Часть 3

      Сморщенные на кончиках после стирки пальцы покалывало, натруженные руки хотели летать. Чар сидела на ступеньке где-то посередине между этажами, свесив ноги в проёмы, лоб её был прислонён к балясине и медленно, но верно съезжал вниз, натягивая кожу, так что глаза у Чар были открыты широко-широко. Кепка-восьмиклинка была надета на острое колено и зияла потёртостями. Чар любовно погладила её пальцем по козырьку и выбила пальцами по нему дробь.              Смотреть за всеми, свесив ноги, Чар любила. Наблюдать — это всё равно что проживать маленькие жизни. Спускался вечер, снизу и сверху ходили разведчики, иногда и по лестнице мимо неё. А Чар балдела от запахов с кухни и смотрела за людьми. Кто как ходит — это она уже выучила, поэтому когда подмечала за разведчиками привычные детали, улыбалась внутри. Мимо прошла Саша, взгляд её блуждал по стенам и теням. Она вдруг сдвинула брови и знакомо дёрнула носом — почувствовала, что сегодня готовят. Чар догадывалась, что Саша так сделает, и кивнула себе. Мысли качались в памяти как на волнах и перетекали одна в другую. Пальцы едва слышно барабанили по балясине. Ханджи выскочила из кабинета и бросилась вверх по лестнице — наверняка к офицерским комнатам. Чар проводила её взглядом, рот её расслабленно открылся. Хорошо, когда вечер, — она наблюдала, как постепенно укладывается быстрый темп жизни и наступает безмолвное ночное спокойствие. Хотя и утром хорошо, но по причине абсолютно противоположной. Да и днём тоже неплохо, особенно в августе, ведь уже не так жарко, но солнце всё ещё красиво золотит всё, сверчки стрекочут, холодная колодезная вода оживляет. Чар долго училась любить жизнь. Кажется, у неё наконец получалось.              Снизу, прижимая к себе свитки, пробежал кто-то из новеньких. Чар вспомнилось, что пять разведчиков назад она думала о чём-то, но о чём именно — позабылось. О чём-то приятном, о чём-то, кажется, несбыточном. Было что-то про счастье (кто ж не думает про счастье?), грело душу. Но беззвёздная грёза сбежала из мозга к некоторой печали Чар.              — М-м, — загудело горло, и тут подошёл Конни.              — Здаров, — бросил он, запрокинув голову. Чар кивнула. — Чё такое? Что грустим?              — Я не грущу, — меланхолично отозвалась Чар и зевнула, закрывшись тыльной стороной ладони. — Я думаю.              — О-о… Велика разница.              Конни подтолкнул её ногу, и та качнулась вперёд-назад.              — А, ты кстати оставила, — спохватился он и выудил из кармана две перчатки. — Интересненькие… Сколько стоят? Такие же себе возьму.              — Не знаю, это мне Лео дал.              — У-у, Лео, значит… Инженерик, — пробормотал Конни, не слишком скрывая, что Лео ему не нравится. — Ладно, лови.              Он подбросил перчатки одну за другой, Чар поймала и сунула в нагрудный карман. Конни ещё потерзал её ногу, ворочая той в разные стороны, порычал, изображая пальцами клыки вокруг ботинка, и снова уставился на Чар. Он поднял указательный палец и наставительно произнёс:              — Ты когда Армина увидишь, скажи, чтобы на ужин гнал. Сегодня у нас гречка с говядиной — я узнал. Если он придёт позже, то у него будет без говядины. Новобранцы звери! Ух, я в шоке с них. За троих жрут.              — А он ещё не возвращался? — спросила Чар, нахмурившись.              — Никак нет. Ну ты это, давай, не запамятуй. Бывай.       И Конни вальяжно удалился, напоследок постучав ногой Чар об лестницу, как дверным молотком. Она же (не нога, а Чар, разумеется) задумчиво помычала. Рядом с кухней становилось душно. Разведчики стали заканчивать дела и собираться на ужин. Чар подхватила кепку, закрыла ей лицо и вытащила ноги из-за балясин. Её ужинать не тянуло, захотелось подышать в тишине, в вечерней прохладе. Рука с восьмиклинкой дрогнула и опустилась вниз, из-за козырька показались глаза Чар, серьёзные и немного уставшие.              — Ты идёшь? — окликнули её.              Чар помотала головой и спустилась с лестницы. Лео дождался её, остановившись и покручивая пальцев пружинку.              Они не виделись с утра, когда разбирали старое УПМ. Весёлого в этом, надо сказать, было мало. Чар измазалась в масле, разболтавшееся крепление вылетело и оцарапало Лео ладонь, потом заржавевшие у основания лезвия было никак не вытащить. Впрочем, у Лео настроение от капризов механизмов только подымалось. Он, казалось, любил всё, что состоит из металла, дерева и стекла. Чар уже ждала, когда Лео позовёт замуж новенький привод и будет лелеять его до конца своих дней.              — Я, наверноемеж … Не буду есть, — решила Чар. — Не хочу.              — Вот правильно, — согласился Лео, — переходи на масло, как я. Экономнее.              И он подмигнул ей, выбросив в воздух два пальца, чёрное пятно с которых так и не отмылось.              — Ладно, — вздохнула Чар и сунула ладони под лямки комбинезона, свесив локти. — Я пойду прогуляюсь.              Лео кивнул, нащупал что-то в кармане, и лицо его тут же изменилось.              — Какой ужас, любовь моя, — пробормотал Лео, выудив металлический корпус часов. — Я забыл тебя доделать…              Он постучал по часам пальцем, сделал сложное выражение и обратился уже к Чар:              — Солнце, как освободишься, — давай добьём эту и ещё парочку таких же. Ну, в смысле вернём их к жизни.              — Ты ещё много раз будешь покупать что-то нерабочее, чтобы потом возвращать к жизни? — спросила Чар безо всякого энтузиазма.              Лео посмотрел на неё с таким изумлением, будто Чар прилюдно оскорбила королеву.              — Я отдал за них всего ничего! Вот как подкрутим немножко, как подправим… И купим тебе новые сапожки, уже почти накопилось. Ну же, Чарлотта, свет очей моих, почему-то унылый этим вечером. Случилось что-то?              — Да-а… Устала я, — вздохнула Чар. Про Армина она говорить не стала, хотя это в своей мере тоже повергало её в уныние. — Ладно, пойду я. Скоро вернусь.              И она поволокла себя на выход, запрокинув голову и бездумно глядя в потолок. На полпути Чар обернулась и проводила взглядом Лео, вернее, его кучерявый затылок и волочащиеся по бокам от ботинок шнурки. Чар невольно улыбнулась. Пружинка мелькала в пальцах Лео и наконец утонула в кармане.              Пружинок, ровно как и гаек, болтов и прочего добра у Лео было много. Порой он даже звенел ими, когда ходил. А ещё ему (Чар выучила это уже как собственную привычку) постоянно требовалось крутить что-нибудь в руках. Лео говорил — помогает сосредоточиться. Как это помогало, Чар понятия не имела, но у Лео действительно была какая-то загвоздка в том, чтобы вести себя спокойно. К этому Чар тоже привыкла, как к родному. Если так посмотреть, Лео вообще был её единственным родным человеком, хотя они даже семьёй не были. Чар восхищалась им и порой сгорала от мысли, как ей повезло, что Лео существует.              