Часть 16. «Мы попадем с тобою в ад».

Нова Ашер

Этот подвал не из тех, где прячут вино. Где-то на задворках мысли царапается идея, что Реддл использует его исключительно под пытки и больше никак. Здесь прячут секреты. И не те, что можно, когда придет время, достать, отряхнуть и поставить на полку, где им и место. Серые каменные стены, темные пятна на швах между блоками. Пыхнет металлом, пылью и затхлостью. И душно. Невероятно душно. Я стою, прислонившись плечом к холодной стене, и лениво перелистываю страницы потрепанного дневника. Бумага сухая, шероховатая, но чернила не поблекли, как и воспоминания в голове их автора. Слова, которые знаю уже наизусть, кажутся острее, чем при первом прочтении, чем при всех последующих, потому что теперь они ложатся в ровную строчку мысли под звук дыхания человека, что написал их. Лестрейндж сидит на тяжелом деревянном стуле, связанный по рукам и ногам. Запястья и лодыжки плотно облегают серебристые тонкие нити, похожие на металлическую проволоку. Но Рафаэль, вопреки своему характеру, не двигается, не сопротивляется, не пытается освободиться. Просто сидит, смиренно склонив голову, и выглядит так, будто в мыслях уже сто раз в этой комнатой попрощался с жизнью. Его смирение одновременно и раздражает, и кажется единственным верным вариантом. Тут его не спасет уже ничего, а чем спокойнее будет отвечать на вопросы Тома, тем легче отделается. Реддл стоит перед ним. Руки за спиной, подбородок приподнят, взгляд спокойный, почти академический. — Ты знаешь, зачем мы здесь, — говорит он без прелюдий, будто разговор начался задолго до того, как я зашла, хоть мы и пришли вместе. В голосе — ничего. Только холодная сосредоточенность. Лестрейндж поднимает взгляд. — Знаю. — Кровь Беннетта на твоих руках, — вновь произносит Том, и это не звучит, как вопрос. Больше похоже на уже вынесенный смертельный приговор. «Палач очень искусен, а шея моя очень тонка.» — Да, — отвечает Рафаэль так же спокойно, как и раньше, не поднимая головы, лишь издавая звуки из-под волос, закрывающих лицо. Пауза. Я слышу, как где-то за стенкой шумит вода в старых ржавых трубах. — Почему? — голос Тома так и не изменился. Забавно наблюдать за этой игрой в допрос. Она бессмысленная. Лестрейндж наконец поднимает голову. Его взгляд надменный, даже слегка безумный. В глазах — огоньки, а на губах играет ухмылка. Вымученная, натянутая, съехавшая влево. — А ты прямо не знаешь? — произносит он уже не безжизненно. Теперь в голосе сарказм. Ох, зря. Реддл из-за этого только сильнее станет беситься. Хотя, для меня это всяко плюс. Хотя бы весело. — Объясни-ка мне еще раз, — непоколебимо отвечает Том, но мне кажется, будто он сдерживается, чтобы прямо сейчас не оформить Лестрейнджу двоечку в лицо. — Потому что он помышлял о предательстве. А я не сомневался, что ты рано или поздно узнаешь. Был уверен, что не простишь ему этого. Я щелкаю страницами, захлопывая дневник. В воздух поднимается облачко пыли. — Поэтому ты решил поиграть в доброго самаритянина с кухонным ножом на перевес? — спрашиваю с усмешкой. В тон самому Летсрейнджу. Видимо, почувствовав родственную душу, он чуть расслабляется. Еще бы. Том никому вздохнуть не даст. А тут хоть какая-то отрада. Злой коп — добрый коп? — Обижаешь, дорогуша, — продолжает Рафаэль, — Там был вполне приличный кинжал. Ну, знаешь, красивый такой, с резной ручкой и разноцветными камушками. Потрясающе. Теперь Том выглядит так, как будто хочет придушить еще и меня. Как будто прямо сейчас посадит на место Лестрейнджа меня и начнет пытать. Рафаэль тоже это понимает, поэтому переключает внимание с этих плоских шуток на вопрос. Очень мило, не хочется расстраивать Реддла. Переводит взгляд на него, и глаза вновь потухают. — Любая быстрая смерть лучше того, что ты бы с ним сделал, — заключает он после секундного размышления. Том слегка наклоняет голову, будто рассматривает новый образец под лупой. И все-таки эмпатия у него нулевая, так же, как и понимание людей. — Решил, что можешь распоряжаться чужой жизнью? Жизнью, принадлежащей мне? Показательно. Значит, Реддл все-таки осознает божественность своей фигуры в их жизнях? Оттого легче. — Да. Ведь его жизнь принадлежала мне, — отвечает Лестрейндж. Прямой