурдома у меня много историй, которые пока некому рассказывать. Но скоро все будет по-другому. — Ай, сволочь, — кошак, почувствовав, что я ослабила хватку, чертив круг, впился в палец. Из последних сил, видимо, понимая, что это его последний шанс на побег. Я выдернула свой палец, сжимая животное покрепче. Ударить — рука не поднялась. Все таки, видимо, не достаточно сильная. Это расстраивает. По пальцу стекает капелька крови, оставляет дорожку и готовится упасть на джинсы. Прикасаюсь теплым шершавым языком к пальцу, слизывая кровь. Провожу еще разок, чтобы убрать и подтек. Сидя в центре круга с котом в одной руке, пузырьком и листом бумаги — в другой, предвкушаю будущее. Светлое. В моем понимании. «Армагеддон! Конец света!» — будут орать человечки с волшебными палочками. Множеством голосов. Почти так же, как завывали те человечки в углу. Жмурюсь от предвкушения. Они будут страдать. Я — наслаждаться. Мечта. Нет, не мечта. Будущее. Облокотив на стенку, ставлю карту таро — дьявол — на пол перед собой, в самом светлом углу комнаты. Перед собой кладу лист бумаги, исписанный латиницей. Кладу перед собой кошака, прижимая одной рукой к полу за позвоночник, другой вынимаю из кармана перочинный ножик. — Прости. Больно не будет. Глажу кота по загривку. Выходит как-то неумело, неорганично, хоть и старалась делать мягко, невесомо, чтобы последние секунды жизни бездомное животное провело не в страхе. Кошак пищит, потом затыкается. Прикладываю к его шее нож. Хоп. Резким, точным, быстрым движением перерезаю позвоночную артерию, зачитывая первую строку с листа. Кровь брызжет в лицо, на одежду. Верю, что животное не мучалось. Чувствую на языке вкус кошачьей крови. Противный. Но не останавливаюсь, продолжаю читать латинский текст, не обращая ни на что внимания. С закрытыми глазами. Пламя свечей, свет которого просачивается сквозь прикрытые веки, дрожит, шатается. Но свечи не тухнут. Ни одна. — …te rosto! Veni, Satano! Amen. Резко открываю глаза. В лицо тут же бьет холодный ветер, взявшийся непонятно откуда. Разум охватывает иррациональный страх и тревога. Нет. Вполне ожидаемые. Хочется вскочить, убежать подальше. Но нет. Стоит пересечь границу круга и я умру. Держу в руках себя. Дальше все нужно делать быстро и осознанно. Беру заготовленный ранее лист с договором и кладу его на середину нарисованной на полу пентаграммы. Ничего не происходит. Это хороший знак. Забираю договор обратно. Вытираю лезвие ножа и делаю надрез на собственной руке. Глубокий, чтобы крови было достаточно. Дергаю плечами, когда хорошо наточенное острое лезвие проникает в кожу, как в масло, распарывая ее. Оставляя после себя уродливую резанную рану, которая не заживет никогда. Навсегда останется белесым мерзким шрамом. Несколько капель падают на лист с договором. Размазываю их пальцем по странице. — Ты согласен? Спрашиваю, не надеясь на ответ. Но бабка говорила, что это необходимо. «Ты сама поймешь, что он ответит» — сказала старуха, переписывая мне латиницу в принесенную тетрадь. И я понимаю. Несколько свечей гаснет, а в голове я четко слышу «да». Протяжное. Загробное. Низкое. Прямо внутри. В мыслях. Так же со мной говорила Кира. И я киваю. Окрыленная. Всего несколько секунд, и моя мечта исполнится. И я получу то, о чем мечтала последние несколько лет жизни. Последний штрих. Дополню картину, что увидит тот, кто меня тут найдет. Прощальных записок я не оставляю. Это участь вельмож. Мне не с кем прощаться. Не у кого просить прощение. Зачем бумагу тратить. Беру пузырек. Вынимаю с пару десятков таблеток. Мои любимые, обожаемые нейролептики. Никакого способа уйти из жизни более простого и безболезненного, чем объебаться фармой, я не придумала. Что может быть легче и приятнее, чем просто уснуть. Уснуть и проснуться уже в другом, хорошем мире. В дивном новом мире. Высыпаю таблетки на руку и глотаю. Все вместе. Залпом. Не запивая водой. Ложусь на землю, не покидая круга, и почти моментально отключаюсь.