Он любил разбирать старое и собирать новое, причём новое во всех смыслах. Он смыслил в том, как работают часы с кукушкой, воздушные шары, механический ткацкий челнок и даже кремневые ружья. Лео нравилось делать всякое разное, он порой мастерил механические игрушки, как-то раз подарил Чар одну — она была смешная, маленькая такая и круглая. Внутри была пружинка, и игрушка прыгала по столу и звякала. А ещё Лео была совершенно сумасшедшая мечта — соорудить такое чудо, чтобы оно могло плыть, словно корабль, только по воздуху. У Чар в голове не умещалось, как такое вообще возможно. Лео пытался показать Чар всю красоту, всю прелесть и очарование человеческих изобретений, но она просто не могла понять его со всей полнотой. Чар вообще казалось, будто она и Лео их разных миров и дружба их — совершенная случайность. Но разные миры или нет, случайность то была или вполне закономерная штука, Лео вытащил Чар с улицы и зажёг в ней идею. Идея — ведь самое главное. Она у Чар была попроще, чем у разведчиков, чем у самого Лео, но этого хватало с лихвой: Чар стало не страшно, а самое главное — интересно жить. Непросто — это само собой, но зато интересно. И хотя как будто это было эгоистично и слишком просто, мол, вот если живёшь не зря, ради кого-то или пользы для, то это хорошо, благородно, а интересно — ерунда какая-то. Но Чар философскими рассуждениями обременена не была, да и считала, что досталось ей сполна, так что интересность жизни была для неё вполне себе аргументом, чтобы просыпаться каждое утро и делать то, что требуется.              У Лео причин, чтобы просыпаться, хватало с лихвой: все его штучки, полусобранные и ожидающие своего часа. Ну и конечно великая мечта о летающем корабле. Чар хотя и помогала Лео в мастерской, но была далека от его понимания мира, как корабли от того, чтобы летать. Впрочем, она определённо была рада за Лео, видя, как он горит идеей. А он горел едва ли не буквально, иной раз казалось, что Лео вылез из камина — такой чумазый он бывал и так густо сажа липла к его курчавым волосам.              «Спасибо, что мы есть», — думалось Чар долгими ночами, когда не получалось заснуть и она оборачивалась одними этими словами. Её в бессонное время терзало самое обыденное: страх. Лео, конечно, до конца её страх никогда не сожжёт, но он высек искру. Он научил Чар своему мастерству, он заставил её руки не дрожать так сильно, как раньше, он дал ей дело, которым она могла заработать. И Лео привёл её с собой в мастерскую Легиона, к тому, чем она сейчас жила. У Чар не было ни единой мысли, в каких бараках она бы жила после того, как родительский дом спалили, не помоги Лео её выкарабкаться. Она любила и его, и то, чем они занимались, и даже немножко себя. Даже если она и не делала ничего значительного, ведь у неё мало что получалось, даже если в ней видели только девочку на подхвате. Это было спокойно, просто и ей по плечу.              Темнело. Оставалось всего ничего до сумерек. Чар собрала поздней ежевики. Царапалось, пальцы утонули в тёмном-сладком. Солнце перекатилось за горизонт и спряталось, разбилась небесная банка варенья — пролился красный закат.              Чар ободрала весь ежевичный куст с одной стороны, ко второй лезть побоялась — там намечался обрыв, за кустарником поди и не увидишь. И она побрела дальше в поля. Каждый раз, когда Чар оглядывалась, штаб становился всё меньше и меньше. Окошки светились, из трубы курился дым. Чар подумала, что тут красиво в сумерках. Небо сизое, как голубь, окошки медовые, а дым с облаками — кружево. За ней тянулась протоптанная дорожка, в роще замолкали птицы. Чар подняла руки и растопырила пальцы — они темнели ежевичной кровью.              «Я убила ежевику», — подумала Чар и сжевала последнюю уцелевшую ягоду.              Дальше и дальше петлял примятый след. По лугу бежали волны ветра, пригибая траву к земле, будто она кланялась Чар. Стало холодно. И Чар бы повернула обратно, если бы не увидела тело.              Она вытаращила глаза и дёрнулась, но потом разглядела знакомую рубашку, ботинки, которые видела тысячу раз, присмотрелась и различила, как по белобрысым волосам ползёт муравей. Чар подошла, присела на корточки и смахнула муравья, а затем опустила голову, чтобы заглянуть телу в лицо. Это был Армин. Армин, который странно вёл себя в последнее время и нога которого почему-то уходила в яму. Чар сначала не поняла, что за тёмное пятно ниже колена охватывает голень по ткани. Потрогала — оказалось немного жёстко. Чар склонилась и потянула носом: это была кровь. Видимо, Армин переломал ногу. Хорошо, что всё уже зажило.              — Недалеко ты убежал, — пробормотала Чар и принялась вытаскивать его ногу.              Поди, нора была кроличья. Их тут много нашлось бы, если поискать, кроликов развелось в последние годы. Хотя и польза была: отлавливали и готовили. Нога поддалась с трудом. Чар, боясь ненароком снова её сломать, раскопала ботинком Армина землю и тогда уже смогла вытянуть голень. И она уже устала, а Армин в себя приходить не планировал. Так и лежал в беспамятстве, разрешая муравьям кататься на его волосах.              Чар выпрямилась, выдохнула, помахала на себя руками и стала думать, что делать.              — Армин, — позвала она и легонько похлопала по щеке. Потом догадалась перевернуть его, но помогло не шибко — Армин всё равно не отзывался.              Говядины ему, как пророчил Конни, теперь уж точно не достанется. Хорошо если к завтраку успеет. Хотя у Чар было ощущение, что Армин просто не хочет просыпаться. Творилось с ним что-то странное, хотя на разведчиков погляди — с кем из них странного не бывает? «Наверное, у него просто едет крыша», — был безмолвный вердикт. Чар с сочувствием посмотрела Армину в закрытые глаза и погладила по макушке.              — Бедный, переработал, — вздохнула она и снова попыталась разбудить.              Армин молчал. Чар предприняла ещё пару попыток растормошить его, даже за руки подёргала, но Армина не брало ни что. Тогда она опустилась на землю, вытянула ноги вдоль Армина и посмотрела на него. Смеркалось. Надо было двигать обратно.              — Ты же, наверное, не очень тяжёлый, да? — спросила Чар у никого.              Никто ей и не ответил. И тогда она подхватила Армина под мышки, охнула, когда руки оттянуло, и стала шажок за шажком идти спиной к штабу.              Первые минуты всё было славно. Армин хоть и выскальзывал, но Чар вновь подхватывала его и тащила дальше. Она оглядывалась через плечо, нет ли кочек или ям, посматривала на Армина — не пришибла ли его случайно. Ему повезло ехать с Чар вместо ломовой лошади, потому как в скорости она не уступала разве что камню. Пришибить Армина в таком темпе было мудрёной задачей, но Чар и в этом преуспела: многострадальная нога Армина зацепилась штаниной за корягу и хотела остаться на том месте. Пришлось очень настойчиво её забирать и тащить дальше вместе с остальным Армином. До штаба было ещё добрых полчаса быстрым шагом, в сумерках его уже едва можно было различить. Чар совсем выбилась из сил. С шумным вздохом она положила Армина, опустилась рядом, стянула с головы кепку и помахала на себя. Она растрепала взмокшие волосы и уронила голову.              Соломинки тускло белели, Чар сорвала одну и пожевала. Дышалось ей шумно, но вскоре всё выровнялось и затихло. Кофту захотелось снять и обвязать вокруг пояса. Чар потянула затёкшую спину, склонилась над Армином и смахнула волосы ему со лба.              — Что ж ты спишь-то? — тихо спросила она и похлопала по щеке. — Мы так здесь ночевать останемся.              Армин под лунным светом казался неживым, словно восковая свеча. Чар помахала кепкой на Армина тоже, мало ли и ему душно. Сделалось тоскливо: уже захотелось и есть, и спать, и умыться тоже неплохо бы. Чар шумно вздохнула, постояла в тишине и решила, что пора идти. Волочь Армина под руки ей уже надоело, так что она взялась за ноги. Армин очень хорошо ехал по траве, когда не тормозил ботинками. Правда, походило на то, если бы Чар несла труп и искала, где бы его спрятать. Армин очень здорово подходил на роль трупа: бледный, не очень разговорчивый и с кровавым пятном. Чар время от времени с придыханием бормотала, что в общем-то они и не так далеко, что она молода и сильна (врать получалось хорошо), что Армин, может быть, даже на ужин успеет. Тяжело было, это само срывалось с языка, Чар и не думала смеяться. Хотя её всё же сопровождало удовлетворение по поводу того, что она хоть чем-то Армину помочь может. Он — солдат, мало того — разведчик. Выживший в Шиганшине герой, умный-умный, знает невероятные вещи и в принципе приятный человек. И Чар не покидало чувство, что она стоит на пару ступенек ниже, чем он. А может и на три, а может и на все пять. Ей нравилось угощать Армина ягодами, собранными ранним утром, или помогать чем. А сейчас, волоча его домой, пускай даже набив ему голову, Чар чувствовала себя почти счастливой. В полной мере осчастливиться мешали ноющая спина и ощущение, что не сейчас, так через пару шагов ноги совсем откажут.              