таки вызов гордости Тома. Чем дальше в лес — тем больше дров. Божественно! — Поясни, — произносит Реддл тихо, видимо, и правда задело. — Ты нашла дневник, — он поворачивает голову в мою сторону, насколько позволяют нити, — мне нет смысла отпираться или пытаться выставить себя жертвой обстоятельств. Вы и так знаете достаточно. Ничего нового я сейчас не озвучу. Я приподнимаю брось. — Нашла, — соглашаюсь, — и там, между прочим, много о жизни и смерти. Философ, — кидаю чуть насмешливо, но Лестрейндж не обижается. Улыбка становится еще шире, и он кивает, соглашаясь, жмет плечами. — Может быть, — отворачивается, вновь созерцает Тома исподлобья. Реддл делает шаг ближе. Его голос становится тише, но приобретает те самые нотки, которых все так боятся. Становится более вязким, тягучим. Уже без показательного дружелюбия и отстраненности. Натура обнажилась. Сейчас будет либо длинная лекция по философии, либо приговор, не подлежащий обжалованию. — Смерть — слишком легкий для него выход. Ты сам это признал. Оставить тебя в живых сейчас — значит дать всем повод думать, что такие деяния прощаются, — Том склоняется над Лестрейнджем, и теперь их лица почти на одном уровне. — Так решай быстрее. Эти твои подобия веревок уже пережали мне все сосуды. Если не поторопишься, трупное окоченение наступит чуть быстрее, чем тебе бы того хотелось, — бросает Рафаэль спокойно, без вызова, даже скучающе. В моих глазах он сейчас на голову выше Тома, вне зависимости от того, что скоро будет кормить червей своей тушкой. Даже, знаете ли, какое-то уважение появляется. Я усмехаюсь, переводя взгляд на Реддла. — Ты посмотри, он прямо требует скорейшего правосудия. Может выразишь благосклонность и подыграешь? Том, как будто пребывавший все это время в трансе и надеявшийся, что сможет четвертовать Лестрейнджа взглядом, оборачивается на меня. — Ты ошибаешься. Он не требует. Просто понимает, что выбора нет. Что ж. Тут Том прав. Сколько бы Лестрейндж не строил из себя самого крутого, он уже вряд ли отвертится. Пытается умереть не дрожащим и умоляющим о пощаде, а таким же гордым, каким был всю жизнь. Он молчит, и в этой тишине только обреченное ожидание. Реддл начинает наворачивать круги по комнате, ступая так, что каменные плиты глухо отзываются его шагам, будто стонут от количества пролитой тут крови. — Наказание будет, но не сейчас. У тебя есть время все тщательно обдумать, может решишь добровольно покаяться. — Хорошо, — кивает Лестрейндж безучастно, будто речь идет не о времени исполнения приговора, а о переносе собрания общества мертвых поэтов. Ухмыляюсь. — Видишь, Том, у тебя образцовый подследственный. Без криков, слез, воплей. Может даже поблагодарит, глядя в глаза смерти. — Я дам ему время осознать все, — тихо произносит Реддл, будто бы задумавшись о чем-то, — Завтра выпущу отсюда. Пойдешь на уроки. Мне не нужен шум сейчас, и так многовато трупов за четыре месяца, — продолжает, не глядя на меня. Мы выходим из подвала, и дверь за нашими спинами захлопывается с гулким ударом, отражаясь по всему подземелью эхом, которое еще несколько секунд стоит в воздухе, пока мы поднимаемся по узкой хлипкой лестнице. Я сжимаю дневник в руках, чувствуя, как под пальцами чуть дрожит старая обложка. Здесь вся история Лестрейнджа, и она еще не закончена. Каменные ступени влажные, скользкие, и я ловлю себя на том, что слышу собственное дыхание громче, чем хотелось бы. В гостиной Слизерина пахнет чуть лучше. Смесь свечного воска и чего-то сладковатого, перебивающего запах затхлости из подвала. Вообще поймала себя недавно на мысли, что слишком много внимания уделяю запахам. Как будто какое-то помешательство, когда собственная жизнь выходит из-под контроля. Том идет чуть впереди, не торопясь, руки все так же за спиной. Его ритмичные шаги и предательски спокойный вид будто шепчут: «Ничего необычного, простой рабочий вечер.» Шепчет гулко и кровожадно. — Я провожу тебя до спальни? — спрашивает, как только мы оказываемся в коридоре. Даже не столько спрашивает, сколько утверждает. У него всегда так. Свои утверждения Реддл постоянно формулирует, как вопросы. Видимо, это профдеформация. Звучит двояко. Вроде бы и заботливо, но с тем же успехом он мог