Часть 1

      Армин ступал по грубо сколоченной лестнице, не подымая головы. Поднять голову не давали кандалы на шее, давящие тяжче, чем ужас.              Легион разведки вели на плаху. Их было (осталось) всего восемь. Командора обещали повесить в полдень, остальных расстреляли. Армин не был уверен, но судя по тому, что он слышал, — прямо в тюремной камере. Раньше это было запрещено. Сначала требовалось вывести заключённых, приставить к стенке и уже тогда палить. Но сейчас, видно, не осталось правил. Их боялись настолько, что умертвили разом.              Когда возводили виселицу Эрвину Смиту, народу поглазеть собралась уйма. Наверное, и на сооружение скромного эшафота для остатков разведки тоже посматривали. Всё-таки громкая новость была: восьмерых разом казнят. Громкая, как звон огромного колокола. К самой казни собрался, наверное, весь город — от рябивших в глазах лиц становилось худо. Всю площадь заполонили, Армину это было ясно, как день, смотреть было не обязательно. Он чувствовал присутствие тысячной толпы. И толпа ждала, когда грянет гимн правосудия. Ждала, когда головы бесчестных падут.              Все в Легионе разведки были признаны преступниками. Их всех переловили. Эрена и Хисторию отправили прямиком к королю. К настоящему королю. И, кажется, этот король намеревался сожрать Эрена. Это сообщила Ханджи, но она и сама не была уверена. Столько новостей разом свалилось на их головы, что Армин осознать всё не успел. А потом полиция достала их и думать над тайнами уже было некогда.              Их лишили страдания дожидаться смерти день за днём: вечером повязали, а утром уже вот, ведут к палачам. Наверное, это было легче, чем каждодневно смотреть на дверь и ждать, пока та распахнётся, зная: пришли за тобой, теперь-то ты точно умрёшь. Хотя сейчас Армин едва ли спасался от того, чтобы с ужасом закричать: «Отпустите! Хотя бы на минуту». Он не надышался воздухом, не согрелся навсегда у костра, не насмотрелся на закаты, не напился сполна воды, даже не стёр свои первые сапоги в разведке.       Остановитесь. Дайте глубоко вдохнуть и умереть. Разведите на этой плахе костёр, он спалит меня дотла. Принесите стакан воды, чтобы была свежей и холодной, я в ней утоплюсь.              Армин ступал с опущенной головой. Ему теперь не позволено выбирать, что делать, теперь за него решает палач. Хотя, если быть честным, он никогда этого не решал. Это делали инструкторы, офицеры, жизнь. Армин — никогда.              Подымался он с трудом. Его мелко трясло, кандалы давили, звенели. Они тянулись вперёд — к Конни, и назад — к Микасе. Первой была Ханджи, за ней — Леви. Бывалым разведчикам смерть принесли титаны, это собирались сделать люди. Шею натёрло до крови, смешавшейся с потом, руки за спиной безвольно дрожали, ног Армин не чувствовал. Казалось, сейчас он оторвётся от земли и воспарит. Или повалится, потеряв рассудок и всякое мужество, потянет за собой остальных, и их шествие на плаху будет заклеймено самым постыдным. Армина едва ли не рвало. Он всё утро сглатывал, чувствуя во рту кислый привкус, прикусывал губы и щёки, пытался дышать. И, конечно же, думать о чём-нибудь совершенно обыденном. Но как думать о таком, когда тебя будут убивать?              Его в последнее время вообще часто рвало. Ну, после того, как пуля, выпущенная им, снесла человеческое лицо. И после всех ужасов, которые они принесли полицейским (даже если заслужено, даже если…), и от разрываемой плоти, брызжущей крови всех тех, кто полёг от титанов вместо него. И от фантомных рук, ползающих по телу, от чего он весь горел. И от криков. Крики, крики, крики. они порой стояли в ушах постоянным звоном и стояли так долго, что Армин привыкал, переставал слышать, они сливались с обыденностью. И… И вообще много чего ещё было. А Армин, оказывается, пережил столько всего. И бед принёс не меньше. Каким бы хорошим человеком он ни старался быть, всё равно всё утопло в крови и принесённой им боли.              