Часть 17. «Как на войне».

Нова Ашер

Мне всегда нравилось, когда коридоры становятся слишком тихими, как склеп. Можно слышать шаги случайных визитёров, когда ты идёшь один, ведь я, в силу своего ритма жизни, передвигаюсь незаметно и тихо. Опять же, когда одна. Сегодня же мои шаги разбавляют чуть более тяжёлые и широкие — шаги де`Кермана. Чёткие, ровные, будто он заранее рассчитывает траекторию, по которой ботинки должны коснуться земли. — Знаешь, — говорит он, не глядя на меня, но в голосе слышится усмешка, — Мы с тобой что-то зачастили с прогулками. Не боишься, что скоро пол-Хогвартса узнает? — О, ну тогда мне добавится немного головной боли, — отзываюсь я с показным равнодушием, — Ночная маргинальная романтика. — Звучит так, будто нам придётся искать оправдания, — говорит он тускло, что плохо вяжется с, казалось бы, попыткой в юмор. Сквозь редкие высокие окна просачивается свет тонкого серпа луны. Шаги отдаются гулким, еле слышным эхом. Со стен, кажется, сыпется пыль и мелкие кусочки камня. — Я не оправдываюсь. Это прерогатива тех, кто действует, как маленький ребенок, неосмысленно. Смотрю на него краем глаза: высокий, худой, бледный, с внимательными глазами. Кажется человеком, который всегда думает наперёд и тоже не склонен к таким промахам, как необходимость оправдываться. Забавно, ведь во мне это про дерзость и гибкость, в нём — про контроль и боязнь потеряться в собственной жизни. — Мне иногда кажется, что ты ввязана в это всё слишком глубоко. Глубже любого из нас. Я останавливаюсь, чуть повернувшись к нему с вялой ухмылкой. Голос тихий, и в нём что-то напоминающее предостережение. Не тревога, не упрёк. — Ах да, — приподнимаю бровь, — Давай, расскажи мне ещё, как я должна жить. Это вдохновляет. Он закатывает глаза, но продолжает стоять на своем. — Я серьёзно. Всё это, — он делает большой круг руками перед моим лицом, — Том, его люди, твои секреты. Ты держишься так, будто всё под контролем. Но одна ошибка, и всё рухнет. Ты понимаешь это лучше меня. Я усмехаюсь и иду дальше, заставляя его догонять меня. — Если я начну считать ошибки, Деймон, я никогда не сдвинусь с места. Тем более, ты тоже человек Тома. Это можно расценивать, как подстрекательство к предательству? — тихонечко смеюсь, чтобы случайно нас не выдать, прикрывая рот рукой. Он догоняет меня за пару шагов. Его рука касается моей будто случайно, но это тепло… не знаю. Не требовательное, не обжигающее, как у Реддла. Просто другое. Спокойное. Совсем другое. — Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор, — говорит уже мягче, — Не только между подчинением и властью. Тебе же нечего терять. Просто выйди из игры, пока не поздно. Ты не присягала Тому на верность, как это сделали мы. Ты ещё можешь безболезненно со всем покончить. Я смеюсь ещё громче, теперь уже совсем не сдерживаясь, но что-то болезненно колет в сердце. Смешной. Так уверенно утверждать для человека, не знающего, фактически, ничего, — очень спорное заявление. — Хм, да, не присягала. Там было нечто другое, — прикладываю руку к затылку, всё ещё улыбаясь, — Слушай, я не уверена, что имею право рассказывать тебе об этом, — он вопросительно выгибает бровь, и мне приходится продолжать, — У меня всегда есть выбор, просто мы смотрим на варианты из разных плоскостей. Мои не такие чёрно-белые, как твои. Мы снова замолчали. В воздухе витает какой-то странный баланс. Де`Керман будто бы пытается проникнуть глубже, я — по максимуму держаться в тени, как всегда. Всё-таки его слова цепляют. Как какой-то отдельный вид мазохизма. Вот идёшь так с человеком, с которым непривычно легко, он рассуждает о радостях простой жизни, и начинаешь задумываться, а был ли у тебя выбор. И понимаешь, что был, что ты сама в это влезла только по собственной прихоти. Проучись ты сейчас семь лет, параллельно проходя психотерапию, что-то, может быть, и поменялось бы. Был ли шанс начать новую, «нормальную» жизнь? Выбор. Вернее — его иллюзия. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твоё. Хотя… плевать. Было бы скучно. Быть нормальным скучно. Жить нормальной жизнью скучно. Мне это не нужно. И мучить себя вот это хуйней «а что если…» бессмысленно. Ничего уже не поменять. Да я и не хочу. — Стой, — Деймон хватает меня за руку, когда я уже собираюсь уходить в башню, а он — патрулировать коридоры дальше, — Почему Реддл? Почему ты держишься рядом с ним? Я останавливаюсь, замирая спиной к нему. Губы непроизвольно растягиваются в усмешке. Медленно поворачиваюсь, стараясь выдержать драматическую паузу. — Это не важно. Не думай, что тут есть какой-то подтекст. Все людские взаимоотношения — это, в сущности, сугубо взаимовыгодная фигня, — грязная, мерзкая, гнусная ложь.

***

Том Реддл

Свечи зажжены, отбрасывают на стены гибкие кривые тени. Со стен глядят холодным зелёным взором длинные гобелены. Камин потушен, поэтому в гостиной холодно. Часы пробили без пяти минут три, так что скоро начнут собираться. Первыми пришли Ашер и де`Керман. Деймон кашлянул, привлекая к себе внимание. Ашер же тихо, почти не заметно, прокралась через входную дверь, скрип которой её и выдал. Иногда кажется, что если она захочет незаметно и без свидетелей убить меня, то сможет это сделать. Следом за Ашер показались Нотт, Эйвери и Долохов из своих комнат. Потом — остальные. Последним пришел Лестрейндж — виновник торжества. Пусть это собрание будет очередной психологической пыткой для него. Все расселись кругом на диваны у потушенного камина. — Итак, на повестке дня убийство Беннетта, — произношу тем же тоном, что говорю обычно. Ашер усмехнулась, понимая всю абсурдность ситуации, но промолчала. В любом случае рано или поздно это пришлось бы сделать. Я не готов пока вынести Лестрейнджу окончательный приговор. Я понимаю его, хоть и не оправдываю, и не испытываю жалости. Вчера Нотт спросил о Беннетте и выразил свои опасения насчёт моего бездействия. Хотят собрание — получат. Если и не в целях расследования, то пусть это будет проверкой на масштабы моего контроля над ситуацией. — Вы понимаете, что убийцей может быть кто угодно, даже приближённый, — каждое слово тщательно обдумано, пусть не доверяют друг другу. Сразу же начинаются перешептывания. Лестрейндж остаётся невозмутимым, всё так же безучастно тихо сидит где-то с краю. Нотт шепчет на ухо Эйвери — они всегда так делают. Перешёптываются. Долохов с недоверием выгибает бровь. Антонин — боевой пес, которому иногда стоит укорачивать цепь, чтобы не распоясался. Он, не задавая вопросов, по команде набросится на того, на кого укажет мой палец. Не спросит — почему, не спросит — зачем. Я не стану делить с ним то, что делю с Ашер. Он рука, а не голова. — Это подорвёт авторитет, если слухи вдруг распространятся, — произносит Нотт после небольшой словесной перепалки шепотом с Эйвери. Видимо, у них одни мысли на двоих, как и мозг. — Это правда. Не бывает действий без последствий, — говорю, бережно оглядывая каждого. У одних — страх, у других — недоверие, и только Ашер чуть ли ни смеется. Для неё происходящее — лишний повод повеселиться и удовлетворить чувство