На подходе к штабу был подъём. Когда Чар доплелась до тропинки вверх, ей казалось, что она уже мертва. Руки отсохли, к ним навечно привязали тяжесть Армина, спина не разгибалась. Армин поди набил пару шишек, потому как от его головы вился пар. В гору идти Чар не могла уже не то, что с Армином, даже одна она бы не рискнула. Она повалилась наземь и хрипло закашляла, пытаясь поймать ртом стылого воздуха. Нет, надо было вверх, в тепло, под одеяло… Коли прошла путь, надо пройти и обратный, но Чар поняла, что обратно не дотянет ни при каких условиях. Она дрожала от пят до макушки, глаза начали слипаться, стоило ей полежать всего чуть-чуть. Пахло сухостоем, натруженные стопы горели. Чар попробовала встать, но сразу припала к земле, словно её прижали сильной тяжестью. Она поскулила с тоски и решила: «Я закоченею и умру».              Мелкий камушек, попадавший аккурат под голову, пришлось выкинуть. Чар притянула Армина к себе, развернула лицом к лицу и пошарила рукой, проверяя, чтобы и под ним не было камней и кочек. Кое-как ей удалось развернуть кофту и накинуть её на себя с Армином. Чар услышала его дыхание, почувствовала теплоту на губах и подбородке. Руки Армина пришлось согнуть и придвинуть к его груди. Веки трепетали, норовя опуститься, Чар из последних сил держала глаза открытыми и посмотрела на нос Армина. Круглый такой, картошкой. Смешной. Палец коснулся его, потом съехал вниз на губы и упал на ворот.              Чар опустила восьмиклинку Армину на голову сбоку, та закрыла ухо и висок. От земли шло тепло, хотя, может, это всего лишь казалось измотанной Чар. Она обняла Армина рукой со спины и положила ладонь ему на макушку — пар до сих пор шёл и немного грел. Под кофтой стало теплее, хотя теперь мерзли ноги. «Окоченею», — вынесла вердикт Чар, и ей было уже почти всё равно. Она прислонилась лбом к закрытому глазу Армина и прошептала она в полудрёме:              — Если проснёшься — принеси меня домой.              Ногам какое-то время было холодно, а потом они привыкли. Контраст скоро смазался, грань размылась, и всё тело грелось и мёрзло одновременно. Чар снилось, как она бродит по долам, переходит вброд реки, а под ногами прыгают лягушки. Потом во сне к ней пришли разведчики и загалдели, выкрикивая её имя. Они вдруг стали хвататься за плечи, руки, ноги, начали толкаться, и Чар отбивалась как могла.              — Она меня по лицу ударила!              — Эй, эй! Тихо ты, не бей в ответ. Эй, просыпайтесь! — шикнули ей прямо в ухо.              Чар дёрнулась и снова заехала рукой по кому-то. Саша схватилась за нос. Спросонья Чар не сразу поняла, что она не в мастерской, не на койке и не в тепле. Она вся оцепенела, пока подымалась. Кофта скользнула с неё и наползла Армину на лицо.              — Ой, ну куда! — полушёпотом снедовольничал Конни, схватил кофту и обвязал вокруг своей головы. Потом прихлопнул что-то жужжащее и воскликнул: — Рота, подъём! Нас комары сейчас сожрут.              Микаса растормошила Армина и подняла его, едва пришедшего в себя, на ноги. Восьмиклинка хлопнулась о землю.              — С ума сошли? — осведомилась Микаса. — Конец августа, они на земле ночуют. Пошли уже.              Армин уставился на неё полуживыми глазами, изо рта у него вылетело что-то бессвязное. Он дёрнулся от Микасы, но она удержала его. Армин притих, взглянул на ребят, потом посмотрел на Чар и вид у него сделался такой, будто он собрался помирать. Армин открыл рот, но ничего так и не сказал, только махнул рукой и повесил голову. Хмурая Микаса поднырнула под его руку и повела наверх. Саша и Конни застыли, глядя им вслед, и обернулись к Чар.              — Разум не выстудили? — осведомилась Саша, пытаясь делать строгое лицо, но для строгого получалось слишком уж жалобно. Её куснул комар. Саша поморщилась, убила его и вздохнула. — Шось вы потерялись-то? Первой Армин незнамо куды угулял, опосля ты. Отбой-то чай сто лет назад был, скоро вон светать будет.              Конни состроил важный вид и покивал. Чар плохо понимала, что ей говорят, дрожала и нахохлилась, обнимая себя руками. Предрассветный холод бил в голову.              — Я ж то вижу, — сказал Конни, — что Армин убёг куда-то далеко, шо ни на ужин, ни спать не вернулся. А если капитан обход делать будет? Ну что мне делать, искать пошли… Ладно, двигаем. Вставать скоро.              И он побрёл наверх, зевая на ходу. Кофта у него на голове была похожа на рога. Чар и не догадалась попросить её обратно, в мыслях у неё было пусто, как в поле. Она судорожно выдохнула, подалась вперёд и на что-то наступила. Рука нашарила кепку. Чар печально свела брови, отряхивая её, и надела. Саша взяла её под руку и потянула к штабу, огибая ямы и крутые места. Чар пыталась не заснуть на ходу. Ноги не слушались, спотыкались и заплетались. Саша вдруг прильнула к Чар, вытянулась и негромко спросила:              — А чагось ты в поля сбегла? Армина воротить хотела?              Чар сдвинула брови и помычала, пытаясь сообразить, о чём ей говорят.              — М-м, угум, — хрипло выкатилось изо рта.              Саша понятливо покивала. А к Чар вдруг вернулась мысль, которая всё росла и не давала ей покоя, и потянуло выплеснуть её.              — Он… Армин то бишь, он такой… Ну, не такой какой-то, — проговорила Чар, с трудом соображая. Она покрутила руками у головы и добавила: — Такой вот что у-у… Ну короче ты поняла. Я не знаю. Перегрелся что ли…              Саша улыбнулась, поджав губы. Чар ссутулилась и поёжилась. Ей казалось, что она сейчас растворится в ночном холоде. На горизонте занимался рассвет. Подумалось о пропущенном ужине, о кровавой ежевике, дымных облаках и кроличьих норах. Армин тоже по сути как кролик, носом так же дёргает, ему бы пару длинных ушей и свою нору. Веки смежились и снова раскрылись, Чар зафырчала и вытаращилась на тропу перед собой, пытаясь не уснуть. И мысли стали, как кролики, — беспорядочно прыгали, не задерживаясь на месте. А под этим холмом они, наверное, тоже живут. А на холме живёт Армин.              Чар помотала головой, утёрла пальцами глаза, глубоко вдохнула и выдохнула, сложив губы трубочкой. Дремота не отпускала, думалось сумбурно и бредово. Саша хмуро забормотала, прихлопнув комара. Армин, Армин… Точно, он ведь непонятный стал. Дикий какой-то, в кролика превращается. Чар широко зевнула в сгиб локтя и подумала, что надо спросить, не случилось ли чего. Хотя у неё были подозрения, что откровенничать с ней Армин не захочет — она не совсем тот человек, с которым он стал бы, не его товарищ или друг. Впрочем, Чар думала, что Армин относится к ней хорошо. А она к нему уж подавно, поэтому она попробует спросить. Очень настойчиво, если потребуется — когда соберётся с мыслями и духом. А то если он и дальше будет шугаться всех подряд… Была в этом доля её любопытства, но тревоги накопилось больше. А то ведь и правда вдруг Армин с ума сходит? Чар печально подумала, что сумасшедших людей все боятся, но никого не беспокоит, что их к этому привело и можно ли было этого избежать.       