***

Я распахнула глаза на койке в больничной палате. Поднимаюсь в сидячее положение, снимая с пальцев и кожи зажимы. Приборы тут же разражаются мерзким писком. В голову тут же бьют десятки, сотни мыслей. Хм, что это? Биография? Ха-ха-ха. Многолетняя кома из-за осложнений драконьей оспы? Та, в чье тело я попала, была идиоткой. Или просто невезучей малышкой. Жаль ее. Больничная сорочка до самого пола, пошитая будто бы на другого человека, скрывала тело. Дергаю за провода, и какой-то прибор падает на пол, по кафелю палаты разлетаются осколки. Делаю пару шагов и оказываюсь у зеркала. Это я! Я попала в свое тело. Я — это я. Тем веселее. — Мисс Ашер! — в палату влетела миленькая медсестричка в белом халатике с белым чепчиком в золотистых волосах. Она выглядит удивленной. Скорее удивленной, чем счастливой за мое пробуждение. Не рада мне, малышка? Не серчай, тебя можно понять, — Не может быть! Это ли не чудо? — охнув, она убежала так же быстро, как и прибежала. Казалось, человека она во мне не увидела, лишь музейный экспонат. Ожившую окаменелость. Призрака. Все медсестры такие впечатлительные? Я правда в больнице Святого Мунго? Трогаю свое лицо и тело, чтобы убедиться в том, что не сплю, что я не муляж, не дух. Губы самопроизвольно растягиваются в улыбке. Все еще смотрю в зеркало на себя. Выгляжу туповатой. Но такой по-детски глупо счастливой. Приятно смотреть на себя такую. Было бы обидно, если бы не получилось. Горела бы в аду на несколько десятков лет больше. Незавидная судьба. Еще через пару минут на пороге медсестричка появляется с доктором. Судя по хиленькому тельцу и порядочности вида, не санитар. Лечащий врач? Зав отделением? Представительный дядечка в белом халате, в очках и с гитлеровскими усиками. Хотя. Это Гитлер сворует у него моду на прямоугольные усишки через пару лет. Он пока еще от первой мировой не отошел. Усмехаюсь про себя. Приятно знать будущее. Не только маггловское, но и магическое. Медсестра выглядит скептически настроенной. Видимо из-за дебильности моего внешнего вида и отсутствия изменения места положения. А еще она увидела разбитый прибор, утащивший за собой на пол несколько пузырьков. По полу была разлита зеленоватая жижа, пахнущая, вопреки малопривлекательному внешнему виду, довольно приятно, пряно-землисто. Меня поили этим? Доктор теперь тоже обратил внимание на бардак. — Извините, — промямлила я. Слишком хорошо было все пока, поэтому ни язвить, ни устраивать сцен желания не было. — Ничего, мисс Ашер, — врач прошептал что-то медсестричке на ухо, и та, кивнув, скрылась. Перемнувшись с ноги на ногу, я опять села на кровать в ожидании дальнейших указаний. За несколько секунд на меня свалилась многолетняя биография, и переварить все это разом было сложновато. Одно я знала точно. Идти мне некуда.