Он умирал заслуженно?       Его сейчас убьют, потому что он заслужил? Он — плохой человек?              Думать мешало сердце — оно тяжело бухало, прорывая грудную клетку. Крики в ушах зазвенели громче. Армину казалось, что он умрёт раньше, чем положено. Он находился в таком исступлении, что дарила только вылазка за Стены, рвано дышал и чувствовал всё сразу. Ветер холодил лицо, в ушах грохотало, ресницы вымокли в редких слезах.              Подвёл-подвёл-подвёл.       Армин оказался недостаточно хорош для Легиона. Недостарался, недожал. От такого бы в пору заскулить с тоски, но уже поздно. Он подвёл. Всех их к эшафоту. Борьба с титанами кончится в бесславной битве с человеческим страхом.              Колокол на башне три раза прозвонил — оповестил, что начинается избавление от негодяев-тунеядцев. Армин не видел никого, только почувствовал, как ему завязали глаза, услышал, как приказали опуститься на колени, почувствовал коленями деревянные морщины помоста. Он запоздало, со смятением понял, что не посмотрел ни на кого. Попытался вспомнить Микасу, ребят, Леви с Ханджи. И Эрвина. И Армина ошпарило, когда вместо ясного образа он увидел плавающие в темноте тени. Огромная рука протянулась с небес и прижала его голову к плахе. Повязка пропиталась солёными слезами. Рыдать перед смертью не запрещалось, Армин захотел сделать хоть что-то, знакомое ему.              Спокойствие к нему не пришло, но падать было уже некуда. Тяжёлые цепи покачивались. Армин оказался связан с Легионом до самой смерти, впрочем, наступившей в пору его юности. Смерть всё наступала и наступала, каждый миг её наступления был страшен. Голова должна была лопнуть от давления или сердце бы отказало, не вынеся ужаса. Но она не лопнула и оно не отказало. Смерть всё-таки подошла к ним, восьмерым, обняла голову и провела ребром ладони по шее. Топор гладко прорезал плоть, с хрустом врезался в позвонки и искупался в бурлящей страхом крови.              И Армин Арлерт был казнён. Рухнуло восемь тел. Легион разведки пал. И не осталось в мире никого, кто ещё хранил память об Армине, мальчике, который так и не увидел, за что сражался.       

***

      Дежурный зазвонил в колокол, подымая разведку. Армин проснулся и понял, что подушка неприятно нагрелась. Одеяло Конни висело сверху хвостом.       Армин зевнул, сжав ладонями гудящую голову. Цветные точки заплясали перед глазами. Он чувствовал себя скверно, будто его поставили под громадный колокол и зазвонили. Шея болела, руки ныли, в голове творился сумбур. Уснул, наверное, неудачно, и всё затекло.       С получением офицерского звания Армин вдруг обзавёлся восхищёнными взглядами новобранцев, не лишённых некоторого испуга. Будто он их стращать собирался. Сам ведь рядовым недавно был, кажется, будто в прошлом месяце в Легион только пришёл. Ему всего шестнадцать.       — Подымайся, — сказал Армин, дёрнув за повисшее одеяло. Конни всхрапнул и перевернулся на другой бок.       Армин тяжко вздохнул и побрёл умываться, разминаясь на ходу. Шею всё-таки жутко тянуло, а руки покрылись красными пятнами и подрагивали. Отлежал что ли…       За обедом было шумно. За столом в углу примостилась пара ребят, развернувших чертежи перед Ханджи. Числились они под начальством у главного инженера, и их вечно было видно где-нибудь в штабе — бегали с чертежами, какими-то пружинками или железками. И видок у них был такой, взъерошенный. Армин поглазел на них и вернулся к обеду.       Конни рассказывал что-то, вероятно, смешное (девочки выжадиюще смотрели на него, на их лицах расползались улыбки). Армин всё пропустил. Он подул на суп, огляделся и увидел, что девушка у соседнего стола обрадовалась, заметив его. Она помахала и воскликнула:       — Привет!       — Привет, — оторопело отозвался Армин, радости её не разделив. Он ведь впервые её видел, а она его знала откуда-то. И видимо думала, что он её тоже знает.       — О, кто пришёл! — крикнул Конни и вскинул руку. — Давай к нам, а?       