      ***

      По спине пробегала дрожь, хотя было уже не холодно. Одеяло накрывало с головой. Армин лежал, свернувшись калачиком, смотрел в никуда и раздирал на дрожащих пальцах царапины. Он не давал им заживать и заводил ноготь в мякоть кожи, чтобы щипало.              Он помнил, как сбежал и не мог уместить в голове всего того, что было. И как споткнулся тоже помнил, хотя весьма смутно. Потом было ничего, пустое и без времени. А уже после его разбудили недалеко от штаба. И Армину опять показалось, что он очутился где-то в чудном месте, к которому не имел никакого отношения. Но мир был его (вроде бы), ребята — тоже его (опять же, вроде бы). И Чар тоже. Всё, как он помнил, поэтому Армин был почти уверен, что он у себя. От крепкой хватки Микасы он не сгорел, не утоп и вообще ничего подобного не было, ничего страшного и непривычного не случалось. Ну, только если Чар и луговина у штаба — потому что Армин не до конца понял, в какой момент успел туда вернуться и почему ему чудилось, словно во сне, что Чар его обнимала. В мыслях всё спуталось. В его голове требовалась капитальная уборка.              Армин спрашивал у Конни, пока тот не лёг обратно спать. «Не знаю, — ответил тот с некоторой претензией в голосе. — Ищу тебя, ищу, а вы, оказывается, на улице дрыхнете. Ты ж от нас убёг, да? А Саша сказала, Чар тебя притащила». И потом Конни завалился в постель. Вот и думай, значит, Армин сам. Он и думал, потому что сон не шёл. Додумался до того, что Чар его нашла. Искала ли специально или нечаянно увидела — это он уже сообразить не мог, но очевидным было, что из полей воротила его она. И от сухопарой, с тонкими руками Чар, которой становилось плохо, когда она несла всего лишь вёдра с водой, это было и непривычно, и страшно.              Армин просто не знал, что сказать. Или сделать, или хоть что-нибудь уже. Последние дни повергали его в смятение так часто, что он будто привык и держался в этом состоянии, напряжённом и как будто летучем, теперь уже постоянно. Сейчас к этому примешались смущение, угрызения совести и немного робости. Не надо было Чар этого делать, он бы не помер. Он бы… И тут же вспомнилось, что их разбудили, когда они спали совсем рядом, под одной её кофтой. Сперва это вытеснилось из головы, но сейчас Армин вспомнил очень ярко. И завитушки волос, касавшиеся его носа, и длинные руки Чар, уместившиеся между ними, и маслянистый запах от неё с чем-то ягодным. И чтобы почувствовать это и увидеть, ему было дано несколько мгновений. А потом Микаса рывком всё стёрла. И слава Стенам. Это было чересчур. Армин взбрыкнул, сбросив с себя одеяло и ударил кулаками, что кровать аж скрипнула. Губы поди побелели от того, как плотно были сжаты. Хотелось что-нибудь сломать. Армин взялся за указательный палец, понял, что не может, и раздосадовано выдохнул. Он был зол, так зол, как давно уже не случалось. Замешательство сожрало его душу. Армин был без понятия, как и что теперь сказать Чар и ребятам. Надо же что-то? Пожалуй. Он прекрасно их понял бы, скажи они ему, мол, Армин, ты совсем рехнулся. Он бы и спорить не стал на самом деле, он первый к этому выводу пришёл. Но мало этого, так Армина ещё продолжало гложить чувство, что он — никто. Вот совсем никто, кусок мяса, который даже думать разучился. И какая от него польза теперь? В отчаянии он даже подумал, что было бы проще, вышвырни его начальство в двух лицах из Легиона за то, что он больше не может служить: лишился рассудка.              «Опять ищешь лёгкий путь», — тут же внутренне взбунтовался Армин, зарычал на себя и рывком поднялся.              Нет, он душу себе вынет, но уничтожит в себе всё то, что заставляет его мотаться по мирам. А сможет ли?.. Это был уже другой вопрос, и Армин с яростью вернулся к первоначальной мысли. Это было не интересно, не здорово, это уже не походило на мечту о море, огненных реках и ледяных горах. Ради мечты или цели можно умереть один раз, но никак не сотню. О, хотя нашлись бы люди, с ним не согласные. Армин был уверен, что Эрен хоть тысячу раз погибнул бы, но не стал бы бояться и бежать от этого. А Армин…              — Да ты просто не можешь перебороть это, — прошипел он, стиснув зубы, и разодрал царапину на пальце до крови.              Ему нельзя создавать сложности, насоздавался уже. И ему нельзя быть для других проблемой, нельзя, вот нельзя и всё! Надо вести себя спокойно, сдержанно, как солдат. Чтобы никто не беспокоился на этот счёт, не отвлекался от вещей куда более важных (и более важным Армин считал что угодно кроме себя). Ему не-об-хо-ди-мо быть полезным, а не неудобным. И он вовсе не хотел, чтобы Чар тащила его и тем более оставалась с ним на ночь под открытым небом. Он теперь вроде как обязан. А она вообще не должна была находить его, он же не виноват…              «Ну да, — горько подумал Армин, — напугал, сбежал и не виноват. Никогда ты не виноват, ври больше».              Прошли секунды тишины и в комнате, и в мыслях. Полегчало. Всегда ему становилось легче, когда он бранил себя и хоронил под тяжестью вины. Поэтому почти сразу он даже умудрился себя пожалеть. Он ведь не понимает, ничего не понимает, как же ему справиться с тем, что непонятно и необъяснимо… Есть такие загадки, которые он не может решить. И это, похоже, надо было принять. Но Армин всё равно не мог успокоиться, зная, что через день, или к завтраку, или даже сейчас его швырнёт куда-то. Ведь это всегда заканчивается больно и страшно.              В голове наступила пустота. Армин глазел перед собой, машинально сдирая тоненькие полоски кожи у ногтей. Он оглянулся, увидел, что с кровати Конни что-то свисает, и потащил за тёмный конец. В руки ему упало что-то мягкое. Обнаружились рукава, потом выглянули деревянные пуговицы. Армин понял, что это кофта, и с некоторым удивлением вспомнил, как Конни перед сном стянул её с головы и пробормотал: «А, забыл… Утром отдам». От кофты пахло как от печи, угадывался слабый запах масла и съестного. Прямо как от Чар. Склонившись, Армин провёл пальцем по пуговице, сунул ладонь в руках в обратной стороны и повернул к окну. В слабом свете угадались переплетения нитей.              Армину стало не холодно. Он лёг, не накрываясь одеялом, обнял кофту и спрятал в ней руки. Обёрнутая в мягкость кофты ладонь прислонилась к лицу. Армину стало почти всё равно, что происходит. Его посетило равнодушное спокойствие. Должно быть, он слишком устал думать. Дышалось ровно, запахи мешались друг с другом, и Армина посещали случайные мысли, что это, должно быть, и есть Чар — спокойная обыденность.              Он уже не сумел заснуть и пролежал до подъёма, наблюдая, как светлеет за окном. Выспался, пока валялся в полях. Армин не мог отвечать за то, скоро ли окажется в другом мире и окажется ли вообще. Он ведь до сих пор не был уверен, что это не игра разгорячившегося сознания, не кошмар и происходит по-настоящему. Но барахтанье в незнании только усугубляло положение. Армин, конечно, мог махнуть рукой и приспособиться. Но так и всю жизнь можно ничего не делать. И раз у него не получалось понять, почему, как и что, он будет наблюдать. Кофта Чар была самой настоящей. Армин чувствовал её шершавость, потёртые места, распушившиеся нити. Покой как он есть.              