собственного достоинства. — Я не думаю, что кто-то из нас способен пойти на убийство товарища, — неуверенно произносит Гойл. Ашер взглянула на него с интересом, но потом быстро этот интерес потеряла. Теперь она буравит взглядом Лейстрейнджа, который, всегда активный и громкий, сейчас сидит тише воды ниже травы. Такими темпами Рафаэль выдаст себя быстрее, чем предстанет перед судом. Все шепчутся. Слов разобрать не могу, но атмосфера ожидаемо напряженная. Смотрю на Ашер. Та с интересом наблюдает за Лейстрейнджем. Актёр из него посредственный. В его характере было бы сейчас с пеной у рта доказывать, что никто из нас не пошёл бы на это, а если бы и пошёл, то заслуживает исключительно самой страшной и болезненной смерти. Но он молчит, потупив взгляд. Ашер стреляет в него глазками. Опять эти переглядки. Ловлю себя на мысли, что она хочет получить от него последний в его жизни секс. Это мерзко. Отвратительная девчонка, не имеющая ни норм морали, ни мало-мальского компаса в собственной голове, отвечающего за принципы. У неё их нет. В этом наша разница. У меня существуют установки, которых я придерживаюсь по жизни, она же — животное, не имеющее никаких рамок. — Молчать, — произношу тихо, но твёрдо, и все замолкают. Боятся. Уважают. В сущности, в большинстве случаев, это одно и то же, — Я хочу разобраться, почему умер Беннетт. — Его зарезали, — отзывается Гойл, и я закатываю глаза от неизмеримой глупости этого человека. И сам пугаюсь этого жеста, потому что слишком уж похоже на Ашер. Гойл — золотистый ретривер. Он наивен, хоть и верит. В товарищество, в идеалы. Это даже немного трогательно. — Я спросил, не как он умер, а почему. — Что именно ты хочешь знать? — спросил Эйвери, предварительно посовещавшись с Ноттом. — Что делал Беннетт перед смертью? Повисла короткая пауза, и пламя свечей, до того беспокойное, будто бы даже перестало колыхаться на секунду. Ашер сканирует прищуренным взглядом каждого, кто подавал признаки задумчивости. Лейстрейндж рассматривает собственные пальцы, он выглядит как человек, который уже давно смирился со своей незавидной участью. Любимый пёс, который начал кусаться. — Ничего особенного, — наконец нарушил тишину Эйвери, переставив локти на колени и уткнувшись подбородком в сложенные в замок руки, — По крайней мере, мы, — он кивает в сторону Нотта, — Ничего не замечали. Эйвери — вылизанная, вычищенная и настриженная, но до бесконечности пустая болонка, которая коротко гавкает в своём углу и всем нравится, пока не лезет под руку. Пусть делает что хочет, такой не помешает. Пока он не вылезает из своего угла в соседнюю комнату — он жив. Нотт — тень Эйвери, иногда принимающая в свои руки право озвучить их общие мысли. Чуть менее красивый, но поумнее. Он тихий, но вдумчивый, а это я в людях уважаю, хоть и трусливый. Он боится меня, слухов, потери статуса. — Ты разговаривал с ним? — Иногда. — О чём? — О том же, о чём говорят все, — он пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана в такт Нотту. Вульгарность, звенящая яркая пошлость. — То есть? — О тебе. О планах. О том, что будет дальше. Я склоняю голову. Это уже интересно. Ашер тоже оживляется, перестав с ухмылкой прожигать взглядом Лейстрейнджа. Она подаётся вперед и глядит на Эйвери, который тоже заметил её интерес. — Что именно о моих делах? — Не знаю, — Эйвери выглядит смущённым. — Сейчас не знаешь или ещё тогда не знал? — кажется, будто мой вопрос завёл его в тупик, он замолчал на несколько секунд, а потом в своей манере опять пожал плечами. — Тогда не