Часть 2. «My Beautiful Madness».

— Твои ставки, дорогуша, — мы с Перл сидим на подоконнике в каком-то коридоре, болтая ножками и прогуливая зельеварение. Маленьким предпринимательницам, вроде нас, Гораций сослужит другую службу. Его предмет — редкостная хиромантия и не имеет ни малейшего отношения к делу, — Наш любимый профессор Слизнорт хранит в своей кладовке обычные химические реагенты? Перл Либерман — очаровательная пуффендуйка. Имеет взгляд и поведение потенциального жителя моего детского пристанища, говорит напрямую все, что думает, трудится в поте лица над чем-то, что, по ее мнению, может привести к успеху, и никогда, никогда не придает. Странная девчонка. Дикая. Первое воспоминание, посетившее меня тогда, на больничной койке — разбитый нос. Какая-то одиннадцатилетка, ровесница, с кислотно-зелеными прядями у висков заехала мне по лицу посреди завтрака. Считай, ни за что. — Ашер. Я подняла с тарелки взгляд и уставилась на свою гостью. Рыжая бестия с болтающимися у лица зелеными прядями волос. Еще маленькая, но уже похожа на сучку. Вопросительно выгибаю бровь. — Посмела подставить меня на травологии. О, ну, это правда. Горшки редко взрываются сами по себе. Криво усмехаюсь, встречаясь с ней взглядом и пытаясь провоцировать глазами. Даже в другой вселенной я была ахуевшей мелкой, что не брезговала развлекать себя не совсем гуманными способами и откровенно вредила. Не произнося не слова, девочка бьет в нос. Сразу после первосентябрьского ужина мы вновь повстречались. Перл не изменила себе. Такие же рыжие волосы с двумя покрашенными прядями, разве что стала немного выше (хотя и в одиннадцать была высокой, но тощей), и взгляд стал каким-то надменно-грустным. Она выглядела так, будто с самого нашего знакомства пребывает в состоянии непроглядной тоски, а окружающие ее люди — челядь, где она — рабовладелица. Зацепились языками совершенно случайно по пути в гостиные из Большого Зала. Сошлись социопатией и презрением к обществу. Либерман разве что была спокойной и напусканно вежливой, пусть и острой на язык. — Хуй его знает. Что насчет ночной вылазки? Киваю. Остается лишь ждать ночи.

***

— Быстрее! — прикрикивает (если агрессивный с нажимом шепот можно считать криком) на меня Перл, пока я в темноте, подсвечивая себе палочкой, стоя на качающейся хлипкой стремянке, копаюсь на полке. По жизни криворукостью я не страдаю и никогда не страдала, но сегодня почему-то все валится из рук. Волнения нет. Просто как-то странно. Предчувствие и все такое. Какая-то неправильность ситуации и легкость проникновения в кабинет, где хранится буквально библиотека ядов, потенциальный арсенал отравителя или палача, не давали покоя. — Сейчас-сейчас. Сую нужные пузырьки в сумку, висящую на шее. Беру новые, прочитываю бирки и этикетки на них, отставляю в стороны неподходящие, беру новые. Периодически посматриваю на Перл. Она подпирает стенку плечом, сложив руки на груди. Пытается выглядеть спокойной, но выдают бегающие глаза и сжатые в тонкую полосу губы. Могла бы и сама этим заниматься, дорогуша, а я бы сопровождала твои дрожащие ручки и сбивчивое дыхание показательно тяжелыми и раздраженными вздохами. — Все, пойдем. Одним махом спрыгиваю с лестницы. Удар от прыжка отдается куда-то в горло и за уши, и голова начинает кружиться, хватаюсь за нижнюю полку, чтобы удержать равновесие. Шкаф опасно покачнулся, и Перл удивленно проследила за этим мимолетным отклонением от нормали. — Да он же вообще на соплях держится, — прошептала она сдавленно, — Ты разве что с Божьей помощью не упала. Отмахиваюсь