Девушка что-то ответила, но из-за общего гула Армин не разобрал. А она сделала виноватое лицо, показала руками, что ну никак не может остаться — спешит. Пока Армин пытался отыскать в ней хоть что-то знакомое, девушка склонилась к разведчику за тем столом, быстро с ним переговорила и спешно вышла из столовой.       Конни проводил её взглядом, потягивая суп из ложки, и велел девчонкам идти уже к раздаче, а то те слушали его да слушали, позабыв про обед.              — Кто это? — полюбопытствовал Армин.              — Кто кто? — прочавкал Конни.       — Ну, она.       И Армин кивнул на дверь.       — Она? — ухмыльнулся Конни. — У-у, ну быстро ты от семьи отделился, аж позабыть успел. Вот что значит месяц не видеться.       Выглядел он так, будто шутит и это совершенно естественно. Но Армину стало не смешно. Он посмотрел на Конни исподлобья, и тот быстро переменился в лице.       — Да что? — промычал он, откусив хлеба.       — Ответь, пожалуйста.              Конни посмотрел на него так, будто Армин превратился в титана. Армин на всякий случай ощупал своё лицо, а то мало ли, но ничего не обнаружил.              — Ой, у вас тут хлебушек есть, — вклинилась Ханджи, перегнулась через Конни и ухватила пару кусков. — Опть, спасибо. Жуйте быстрее, а то всё съедят.              Она похлопала Армина по спине и убежала. А Конни поглазел на хлебные крошки, вздохнул, опустил взгляд. И вдруг выдал:              — Сестрица это твоя. Ладно, я понял, ты за обедом голову теряешь. Что, настолько невкусно? Или наоборот?       Армину не понравилось про голову. А ещё он тоже кое-что понял. Две вещи: Конни не одарит его своим заобеденным обществом всю следующую неделю и у него есть сестра. Возникал закономерный вопрос: почему? И если с Конни всё было совершенно ясно, то на сестре мысли Армина споткнулись и упали.       У него никогда не было ни брата, ни сестры. Да нет… Он — единственный ребёнок. Армин помнил это совершенно отчётливо. У родителей был только он, Армин. Никакой сестры и в помине не было. А девушка была взрослая, старше Армина уж наверняка. Старшая сестра. Какой кошмар.              — О, ну конечно, — буркнул Конни, проводил взглядом одного из инженерных ребят. Тот резво покинул чертежи и тоже слинял из столовой. — А-а-а, не видать ему её в жизни.              — Кому? — рассеянно спросил Армин, всё ещё не переварив факт наличия сестры.              — Да этот… Чертёжник. Ну ты ж сам говорил, что он тебе не шибко нравится. И правильно. Ненадёжный он.              Конни махнул рукой и фыркнул. Армин подумал, за что он этого беднягу ненадёжным называл, и так и не понял. Но это в мыслях его вскоре вытеснило другое. Ведь сестра, о которой знают все кроме него, — это сильно. Либо Конни придуривается. Армин покосился на него, ещё говорившего что-то. Нет, так долго чудить Конни бы не стал — выглядел он совершенно серьёзно.       — И вот после этого она и не сказала ему ничего. Ну и хорошо, — заключил он. Что было раньше — Армин благополучно упустил. — Если этот чертёжник снова к ней полезет, ты ему скажи, что нехер. Ты ж брат! Не отдавай её дуракам. Этому особенно. А то чой-то он сначала на Микасу заглядывался, потом на неё. А ей ведь нужен кто-то хороший.              — Кто? — переспросил Армин, глазея в тарелку. Ну ладно, сестра так сестра.              — Ну, — пробормотал Конни и приосанился, — я, например.              