сказать, что донесет книгу до библиотеки. Эх, мой милый, любимый Том. Ты все еще не осознал моей важности в своей жизни. Не очень предусмотрительно, но тем интереснее. Мне будет приятно посмотреть на то, как твое мировосприятие однажды надломится, а потом рухнет все, что ты так старательно в себе взращивал всю жизнь. Хочу разбить тебя на кусочки, а потом расставить так, чтобы они совпадали с моими собственными. — Боишься, что заблужусь в трех соснах? — смеюсь в ответ, не смотря на него, засовываю руки в карманы. Потрясающая наивность. Даже детская. Не противься, Том. Ты уже мой. Ты уже в паутине. Твой разлом — лишь вопрос времени. Мой вопрос остается без ответа. Мы идем по темному коридору, который освещают лишь редкие факелы. На стенках играет свет, вырисовывая страшные фигуры — наши тени. После подвала тишина кажется особенно густой. — Что думаешь делать с Лестрейнджем? — спрашиваю, глядя на узор каменных плит. Голос нарочито легкий, будто на кону не судьба человека, хоть мне, по большому счету, и наплевать на нее, — Повесишь над входом для острастки? Или сразу в лес — к паукам? — тут я — тихий наблюдатель. Мне не за чем лезть не в свое дело. Том не торопится отвечать. Он шел впереди, но тут резко затормозил, что я чуть не впечаталась в его спину. Разворот — и он почти беззвучно сокращает расстояние между нами. Спиной прижимаюсь к холодно каменной стене, еще не успев осознать, что происходит. Его ладонь у самого плеча, другая все еще за спиной, но этого достаточно, чтобы почувствовать, насколько близко мы стоим. Мои губы растягиваются в усмешке. Противной, гадкой, надменной. — А как думаешь, чего он заслуживает? — тихо, почти шипит, почти шепчет. Глаза в упор, не отворачивается, выдерживает мой прищур стойко, — Чего заслуживает тот, кто сначала тебя трахает, а потом предает, не моргнув глазом? Так вот оно что. Интересно девки пляшут. Ситуация приобретает неожиданный оборот. Моя усмешка становится еще шире и еще противнее. Надеюсь, могу сломить железную волю Тома одним взглядом, а если нет, то точно заболтаю до безумия. Вот и твоя натура, Реддл, так глубоко закопанная под слоем спокойствия и невозмутимости, просачивается наружу. И какого это? Почувствовать себя собой. Наплевать на все правила и маски. — Ох, — притворно восклицаю, — так вот к чему этот пафос. — Это не пафос, — в голосе уже сталь, но пока от своего не отступает, — я не терплю тех, кто трогает то, что мне интересно. Хмыкаю, чуть склоняя голову. — Говоришь так, будто я — вещь, — в голосе притворная обида. Показушничаю. Почему бы и нет. Весело! Как же мне весело! — Нет, — наклоняется чуточку ближе, и теперь чувствую его дыхание, — Ты — загадка. А я не люблю, когда за нее берутся грязными руками. — Ммм, — тяну, глядя прямо. Смакую каждый взгляд, каждый звук, каждый неаккуратный маневр, каждое движение глаз, — Проблема в том, что пока ты тут строишь свои, я уверена, гениальные планы, у загадки свои правила игры. В уголке его губ проскакивает тень улыбки. Неужто признал во мне достойного противника. Или только забавляется. В сущности, наплевать. Я выше, я умнее, я находчивее. Я-я-я-я-я-я-я. Ты уже проиграл, Том, даже немного жаль. — Думаешь, можешь играть со мной на равных? — Я не думаю, Том, — говорю спокойно, смещая плечо, чтобы его рука скользнула ниже по ткани кофты, — Я уже играю. Он замолкает, но взгляд становится тяжелее, горячее. Это не желание в привычном смысле. Скорее, странная, хищная сосредоточенность, даже одержимость. Иронично. Я чувствую то же самое. — Осторожнее, Ашер, — говорит низко, хрипло, — некоторые игры заканчиваются тем, что одна из фигур исчезает с доски. — Ты многовато на себя берешь, — смеюсь прямо в глаза хищнику, который не ожидал, что жертва может оказаться с клыками. А даже если и без них, то скользкой и изворотливой, — Значит, играть нужно аккуратно, но не скучно. Его пальцы на моем плече чуть сильнее сжимают ткань кофты. Мгновение, и мне чудится, будто сейчас он сделает шаг дальше. Придушит, может быть. Конечно же только влажные фантазии моей извращенной натуры. Как те встречи в коридорах поначалу. Вся изнывала от желания почувствовать хоть малюсенькое прикосновение. Любое. Пощечину, удар, удушение. Что