от нее. — Не упала — и ладно. Это главное. Взявшись за руки, выплываем из кладовки в кабинет Слизнорта, а оттуда — в коридор. Несколько минут будем идти вместе, а потом — расход. Мне — в башню Когтеврана, Перл — к кухне в свою гостиную. — И где ты планируешь этим заниматься? — задает Либерман вполне последовательный вопрос. Мне нравится ее напускная строгость и ход мыслей. Слишком прямолинейная? О да. Потрясающая. — Ты такая сексуальная, когда серьезная, — приглушенно хихикаю в кулак, переплетая пальчики. Прилетает подзатыльник. Да такой силы, что меня отбрасывает на полшага вперед, а глаза начинают болеть, широко распахиваясь. Резко поворачиваюсь на нее, прижимаю к стене собственным телом и хватаю за плечи. Между нами — лишь моя сумка, зажатая меж животами. Первые доли секунды Перл выглядит испуганной. Потом — удивленной. Следом — злой. Почему ты такая неисполнительная и бойкая, моя девочка? Перл сильно выше, и чтобы держать на ее плечах руки, приходится привстать на носочки. Надавливаю сильнее, чтобы увидеть в ее глазах отражение прежнего страха. Но его нет. Лишь злость. Раздражение. Почему ты не двигаешься, дорогуша? Тоже любишь такое? — Давай сильнее, сучка, — шипит Либерман. На ее губах играет кривая ухмылка, оголяющая нечеловечески длинный клык, а в глазах плещется безумие. От былой злости нет и следа. Теперь — лишь помешательство. Она дикая, безумная. Она — как я. С другой стороны — искаженная копия. Сломанный двойник. Глаза широко распахнуты. Я — жмурюсь. Перл тяжело приглушенно дышит. И продолжает лыбиться как невменяемая. Это стоит прекращать. Сжимаю напоследок ее плечи посильнее. Чудится хруст ключиц, но только чудится. И отпускаю. — А ты хороша, — усмехаюсь я, отпрянув от стены и закидывая сумку на плечо. Перл беззвучно хихикает, прикрывая ручкой рот. Такая милая. Идем дальше. Мгла обволакивает, душит. Люди на портретах спят, миролюбиво похрапывая, где-то очень далеко капает кран. Звуки последовательны, размеренны и цикличны. Кажется, будто кто-то включил короткую запись звуков ночных коридоров, и каждый раз, заканчиваясь, она включается снова. — Чщщщ, — Перл прижимает к моим губам палец и оттаскивает куда-то в сторону за колонну. Она прижимает меня к стене своим телом, и за чужой спиной мне ничего не видно. Через пару секунд я тоже начинаю слышать шаги. Человек явно пытается оставаться незаметным, похоже, расслышав нас издалека, но в тишине ночных коридоров звук шагов звучит более чем отчетливо. Я пытаюсь выглянуть из-за спины Либерман, но она слишком высокая, чтобы я рассмотрела хоть что-то. Человек совсем близко. Я стараюсь не дышать, чтобы нас не выдать, хотя это, кажется, бесполезно. Слишком тихо вокруг, и слишком хороша в пустом коридоре акустика, что любой, даже самый тихий звук отражается от стен и становится многократно громче. — Добрый вечер, мисс Либерман, — слышу низкий, чуть хриплый мужской голос буквально в метре. Видимо Перл служит для меня защитой, и меня не видно совсем. Так мило с твоей стороны, дорогуша. Вот он, этот момент. Перл отходит, открывая обзор и на меня. Теперь мы в этой беде бок о бок. Плечом к плечу. Напротив стоит парень в зеленом галстуке. — Так нравится школьная форма, дружище? — спрашиваю я. Перл злобно стреляет в меня глазками. Упс. Мне стоило промолчать? Я должна его бояться? — А вы мисс… — он окидывает меня взглядом с ног до головы. Извращенец! — Ашер. — Мисс Ашер. Каким судьбами? Пытаюсь понять, кто это. Учитель? Слишком молодой. Лет 17-18, наверное. Еще и галстук, как отличительная черта факультета. Кошусь на