***

             Что-то толкнуло его. Лошадь заржала. Армин открыл глаза и уткнулся взглядом в днище телеги. «Я не у себя», — тут же понял он и горестно взвыл.              Армин выкатился из-под телеги прямо под ноги лошади. Лошадь этого не оценила. Кто-то дёрнул Армина за ногу с такой силой, что он вылетел на дорогу. Кажется, даже хрустнуло что-то.              — Шось ты под тялегами лазаешь! — стал сокрушаться старик, замахиваясь на Армина узловатой палкой. — Шо вам, молодым, всё неймтся-то, а… Себя погубить хочут, так это ладно, но другим ишо жить мешают.              Армин извинился сразу же, как только очухался. Он огляделся, подскочил на ноги и бросился прочь от старика, но тут же налетел на женщину. Яблоки с морковью посыпались у неё из корзины и покатились по земле. Женщина явно была порасторопней Армина: крик подняла в тот же миг, ещё и корзиной огрела.              — Что ж это делается-то?! — воскликнула она.              — Да я не хотел, — стал оправдываться Армин, потряся руками в воздухе, и кинулся собирать яблоки. — Извините, фрау, честное слово…              Она всплеснула руками и снова заголосила, словно и не слышала его. Армин вздохнул. Ему вон тоже не сладко, лошадь едва не затоптала. Он огляделся, пытаясь понять, что за город. Кажется, Трост. Ну хоть не за Марию отнесло.              Армин заметил, что к ним направляется усатый полицейский, и раздосадовано закатил глаза. Разбирательств ещё не хватало. Ему домой нужно, его по мирам шманает. Ему не до Военной полиции. Он попытался аккуратно сложить яблоки с морковью в корзину, но женщина очень уж сильно против него оказалась настроена и нахлобучила корзину ему на голову.              — Нахальные вы нынче, — сказала она и поджала губы. И хлопнула по корзине, Армин вздрогнул. — Мало вас родители пороли. Молодые, а наглые жуть. Налетел и не убил едва.              Армин уставился на неё с немым вопросом и решил ничего не говорить. Сумасшедший какой-то мир попался. Как будто комедию в театре ставят что ли…              — Что такое? — осведомился полицейский. Осведомился он так строго, что Армин почувствовал себя вдвойне виноватым.              — Я тут это, я потерялся, понимаете? — ответил он, соображая, лучше строить дурачка или умного. — У меня случилось просто кой-что, и там…              — Хм, — многозначительно выдал полицейский и разгладил пальцами усы. — Хм. А мне что прикажете делать? Вечно у вас что-нибудь случается, то у военных, то у гражданских, то ещё у кого-нибудь. Случается у вас, а решать должен я. Вы зачем фрау сбили?              — Вот-вот              — Я случайно.              — Хм. Посмотрел бы я на вас, сделай вы это специально.              Армин уставился на полицейского исподлобья, опустил взгляд на яблоки, рассыпавшиеся у ног, и подумал: «Да к чёрту».              — Смотрите, — сказал он и бросился на женщину.              Она, конечно, снова забранилась. Но Армин уже ухватил её за руку и этот мир свернулся, как пергамент.              Пахло горелым.              — Армин, послушай…              Он обнаружил себя в своей комнате. На пороге, приоткрыв дверь, стояла Чар. «Слава Стенам», — выдохнул Армин. Вроде у себя.              Чар выглядела бледной.              — Что сгорело? — спохватился Армин.              — Да там на кухне… Не страшно.              Армин кивнул. И вспомнил про ночь.              — Спасибо, — выговорил он сухими губами. — Что вытащила и вообще… Не стоило. Прости. Я не хотел, чтобы ты мёрзла. Не надо было.              Чар сложила брови домиком, опустила голову и вдруг закрыла лицо ладонью. Армину показалось, что она улыбнулась. Чар коротко выдохнула и сказала:              — Ничего страшного. Я хотела спросить.              Армин похолодел уставился на неё, уже догадываясь, о чём его будут спрашивать. Чар открыла было рот, но взгляд её замер на чём-то и она удивлённо вскинула брови.              — Это моя?              Армин обернулся и спохватился, заметив кофту.              — Это Конни, — пробормотал он, схватив её дрогнувшей рукой. — Держи. Так что?              Когда они стояли рядом, Чар высилась на полголовы. «Когда я буду расти?» — печально подумал Армин.              — Микаса спрашивает, пойдёшь ты к ним или нет, — сказала Чар и опустила голову, будто это она была виновата. — Говорит, что уже давно пора. Они там собрались, а тебя нет…              Армин обмер. Точно, назначили тренировку с УПМ. А он… Он стал совершенно ненадёжен. Он даже забыл, что был уверен — Чар должна была спросить его о другом.              Он пробормотал: «Да, спасибо», вылетел из комнаты и обернулся в коридоре. Чар осталась в одиночестве, держа в руках кофту. На лице у неё была нарисована тревога. Армин проглотил неприятное чувство и сбежал по лестнице к выходу. И тогда жизнь его стала сплошным контролем.              Осень и зима прошли в напряжении. Армин слышал каждый шорох, стал изучать каждую царапину на полу, пятнышко на берёзе около штаба, потёртости на топоре. Он перебрал все свои вещи, чтобы запомнить, что у него есть, где какая заплатка и сколько на рубашках пуговиц. Вдруг другой мир будет отличаться такой вот мелочью? Ведь ему несколько раз казалось, что всё в порядке вещей, даже если простые вещи были не в порядке. А теперь (если случится чудо) Армин уповал на то, что сумеет подловить этот момент, когда он становится не собой. Должно же оно быть, та самая секунда, когда свой мир меняется на чужой. И тогда, если ему удасться это обнаружить, тогда, может быть… Этому можно воспротивиться? Выглядело, конечно, очень ненадёжно. Это был даже не план, это были прозрачные наметки, которые разваливались, если задавать вопросы чуть глубже, чем те, на которые Армин осмеливался. Он не хотел рушить хотя бы что-то, что могло помочь.              Никому он так и не рассказал. Ребята вроде больше не глазели на него так, будто он двинул кони. Да и сам Армин успокоился, пробовал вести себя как обычно. Он учился верить себе и товарищам, старался не дёргаться, когда к нему тянулись. Он даже начал думать, что это был морок — его сознание вдруг перестало дрефовать по разным мирам. Только Чар порой смотрела на него немного печально, будто хотела спросить, но боялась. Армин сам не подходил, не заговаривал — он совершенно не знал, как это объяснить.       Армин лежал на кровати Конни и глядел в потолок. В слякотный март работы почти не было. Пока велись переговоры с Хидзуру. По первой, когда те только прибыли в столицу, Армин был воодушевлён и думал: вот он, выход в большой мир. Но воодушевление быстро улетучилось, как и детские мечты. Всё становилось сложнее, Ханджи зашивалась с бумажной работой, они с Хисторией из кожи вон лезли, лишь бы хоть о чём-то договориться. У Армина быстро погасла надежда, что внешний мир примет Парадиз.              