Армин потягал пальцы на руке в стороны, потыкал в середину ладони и вздохнул. Какой-то странный получился обед. Сестра вот случайно обнаружилась. Причём Конни про неё знал, мальчик-инженер знал, а Армин — нет. Хотя, сказать честно, задумавшись про мальчика-инженера, он понял, что и его не знает. Но ведь знал, он был в этом уверен. И в то же время нет. А сестра… Чем больше он про неё думал, тем сильнее не понимал, чему так удивился. Ну конечно, они же росли вместе. Когда бежали из Шиганшины, она, его дорогая сестра, бралась за всякую работу, чтобы прокормить. Армин вспомнил, как она пасла коз, а он с Эреном и Микасой бегали по лугу — ягоды собирали. Заодно с этим вспомнилось и как она штопала им одёжку, пыталась чинить обувь и заплетала Микасу. Когда дедушку у них забрали, Армин всю ночь не мог заснуть от переживаний и тоски, а она гладила его по голове, молчала и тоже до рассвета не спала. В армию сестра его не пошла. И после того дня, как Армин с Эреном и Микасой ушёл в училище, между ним и сестрой, кажется, что-то надломилось. Но вот он и вот она. И он в Легионе, она — нет, но всё равно улыбается ему. Как же Армину посчастливилось, что он до сих пор жив и что имеет счастье видеть сестру.       Нет, это безобразие. Разум его был скомпрометирован. Доев суп, Армин уже был окончательно уверен: да, у него есть сестра. Забывать такую — преступление. Его подставил он сам.       Армин вспомнил, что глаза у неё тёмные и немного грустные. Что она сутулится, смотрит будто мимо тебя, даже когда глаза в глаза, что на ладонях у неё мозоли, а на правой ещё и старые царапины белеют. И что волосы у неё тонкие, мягкие, и есть среди них одна прядь посветлее иных. А когда они выгорают на солнце, то становятся цветом как срез дерева. И потом Армин вспомнил её имя.       — Чарлин! — крикнули со двора.       Армин сонно фыркнул и дёрнул рукой.       На севере инженеров было так много, что можно было собрать армию. Так кадеты шутили. В Южном корпусе про север, конечно, мало что знали, но шутить всё-таки шутили. Ну, у них там на севере ведь промышленные города, всё серьёзно, от того инженеров и много. И инженеры эти представлялись кадетам все как один серьёзные, угрюмые и с серыми лицами. Ведь корпят над своими делами инженерными день за днём, некогда им под солнцем шляться. Наверняка ещё и бородатые, ведь бриться некогда, они люди занятые, с головой в этих вещах непонятных.       «Хотя не, борода мешать будет», — глубокомысленно выдал как-то раз Милиус, и все с этим согласились. С тех пор если кто и думал об инженерах, то представляли их всё такими же серьёзными, угрюмыми и серыми, но без бороды. Ну, усы может быть, это кадеты северным инженерам в своих мыслях разрешили.       Смутные мысли об усатых инженерах заполнили ранее утро, перемешавшись с криком. Наверное, виной тому была недавняя встреча офицеров с северными гостями — разговор о новом снаряжении затянулся едва ли не до рассвета. Ханджи распустила всех, когда небо стало светлеть. Армин в полнейшем раздрае рухнул в постель, а в голове раз за разом звучали обрывки фраз про УПМ, тугие рычаги, иную конструкцию для облегчения веса. А когда он засыпал, вспомнилось вот, как они в кадетстве технарей представляли. На грани пробуждения Армину мерещились инженеры с холёными усами, блестящими от технического масла. Проснулся он в хмуром расположении духа: мало того, что разбудили, так ещё под конец приснилось, что усы были у него самого. Разлепив глаза, Армин в смятении повозил ладонью под носом. Ничего. И слава Стенам.       Внизу опять кричали, потом затихли. А через недолгое время Армин уже сам был во дворе.       Сентябрь стоял тёплый, как лето. Даже немного душный. Ветер гонял сухой воздух, пыль стелилась по дорогам. Мелкие былинки светились в солнце. А у Армина кожа немного шелушилась. Было интересно, а влияет ли регенерация на это. Надо было спросить у Эрена. А то вдруг у Армина что-то дало сбой. Он смотрел, как кожа, слезая, идёт в небеса, и вспомнил, что звали Чар.       — О, доброе утро, — пробормотал Армин, встретив её.       Чар молча кивнула и продолжила полоскать яблоки в бочке.       — А что ты это делаешь, а не кухарки? — полюбопытствовал Армин.       — Ну… Заняты они, — грустно сказала Чар. — А я нет.       — Припахали? — сочувственно спросил Армин.       Она кивнула. Волосы её — кудрявое пламя — были убраны под восьмиклинку.       