спутницу. Она смотрит на него так, будто он сейчас возьмет за руку ее и поведет на эшафот, потом лично накинет ей петлю на шею, а следом — столкнет в люк и насладится хрустом переломившихся шейных позвонков. Смотрю на парня. Глядит холодно, прямо мне в глаза. И немного изучающе, как на диковинную зверушку. — Что в сумке? — снова спрашивает он, не дождавшись ответа на прошлый вопрос. Либерман тяжело сглатывает, а парень нагибается ко мне, сложив руки за спиной. Ох сумка… Моя сумка — мое чистилище. Помимо краденых реагентов так можно найти, наверное, даже живую мышь. Открываю сумку и наугад достаю первое, что нащупала. Деревянный крестик на хлипкой веревке, которой в пору уже рассыпаться. Следом за крестиком вынимаю сложенный в несколько раз лист с записанными на нем названиями реагентов на латыни. Последнее — упс, бюстгалтер. Забавно. Хмыкаю, созерцая выгруженные из сумки вещички. Зашли как-то в бар православный крест, заклинание на латыни и черный кружевной лифчик. Очень мило. Определенно додумаю как-нибудь этот анекдот. Оценив сей джентльменский набор, парень отпрянул, скривившись. Первый раз в жизни увидел женское нижнее белье? Хихикаю про себя. Странно. Вроде бы хорош собой. — Доволен? — я ехидно улыбаюсь, жмурясь, пытаясь изображать из себя непонятно кого, — Могу еще примерить при тебе. Хочешь? Проигнорировав мой риторический вопрос, являющийся по природе своей чистейшей издевкой, парень закатывает глаза. — Ступайте, мисс Либерман, — он удостаивает Перл взглядом. Та коротко кивает, облегченно выдохнув, и устремляется по коридору вдаль почти бегом. Через пару секунд темнота и тишина поглощают ее, будто подружки никогда тут и не было. Мы остались один на один здесь. Уже стоит начинать бояться? — А с вами, мисс Ашер, мне что делать? — парень в притворной задумчивости кладет на подбородок указательный палец и поднимает глаза вправо вверх. — Я бы на вашем месте представилась. Наглею до конца. Такая вот я. Верю в судьбу. Фаталистка. Коль предначертано мне словить Аваду сегодня ночью от таинственного слизеринца, то лишняя наглость не приблизит меня к смерти, а покорность — не отдалит. Все таки я в 1945-м. Неспокойное время в стенах Хогвартса. Все таки Том Реддл выпускается. Стоп. Том Реддл. Перевожу взгляд на юношу, пытаясь припомнить описание Реддла в книге. Смутно что-то приходит на ум, складываясь в более-менее единую картину: привлекательный молодой человек с аристократической осанкой, с тонкими чертами лица, впалыми щеками, темными глазами и черными волосами. О нет. Если и не Авада, то парочка Круциатусов за дерзость мне сегодня точно обеспечена. Криво усмехаюсь от этой мысли, прижимая сумку к себе покрепче и будто бы съеживаюсь. Дай Бог не заметит. Вопреки страхам юноша не двигается. Стоит так же ровно, будто вышколенный по столбику. Держит обе руки за спиной, как гарсон, и смотрит на меня, аки барон на челядь, чуть запрокинув голову. Ну-ну, Темный Лорд. Удиви. — Том Реддл, — юноша протягивает руку. Так и знала! — Повторю свой вопрос. Кто ты, что делаешь здесь ночью и что мне делать с тобой? — он подозрительно спокоен. Не взял с собой палочку? — Это несколько вопросов. Том стоит так же спокойно и неподвижно. Всматриваюсь получше и вижу, с какой силой он сжимает челюсти, делает глубокий вдох, прикрывает глаза на несколько минут, а когда открывает, явно вижу в них все прожигающее раздражение. Чувствую, что стоит мне сказать еще хоть слово и от наказания я не отверчусь. И я говорю. — Сам-то чего ночью шатаешься? Да-да-да, я знаю, что он староста, и по статусу положено, но