знал. — Хорошо, — отрезаю, закрывая эту ветку разговора. Гобелены смотрят со стен холодными зелёными глазами, будто тоже заинтересованны в разговоре, слегка колышутся. — Деймон? — де`Керман чуть ли не подскакивает, будто выныривая из оцепенения. Он хороший исполнитель. Он делает, что сказано, и не лезет, куда не просят. Из-за нужды продаст душу, чтобы вернуть состояние. Это предсказуемо. Предсказуемое — не интересно, но надёжно. — Беннетт стал осторожнее в последнее время, — говорит он после короткого раздумья, — Следил за тем, кто находится рядом, спрашивал, кто придёт на собрания, кто встречался с тобой. — Почему не сказал? — Интересоваться твоими делами — ещё не преступление. — Разумно, — выдыхаю я, сразу же закрывая и этот диалог. — Какая щедрость, Деймон, сегодня тебя не казнят, — слышу я приглушённый шепот Ашер и моментально прищуриваюсь. Она сидит рядом с де`Керманом, ударяя его в бок локтём и посмеиваясь почти неслышно. Он вяло улыбается, снова впадая в это оцепенение. Эти двое пришли вместе. Из-за казни Лейстрейнджа она нашла новую жертву для своей грязи? Почему меня вообще это волнует? — Я не просил тебя комментировать собрание, — говорю громко, с надеждой вызвать у неё стыд, хоть и понимаю, что это гиблое дело. Девчонка лишена какого-либо ощущения неуместности. — А я не просила тебя проводить такое скучное собрание, — уголок её губ ползёт вверх, застывая где-то на уровне носа. Тишина, следующая за словами Ашер, становится ещё гуще, а свечи опять замирают, а потом начинают подрагивать с новой силой, появившийся непонятно откуда ветер несёт запах затхлости и сырости. — Так сделай его интереснее. — Запросто, — она усаживается поудобнее и вскидывает подбородок. — Мартину было наплевать на твои дела. Он хотел узнать, кто тебе ближе, кому ты доверяешь, кто знает о твоих планах. Я выгибаю бровь. Хорошо, что она поняла мою игру. План в том, чтобы подвести остальных к мысли, что убийство Беннетта было, своего рода, не наказанием, а спасением. — С чего ты это взяла? — встревает Розье, перехватывая инициативу. Пусть. Пусть шевелят мозгами. — Потому что в отличие от некоторых, — делая паузу, она пристально смотрит ему в глаза несколько секунд, четко обозначая своё превосходство, — Я умею слушать и думать, а не только бесконечно молоть языком, — с этими словами она откидывается на спинку дивана, чуть облокачиваясь на плечо Деймона. Меня передёргивает от этой сцены, но я молчу, продолжая прожигать взглядом дыру в её виске, в смутной надежде, что наконец-то из моего глаза вылетит пуля. — Что ты хочешь сказать? — задаёт вопрос Гойл. — Ничего не хочу. Просто заметила, — мурлычет Ашер, явно удовлетворена удочкой, которую закинула, — Пораскинь мозгами, может и поймешь, на какую мысль я пытаюсь натолкнуть тебя. Повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь редким звуком тиканья часов на стене и слишком громким дыханием Гойла, который искренне пытается понять, что Ашер пыталась ему донести. Я, оглядывая в комнату, не решаясь говорить ещё что-то, сегодня им было сказано достаточно, чтобы догадаться, откуда ноги растут. — Так, — прошла пара минут гробовой тишины, которая вывела меня из себя. Не хочу тратить время на такие глупости, как ожидание, — На сегодня всё. Подумайте, может вспомните ещё что-то. С этими словами я вскинул руку, обозначая конец собрания и все лениво (четвёртый, как никак, час ночи) начали расползаться по своим комнатам. Нова подходит к де`Керману, что-то коротко шепчет ему, тот кивает и выходит из гостиной в коридор.