Он досадливо фыркнул и скатился вниз, чтобы раздвинуть шторы. Ладонь мазнула по углу деревянной рамы. Армин ожидал, что заденет привычную выщербину слева, но всё было гладко. Он недоумённо нахмурился, потрогал вытянутой рукой ещё раз. Ничего не было. Армин даже забрался на кровать Конни, чтобы оттуда рассмотреть, но рама оказалась гладкой. Его тут же ошпарило догадкой: «Опять».              Никого поблизости не было, Армин бросился в коридор. Тоже пусто. Как назло никого. Вот только ему показалось, что всё хорошо, только жизнь его прояснилась, как его бьют под дых, надежда оказывается ложной. Очень подло.              — Да вы охренели все что ли? — неожиданно разозлился он, распахивая одну дверь за другой. Тишина и пустота.              Армин схватил себя за волосы, с силой потянул и зашипел. Он, конечно, должен был держать себя в руках и продолжать искать, но ярости накопилось так много, что она плескалась через край. Армин был взбешён, хватило лишь мелочи. Он пинком закрыл дверь и бросился вниз, надеясь, что хоть во дворе кто-то окажется.              Что-то вдруг случилось, Армин даже остановился от неожиданности. Его будто толкнули. А потом кожу на боку ошпарило. Он покосился вниз, потрогал то место. И его вдруг схватили за грудки и вышвырнули прочь. И из штаба, и из-за Стен, вообще из этого мира. И он очнулся на лёжа сеновале. Над ним склонилась Чар.              — Что ты сейчас сделала? — пробормотал он заплетающимся языком.              Чар недоумённо моргнула.              — Ничего.              — Точно?              — Ну…              — Повтори, — резко сказал Армин. И прибавил: — Пожалуйста. Вот недавно, как пришла.              — Сначала хотела сена набрать, там в дениках…              — Отлично, дальше?              — Вижу тебя. Лежишь. Как будто упал. У тебя был обморок?       Армин неопределённо помычал и покрутил пальцем, веля продолжать.              — Ну-у, я хотела разбудить, ты как-то не будишься, — пробормотала Чар и состроила печальное лицо. — Извини, я тебя ткнула пару раз. Помогло — очнулся.              Армин сел, помассировал виски, вдохнул-выдохнул.       — Сделай так ещё раз. Пожалуйста.              Чар пожала плечом и ткнула двумя пальцами под рёбра. Было щекотно, Армин дёрнулся.              — Спасибо.              — Да не за что…              Чар отошла. Она иногда поглядывала на него, собирая охапку сена. Армин сглотнул, помотал головой.              — Чертовщина, — прошептал он и проводил взглядом Чар, вышедшую к конюшням.              Он всё так же в плену у наваждений, не выбрался, как ему казалось. Тело у Армина ослабло, он с тихим стоном снова съехал на пол. Но зато теория работала: миры пока отличались от его родного. Он не знал, что будет делать, если встретит совершенно такой же, но эта проблема его пока не настигла. Так что Армин продолжил наблюдать, но с отличием от первого раза в твёрдости своего решения не верить, что его так просто отпустит.       

      ***

             Когда новобранцев подняли ни свет ни заря, те едва сумели собраться. Их погнали на марш-бросок с ружьями наперевес по полям и долам. Паненкам из деревень смотреть было потешно, а офицерам вот не очень.              Когда Армин наблюдал за рядовыми, уже волочившимися к штабу, он гадал, как вообще вынес всё это тогда, когда был таким же зелёным и таким же дохлым. Хотя эти вон какие, покрепче его будут. А он сам к весне осунулся, под глазами пролегли синяки, кожа пожелтела голова плохо соображала. Про его затравленный взгляд и дёрганность никто уже не заикался. Сила титана вроде и поддерживала его в около здоровом состоянии, но Армину порой хотелось, чтобы она исчезла, а он вместе с ней. Он чувствовал, что с ним всё не так, и оболочка нормальности только раздражала. Саша жалела его и даже предлагала поделиться своей порцией (разумеется, малой её частью), мол, если он станет нормально есть, сразу как новенький станет. Но аппетит ушёл вместе с покоем. Эрен пытался его разговорить, подбодрить, но быстро выходил из себя, Микаса приходила к нему, садилась рядом и оглаживала по руке (Армин напрягался и пытался принять это за приятность). Они часто молчали. С ней было приятно молчать. Остальные его просто не трогали.              Его мотало с разной периодичностью. Бывало, Армин просыпался после того, как его протащили по десятку разных Легионов разведки. Он снова видел, как Женская Особь впечатывает разведчиков в землю, слышал хруст костей, снова стрелял в человека и блевал в лесу, давясь слезами. Потом наступало затишье. Он ждал, но ничего не происходило неделю, две, три. Он всегда был на взводе, уже не мог отпустить себя и просто отдохнуть. Сознание, казалось, бодрствовало даже во сне. Армин не высыпался и пытался душить скверное настроение. Но нет-нет, и всё-таки он срывался.              «Какой-то он нервный», — услышал он от новобранцев. И наверняка подразумевалось, что это слишком даже для разведчика.              Это злило и жутко бесило, Армину казалось, что от раздражения он был готов снять с себя кожу. Но после наступало бессилие, и он уже вообще не мог злиться. А потом сознание попадало в очередную ловушку, и всё шло по новой. Когда у колодца сменили ворот, Армин едва не ударился в припадок прямо там, хорошо вспомнил, как вчера ставили новый. Он чувствовал себя расшатанным и разваливающимся, как старая дверь, что стоит с основания стен и держится на одной петле. Приспособиться не получалось. Армин сам не понимал, как дотянул до апреля. Наверное, держать себя в руках помогало желание хоть в чём-то пригодиться. Иначе Армин бы умер от чувства собственной ненужности.              Он смотрел за новобранцами и краем глаза машинально следил за штабом. Подошёл Жан. Он похлопал себя по щекам не проснувшимися глазами заскользил по горизонту. Видно, только встал.              — Хо-о, — протянул он в зевке и нахмурился, различив ребят. — Это что за бардак к нам бежит?              — Новобранцы, — ответил Армин.              — М-м. Надеюсь, не помрут.              — Хм.              Жан зевнул.              Армин резко обернулся — захотелось посмотреть, столько же окон в штабе, как обычно, или нет. Он стал считать, по пути сбился пару раз. Наконец всё сошлось, Армин успокоился.              — М-да, — пробасил Жан и побрёл обратно.             Армин поёжился и решил, что ему тоже пора. Он оторвал взгляд от новобранцев, скользнул им по маленькой берёзе и зашагал к штабу. Его кольнуло неприятное чувство, желудок будто перевернулся. Взгляд зацепился за что-то неправильное, но тут же потерял это. Армин нахмурился, завертелся вокруг себя. Стал считать окна, но слишком торопился и нервничал, они плыли перед глазами.              — Да что ж такое, — прошипел Армин, ударив по воздуху.              Он обернулся, метнул взгляд штаб и тут же вернулся к берёзе. У его берёзы никогда не было этой ветви слева. Сердце упало. С губ Армина сорвалось бранное слово. Он стал ждать своей новой смерти.              Новобранцы исчезли. Всё замерло, даже воздух. Армин понял, что дышать ему тяжело. Земля затряслась, у него застучали зубы. А потом под ним разверзлась пустота, в которой застыл его крик.       