мне-то какое дело. Вижу, как в его глазах что-то переломилось. В стену слева, всего в паре сантиметров от моего лица, прилетает какое-то заклятье. Зеленая вспышка разбивается о стену на сноп таких же зеленых искорок. Делаю шаг вправо, так же прижимаясь спиной к стене. Завороженно смотрю на стену, где красуется теперь небольшая вмятина с парой мелких выбитых камушков. Будь там мое лицо, на месте носа зияла бы дыра. Ошметки мяса и хрящей дополняли бы мое несовершенное личико, кровь капала бы на футболку, а глаза закатились бы, почти как в высшей степени экстаза. Жмурюсь. — Что это? — перевожу завороженный взгляд на Тома. Он смотрит на меня как на больную, почти брезгливо, — Авада, не нашедшая свою цель? — коротко хихикаю. Все таки, видимо, сегодня мне суждено остаться в живых. — Продолжишь показывать свой дрянной характер, и следующая свою цель найдет, — сказал шепотом, но почти прорычал Том, смотря с вызовом, даже презрительно. С вызовом? Ха-ха-ха. Вызова жаждут от равных себе по силе, а мы с тобой, Том, далеко не равны. Ты — почти всесилен, я — знакома лишь с теорией. Но я все же сильнее. Часто встречаешь тех, кто знает все твое будущее? Ведь оно определено, и мое присутствие здесь не изменит временной линии, лишь отклонит ее немного. Итог все равно один. Ты станешь лордом Волан-Де-Мортом, самым сильным темным магом всех времен. Вернее, уже стал. Холод его темных глаз пробирает насквозь, лезет под кожу, пускает мурашки и вызывает холодный пот. Гадким червем безразличия и ненависти пробирается в сердце и мозг, отравляет. Будто по собственным костям скребут лезвием, прошибает дрожью и истерическим смехом. — Если думаешь, что напугал меня, ты ошибаешься. Тени вокруг сгущаются, а воздух между нами будто бы становится вязким, осязаемым. Легкие наполняются им, как водой, и ты начинаешь тонуть. Грудь жжет. Было видно, как Том борется с желанием прибить меня на месте. Люблю. Люблю выводить на эмоции людей, которые пытаются строить из себя эталон спокойствия и самообладания. Они всегда ломаются очень быстро и ярко. Главное — отследить момент, когда стоит прекратить. Такие люди обычно жестоки. Улыбаюсь. В глазах Реддла плещется ярость, граничащая с безумием. Красиво. Его глаза такие притягательные, хочется забыться, раствориться. Что со мной? Это помешательство? Почему мне нравятся зрачки с отражением моего собственного безумия? Беззастенчиво делаю шаг ближе к нему и встаю на носочки, вглядываясь в его глаза внимательнее. Руки держу за спиной и тянусь все ближе и ближе к лицу Реддла. Он не двигается, но я понимаю его слишком хорошо. Я такая же. Он борется с желанием прижать меня к стене прямо тут, в этом самом коридоре. Либо же хочет убить, либо ударить, либо что угодно подобное. Разницы между сексом и насилием, в сущности, никакой. Сейчас — уж точно. Что бы ты ни сделал, Реддл, я буду счастлива. — Вон с глаз моих, — шипит Том, запрокидывая голову еще сильнее, но зрительного контакта не прерывая. Готова поклясться, что я прямо-таки на лезвии ножа. Буквально в полушаге от Авады. А Реддл сражается с собой. Беззастенчиво заглядываю ему за спину. Руки сжаты в кулаки. Так и знала! Возвращаюсь в изначальное положение. Том делает шаг назад, тянется к карману. Пора валить. — Сладких снов, — кидаю показательно дружелюбно, делая небольшой книксен и разводя подол невидимой юбки в стороны. Насвистывая, направляюсь по коридору в сторону своей башни, чувствуя спиной тяжелый, почти осязаемый взгляд Тома. Спасибо за радушный прием, милый. Так и знала, что мое появление тебя осчастливит.