угодно. Теперь не готова довольствоваться малым. Хочу все и сразу. Хочу чувствовать, знать, утопать в этом. Мучиться до последнего. Мучиться, пока не умру, пока не закончится воздух. Пока мое сердце будет биться, я буду желать этого сильнее и сильнее с каждым днем. С каждой секундой, проведенной вместе. Кому вообще нужны здоровые отношения? Когда партнер уравновешен, эмоционально стабилен, не подвержен вспышкам ярости, не знает ревности. Ведь суть человеческой близости в другом. Любовь не просто соединяет. Она обнажает, вторгается, нарушает границы. Это не всегда акт утешения — это разрушение, не в агрессии, а в воздействии. Настоящая близость — это всегда угроза нарциссическому «я», всегда процесс постепенной деконструкции индивидуальности. Не потому, что партнер разрушителен, а потому, что соприкосновение с чужим внутренним миром не может не вызывать разрушения личности. Разве не в этом подлинность? Быть рядом с тем, кто способен затронуть участки психики, которые ты тщательно изолируешь. Здоровые отношения — это миф для тех, кто боится разрушаться. Именно разрушение и есть тот самый странный, пугающий, но честный смысл. Переформатирование себя через боль, через тревогу, через соприкосновение с чужим несовершенством, отражающим твое собственное. — Тебе не стоит так себя вести, — ровно говорит Том, выпуская мои плечи, будто бы последних нескольких минут между нами не существовало вовсе. Поправка в правилах принята. Пусть будет так. — Так что ты, говоришь, будешь делать с Лестрейнджем? — спрашиваю, двигаясь дальше по коридору. Тепло от рук Реддла еще не успело смениться холодным воздухом коридора. На спине и плечах все еще фантомные ощущения чужих прикосновений. Теплые, жесткие, властные. — Думаю, — отвечает он коротко, но емко, спокойно. — Лично мне кажется, что худшее он уже пережил. Теперь будет изнутри пожирать ожидание неизвестного. — Того и добивался. О, это очень мило. Том, несомненно, знает толк в красивых пытках. Его грехи элегантны. Усмехаюсь. — Да ты мастер ненасильственной жестокости. — Иногда ожидание хуже даже самой страшной смерти. Мы сворачиваем на главную лестницу. Снаружи через высокие окна пробивается холодный зимний свет луны, и на секунду становится так тихо, что в этой тишине я теряю себя и мысль, которая вертелась на языке последние полчаса. — Рождественский бал, — произносит Том так же спокойно, как и всегда. Раздражает, если честно, перманентное полное отсутствие эмоций. И вот хрен его знает, что сейчас у него в голове. Он меня убить хочет или… — Я буду открывать его. Как староста обязан. Хмыкаю. Очень романтичный намек. — Поздравляю тебя. А при чем тут я? Замечаю в глазах Реддла раздражение. Такое теплое, родное, уже привычное. Ну вот, узнаю Тома. А то что-то он сегодня расщедрился на знаки внимания. Думала, где же «я тебя ненавижу», «бесишь». Видимо, разговор с Лестрейнджем прошел плодотворно и поднял ему настроение, поэтому сегодня пришлось поиграть на нервах чуть дольше, чтобы наконец-то добиться хоть какой-то реакции. — Пойдешь со мной. Не вопрос — констатация факта. Смотрит прямо на меня без тени смущения или сомнения. — Ну как же я могу отказать такому смазливому личику, — игриво ударяю Реддла по носу и чувствую, что он скоро взорвется. Как же приятно! Просто невероятные ощущения. Я была права, смысл любви во взаимном разрушении, — Тем более, просто напоминаю, у меня к тебе одно дельце после бала. Том поворачивает голову, прищуриваясь. — Дельце? — Ага, — я ухмыляюсь, — без подробностей, но советую быть морально готовым. И кстати, — я хватаю его за правую ладонь, притягивая ту к своему лицу, — оставь это колечко. Оно очень красивое, мне нравится. Том выдергивает руку, убирая за спину. — Звучит удручающе, — невероятно, он что, попытался пошутить? — Так и должно звучать. Он не стал задавать лишних вопросов. Может догадался, может смирился. Мы поднимаемся на последний пролет, и его шаги замедляются, когда мы приближаемся ко входу в мою гостиную. — До завтра, — говорит. — До завтра, — отзываюсь я, прижимая дневник Лестрейнджа под локтем. Ухожу, все еще чувствуя, как взгляд Тома буравит мою спину. Не удивлюсь, если все еще пытается разгадать, что за «дельце» стоит ожидать.