***

      Он ввалился в мастерскую. Пахнуло жаром. Изумлённая Чар вскочила и уставилась на него. Ноги держали Армина едва-едва, он чувствовал себя немощным и ощущение это настолько опротивело, что тошнило уже от себя самого. Его опять растерзали и перебрали по кусочкам, а потом вернули домой, будто ничего и не было.              — Что-то случилось? — осторожно спросила она.              — Я так больше не могу, — выдохнул Армин, тяжело дыша, и схватился за косяк. — Я не могу…              Чар кивнула, вытерла руки тряпицей и медленно подошла к нему. Он опустился на пол, сглотнул солоноватость и прижал ладонь к груди, чтобы помешать сердцу выпрыгнуть. Чар присела рядом, положила руку ему на плечо и погладила.              — Мне нужна помощь, — пробормотал Армин несчастным голосом. — Мне нужна ты.              Чар смотрела на него, ничего не говоря, пару раз моргнула. Армин хотел попросить её о такой странной и не совсем нормальной вещи, что Чар запросто могла отказать. Поэтому он до конца ничего не говорил, пока он не привёл Чар в пустую комнату.              — Так, я… — пробормотал Армин и облизал сухие губы. — Нет, смотри…              Он стал ходить по комнате и заламывать руки, пытаясь собрать мысли воедино. Чар ждала с несколько встревоженным видом. Не получалось выдавить ни слова.              — Я, я… Я хочу…              — Уже лучше. Я внимательно слушаю.              — Мне нужно… Ох, я не могу. Это не то, что хоть кому-то можно говорить.              Армин несчастно вздохнул и впечатал кулак в стену. Когда он ещё немного походил по комнате, Чар вдруг ухватила его за плечо и повернула к себе.              — Ты меня боишься?              — Что? Нет! Нет, конечно. Я просто… Понимаешь, — тихо бросил Армин, — у меня не всё в порядке. И я… А, к чёрту.              Он махнул рукой, глубоко вдохнул и просто сказал:              — Я вижу другие миры.              Чар села на кровать, не отрывая от него взгляда.              — И не только вижу, — добавил Армин и сглотнул вязкую слюну. Губы опять высохли. Рот у него дёрнулся. — Я там немного живу. И иногда умираю.              — М, — только и вырвалось у Чар.              Армин решил, что пропадать уже нечему, и выдал всё подчистую:              — Я иногда не могу оттуда вернуться. Как будто я там в плену, как будто… Это как долгий сон, и ты не знаешь, как проснуться. И я тут подумал…              Разум категорически отказывался разрешать ему говорить, что он подумал. Армин разуму сопротивлялся и начинал, но каждый раз изо рта не вылетало ни слова. Вот Чар и убедилась, что он совсем двинулся.              — Когда ты на сеновале меня… В общем, я тогда почувствовал, почувствовал… Как ты меня коснулась, в другом мире, — спотыкаясь в словах, выговорил Армин. Руки сами собой жестикулировали. — До этого такого не было. И вдруг просто нужен физический контакт, вот какой-то такой, чтобы, чтобы оно…              Он запнулся, опустил дрожащие руки и с мольбой взглянул на Чар.              — Ты меня понимаешь хоть чуть-чуть? — прошептал он.              Чар пожала плечом, глядя в одну точку. Потом кивнула, и Армин от удивления поперхнулся.              — Ну, я не думаю, что прямо совсем, — неуверенно протянула Чар и покачала головой. — Вернее, я не могу это представить. Но я пытаюсь тебе верить. И если тебе нужно помочь, то… Давай?              Армин закивал, пока она не передумала, накрыл рот обеими ладонями и подышал. Слишком он был взбудоражен.              — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила Чар, очень плохо скрывая опаску в голосе.              Армин опустился рядом с ней, растеряв всякий дух. Он поднял дрожащую ладонь к её уху, выдохнул и успел сгореть со стыда раньше, чем что-то сказал. Армин едва слышно прошептал:              — Ты умеешь щекотать?       

***

      Эта мысль, странная и не очень приятная, росла в нём уже месяц. Армин уцепился за неё, как за последний оплот. Ему надо было хотя бы попробовать, хотя и звучало это дико и извращённо.              Когда Армин выбирал, к кому вообще можно прийти с такой просьбой и не получить в нос, список был удивительно коротким. Сразу он отмёл всех, кроме друзей, иначе по штабу про него пошли бы такие слухи, что он с горя и стыда утопился бы. Сначала подумалось про Сашу, но Армин рассудил, что Саша — это слишком убийственно. Конни выбыл по той же причине. Каким бы хорошим товарищем он ни был, он сначала поржёт. Да не было уверенности, что Конни не начнёт кусаться или ещё чего удумает в помощь. Хотя Армин может и вернулся бы с таким же успехом, если бы Чар его укусила. Но Армин хотел попробовать то, что уже точно сработало. Он вообще почти сразу решил, что нужно идти к девочкам, а то к Жану и Эрену как-то… Ну, в общем, он не хотел. Но к Саше он решил не идти, а над Микасой подумал и пришёл к выводу, что она воспримет это по-своему и решит, что Армину пора ехать в столицу лечиться. Ехать лечиться в планах у Армина не было. Он вспомнил о Чар.              С одной стороны, взрослая Чар могла послать его далеко и надолго. Но с другой, Армин уповал на её терпение и понимание, поэтому он как очнулся после того, как его поглотила земля, сразу решил хоть что-нибудь уже попробовать. Уж лучше Чар, она, как думал Армин, никому не расскажет, не будет говорить, что он странный. И взрослость её расценивалась Армином как плюс — может быть, она воспримет всё серьёзнее, чем могли бы его товарищи. Тем более он помнил, какие пальцы у Чар, в принципе это, ну… Могло хорошо подойти.              Чар явно пребывала в растерянности. Она открыла рот, закрыла. Армина колотило.              — Я? — вырвалось у Чар.              Армин слабо кивнул. Она не моргая смотрела в одну точку.              — Тебя, — пробормотала она надтреснутым голосом и шумно потянула носом воздух.              Армин снова кивнул и потянул ящик из тумбочки. Он выполз оттуда с верёвками внутри.              — Я просто подумал, что у тебя хорошо получится, и как бы… Если хочешь, можешь меня связать. Чтобы я тебя не ударил.              Лицо у Чар было странным, то ли несчастным, то ли испуганным.              — И тебе это поможет? — поинтересовалась она, наконец посмотрев на Армина.              Он не спешил кивать, только неопределённо помычал. Чар сгорбилась, сложила руки на груди и поджала губы.              — Ладно, — прошептала она. — Давай попробуем.              Армин не был уверен, что не находится в абсудрном мире. Щербинка на окне была, окна он пересчитал, когда очнулся во дворе, кровать такая же, берёза без лишней ветки. Но он ведь не знал, вдруг через секунду в небе полетят красные орлы.              — Можно я сниму? — нерешительно спросил он, дёрнув себя за кофту. — Ну, чтобы оно лучше… чувствовалось.              