Чар была такой долговязой, что немножко высилась над Жаном, когда ребята только пришли в Легион. Армин когда впервые увидел её, удивился, что бывают такие высокие девочки. Сейчас Жан, правда, догнал её, но впечатление осталось.       Она выдохнула, разогнулась и выбросила яблоки на платок.       — Ты не хочешь на речку? — спросил Армин, глядя, как Чар заворачивает яблоки.       Она пожала плечом. Потом тихо сказала: «Можно. Я сейчас». И побежала с яблоками на кухню.              Чар всё-таки была очень высокой. Армин был ей ровно до уха. Ну, даже чуть-чуть ниже. Они подошли к берегу, пока она рассказывала, что там её друг-инженер выдумал. Он был точно не в себе, всё время выдавал сумасшедшие идеи и ещё верил, что это сработает. Говорил, что хочет когда-нибудь соорудить нечто такое, вроде корабля, но чтобы летало. Не сумасшедший ли? Чар до него было явно далеко. Но Армин про себя думал, что это и хорошо. Ему нравилось дружить с ней, спокойной и тихой.              — Смотри, — сказала Чар, кивнув на деревья. — Рябина покраснела.       Армин кивнул. Осень всё-таки пришла.       Речка-одноглазка бежала под крутыми склонами. Чар опустилась на траву, вытянула длинные ноги и запрокинула голову. Армин стоял за ней и смотрел, как из-под восьмиклинки взлетают короткие рыжие кудри.       Они поговорили о всякой ерунде. Стояло мёртвое спокойствие, потом даже ветер утих. И было у Армина ощущение, что что-то в этом дне не так, но что именно, конечно же, непонятно. Его тревожило непонятное. И то же самое движило им, когда он, не ощущая собственного тела, вдруг протянул руку и дотронулся до разлетевшихся в стороны волос. Чар замерла. А потом волосы её вспыхнули, объяли пламенем её целиком и его руку. Армин задохнулся от неожиданности, и тогда огонь пожрал и его, и берег, и речку. И весь этот мир.

***

      Ночь трещала сверчками. Армин проснулся, объятый пламенем. И всё в одночасье потухло. Он вжался в постель и шумно отдышался, прижав руку в груди. О Стены, что за дурной сон. Хватало ему кошмаров и прочего в жизни. Гореть заживо второй раз было бы так печально и больно.       Армин уставился в потолок и успокоился. Руки были холодны, только лоб горяч да шея. Он нащупал одеяло, сжал в пальцах и нащупал что-то. Оказалось — перчатка. Она соскользнула с кровати и упала в ботинок. Армин недоумённо заглянул в него, вспоминая, откуда у него перчатка. Суровая такая, потёртая, с чёрными пятнами. Она выглядывала парой пальцев, остальные скукожились в ботинке. Вторая обнаружилась в ногах.       А, точно. Чар, наверное, оставила. Она же вечером была у них в комнате, забыла поди. Помахав на себя руками, Армин подышал, проморгался и сложил перчатки под подушку. Сны, где ты умираешь, — отвратительное дело.             А Армин вдруг вспомнил: он ведь уже умирал. И не раз. Только это было будто не по-настоящему. Он ведь живой. Да?                    Для уверенности Армин оттянул кожу на запястье. Потом вскинул руку и погрыз себя за палец. И по щекам похлопал. Нет, живой. Он подорвался на ноги, попрыгал и покрутился в стороны, пытаясь избавиться от странной мысли, что он мёртв. Но нет, нет, это действительно всего лишь мысль, он живее, чем раньше. Но всё-таки Армин знал: он действительно умирал. И эта мысль — пронзительная стрела — мгновенно протелела через его сознание. А ещё у него есть сестра. Вернее, была в ином мире. Где-то он не солдат. Где-то — всё так же разведчик. Это был он и в то же время всякий раз другой Армин. Началось это после бегства из Шиганшины, когда Армин впервые задумался, а может где-то с ним всё по-другому? Сила мысли его была настолько сильна и так жаждала увидеть, как это — иной исход, что Армин открыл для себя тысячи иных миров. Его сознание сливалось с родственным в ином мире. И он проживал свою жизнь, до одури разную. Со временем он стал забывать, а что с ним было в тех мирах, а потом позабыл и что придумал это всё он сам. Он был странником по мирам, но каждый раз неизменно возвращался в свой, и это было залогом спокойствия.