***

Колеса поезда отбивали ритмичную дробь. Тудум-тудум. Тудум-тудум. За окном проплывали деревни и леса. По стеклу стекали капли моросившего дождя. Забавный, наверное, феномен — отучиться один год в школе, потом пролежать на больничной койке четыре года, а потом вновь прийти и заявить: «Вот такая вот я! Встречайте!» И, думаю, единичный. Сложно было доказать Диппету, что я в состоянии сделать это. Особенно с точки зрения обладания всякой магической ересью. Но, слава богу, несколько лет зубрежки не прошли даром. Опускаю в карман руку, чтобы нащупать там волшебную палочку. Обхватываю ее и будто бы греюсь, опять счастливо щурюсь. Слышится стук по стеклу. Оборачиваюсь на дверь. Неожиданный визитер вырвал из мыслей. Хочется размозжить ему голову об окошко, в которое я так замечательно смотрела последние полтора часа пути. Чтобы по прозрачному стеклу текла кровь. Раскрошенные кости черепа валялись по всему купе. Вывалившиеся глазные яблоки остались бы на разложенном столике. Жмурюсь, чуть успокоившись. Через небольшое окно в двери видно мальчишку в форме Слизерина. Машу рукой. Дверь отъезжает в сторону. — Чего тебе? — не могу понять, кто это. С первого курса никого из них не видела. Но ставлю на Эйвери или Нотта. Они, вроде, были как раз брюнетиками. — Ты кто такая, чтобы так со мной говорить? Глаза самопроизвольно закатываются по самые белки. Его голос, манера двигаться и говорить раздражает. Хочется взять и выволочить его за шкирку наружу. Держусь с трудом. Он явно физически сильнее. — Ты зашел спросить, какого хуя я реагирую на непрошеного гостя, как… — изображаю задумчивость. Уверена, что выгляжу неотразимо, выгляжу апогеем ехидства и насмешливости, — Как на непрошеного гостя. В два шага он сокращает между нами расстояние, рывком закрывая за собой дверь. Та с глухим стуком, привлекающим к нашей неловкой обители многовато лишнего внимания, закрылась. Стекло задребезжало. Он приземлился на сидение прямо рядом со мной. Берет за ноги и поворачивает к себе в полоборота. Хватает за подбородок, разворачивая лицом к себе и перехватывая теперь за шею. Ощущение ледяных жестких пальцев на собственной шее, выполняющих каждое действие так отточено, грубо, принуждающе — окрыляет. Рефлекторно прогибаюсь в спине, подаваясь ближе, когда он тянет за шею на себя. Хочется взвыть от счастья. Расплакаться. Рассмеяться. Чувства переполняют. Дрожу. Сладко. Так сладко и бесконечно приятно. Жесткие касания чужие на мягкой шее. — Повтори еще раз, — почти рычит. Почти шепчет. Он тянет сильнее. Подается вперед сам. Одно колено ставит на сидение, меж моих ног, и те рефлекторно разъезжаются в стороны. Совсем без его напора. Сама так хочу. Все происходит ровно так, как мне хочется. Сжимает шею одной рукой, другой упирается в сидение где-то слева от меня, почти нависает сверху. — К чему эта показуха? Нас тут всего двое. Его рука на шее начинает сжимать сильнее. Чувствую, как его палец ложится на пульсирующую венку. Наверняка наслаждается. В ушах слышится собственное сердцебиение. Дыхание становится тяжелым, сжатым, хрипящим. Мы оба наслаждаемся. Слышу хрип. Наверное собственный. Но так отдаленно. Он тоже слышит его. Хватка на шее становится слабее. Хнычу в надежде, что взбешу его этим, и он вновь придушит. — Может все-таки скажешь, кто такая? В эту игру могут играть двое, малыш. Сжимаю его запястье на собственной шее. Он широко распахивает глаза, но в руки себя берет непозволительно быстро. Накрываю его пальцы своими, сжимая, вновь чувствуя чужую грубую кожу на своей шее. Слишком много. Слишком близко. Слишкомслишкомслишком. Выгибаюсь в спине, запрокидывая голову. Даю себе еще с дюжину секунд насладиться моментами, растягиваю удовольствие, семь раз добавляя еще по секунде, пока не начинает казаться, что вот-вот потеряю сознание. Что ж, малыш, игра затянулась. Резким движением стряхиваю с шеи его руку, утерявшую свою железную хватку, и выпрямляюсь. — Нова Ашер, — протягиваю ему ладонь. — Рафаэль Лестрейндж, — жмет мои пальцы.