Чар едва заметно кивнула, глядя в пол, и застонала в ладонь. У Армина горели уши. Он чувствовал, что несёт какой-то бред, его затошнило. «Очень вовремя», — возмутился он, кинул кофту на кровать и оглянулся. Не то чтобы в комнате было полно места и вещей, к которым можно было привязаться. Армин опустился на пол у торца кровати и поднял руки к столбикам.              Чар старательно не смотрела на него, когда приматывала запястья. Губы у неё дрожали, руки тоже. Армина вообще трясло так, что ему казалось, будто вся комната дрожит вместе с ним. Его попеременно бросало то в жар, то в холод. Ноги сами собой вытянулись вперёд. Чар села на корточки между них, закрывая рот ладонью. Она выглядела долговязой и нескладной, даже когда складывалась вот так.              — И мне, — с придыханием заговорила она, делая большие паузы, — прямо… Сейчас вот это, что ты просишь, делать?              Армин подвигал руками и понял, что привязывает Чар крепко, локти у него оставались согнуты, но двинуть ими далеко вперёд или назад не получалось.              — А когда ты будешь в… Ну, в этих других мирах? — обронила Чар, разглядывая пол.              Армина прошиб холодный пот. Он за всем этим не просчитал это. Совершенно по-дурацки вышло. Если он сейчас скажет Чар отвязывать его, она… Перед глазами всё пошло рябью, воздух вдруг уплотнился и стал водой. Армин обрадовался тому, что сейчас утонет.              Чар растаяла, верёвки и кровать исчезли, пол уплыл из-под ног. Армин забарахтался в солёной воде, глаза щипало. Он стал грести руками, всплывая, и вынырнул пасмурным днём на год раньше, когда они стояли лагерем у моря.              Армин глотнул воздуха, откинул волосы со лба, огляделся. Чайки тревожно кричали в свинцовом небе. Армин увидал Конни, кричавшего что-то на берег, потом заметил ящики, плававшие вокруг.              — Эй, доставай их! — проорал ему Жан.              Армин проморгался. Он не чувствовал ничего, что было бы похоже на щекотку. Может, ошибся и это оказалось просто совпадение? Волна накрыла его с головой, и Армину пришлось отплёвываться от солёной горечи.              Под рёбрами внезапно словно раскалённой кочергой провели. Армин вскрикнул и снова наглотался воды. Тучи сгущались, волны подымались. Встревоженный Конни подплыл поближе и похлопал Армина по щекам.              — Что с тобой? Очнись! Не пугай меня меня так, а?              Армин только секунду успел поглядеть на Конни, а потом их обоих смыло. Волны заглотили Армина и растворили в себе. Он потерял своё тело, но зато стал морем, огромным и глубоким, покачивался и не волновался совершенно ни по какому поводу. Вокруг была темнота и влага. Руки лежали на чём-то мягком и упругом. Армину было хорошо, и его посетило ещё несколько ощущений, мало знакомых, но приятный до жути. Чересчур приятных. Он понял, что не стал никаким морем, и тело у него вполне себе было. Только тело почему-то было полностью раздето. По нему побежали мурашки. Армин замер, пытаясь выяснить обстановку. В темноте проступили его руки, под ними было что-то… Это было ещë одно тело. Уже чужое. Женское. Красивое, с приятной кожей, с округлыми очертаниям, оно будило в Армине странное чувство. Он боялся взглянуть, что с этим телом было ближе к нему. Потому что он почему-то сидел на женщине на животе и держал в ладонях её грудь. И Армин сомневался, что член между груди принадлежит тоже ей.              Армина тянуло продолжить что бы он там ни делал, особенно когда женщина сжимала грудь с боков и становилось теснее. Но испугался он сильнее, чем возбудился, поэтому Армин вмиг скатился с женщины, нащупал одеяло и спрятался под него. Хорошо он хоть не на её месте, а то Армин понятия не имел, чтобы делал, очнись он так: лёжа, а сверху сидит какой-то мужик.              Женщина впрочем по этому поводу совершенно не паниковала. Кажется, даже немного рассердилась, что Армин с неё слез. Он натянул одеяло до подбородка, уставился на красивую женщину и подумал, что у неё очень красивые волосы: густые, кудрявые, тёмные, как смоль. Может, ему не надо бояться? Может, продолжить?              — Кто ты? — вырвалось у него.              — Солнце, благоверная я твоя. Последние лет пять так точно. Что с тобой? — удивилась женщина.       Тяжело дыша, Армин поднял руку, чтобы осмотреть её, и случайно задел подбородок. Его что-то кольнуло. Он недоверчиво ощупал лицо несколько раз и понял: у него настоящая борода.              — А я кто? — поинтересовался он, совсем упав духом.              Женщина осторожно придвинулась к нему. Армин уронил голову, высунул руку из-под одеяла и шлёпнул женщине по плечу. Его снова смыло волной и унесло прочь. А потом под рёбрами зажёгся знакомый огонь. Армин даже испугался, когда в тот же миг совершенно безболезненно оказался у себя в комнате.       

***

      Она подняла руку, так и замерла над Армином, будто коршун. Здравый смысл давно умер. В этой комнате правил абсурд.              Чар чувствовала себя мало того, что неловко, ей вместе с тем стало плохо. Как будто она вот-вот грохнется рядом с Армином. Вот смешно-то будет. Она облизнула губы и сказала себе, что никто не видит. А Армин ведь попросил. Уговаривать себя пришлось пару минут так точно. Наконец Чар собралась, поднесла дрожащий палец к Армину и тут же отдёрнула. Она сомневалась, правильно ли его поняла. Он опять будто упал в обморок — голова безвольно повисла, руки ослабли.              Про миры Чар не уяснила совершенно ничего. Армин сбивался через слово, говорил так сумбурно, что она едва уловила суть, да и суть эта была совершенно не воспринимаемой. Чар пыталась впихнуть это в голову, но впихивать особо было нечего. Но ей верилось, что Армин говорит правду. По крайней мере ту, в которую сам верит, а что он там себе придумал — вопрос другой. Придумывать-то он умеет. В общем, Чар ничего не понимала. Но Армин не просил её понимал, он просил помочь. Она плотно сжала губы, поднесла руку и шкрябнула его по рёбрам.              Ноги Армин слабо трепыхнулись, одна стукнула Чар. И больше ничего не произошло.              — Прекрасно, — пробормотала Чар и понадеялась, что Конни не планирует возвращаться в комнату в ближайший час. А лучше два.              Она сдвинула ноги Армина и села на них, чтобы больше не получить. Чар чувствовала себя в потрясающе глупой ситуации. Перед ней — связанный Армин наполовину без одежды. И она должна как-то очень по-особенному пощекотать его, чтобы вернуть в этот мир. Она не поняла, какая во всём этом связь, но разбираться не планировала. Армин поди лучше знал, что ему нужно.              — Ну ладно, — сказала Чар. — Давай по-серьёзному.       Она провела пальцами вдоль его рук от запястий к подмышкам. Армин вроде дёрнулся, но очень вяло. В себя он не приходил.              — Мне что с тобой сделать вообще? — проворчала Чар и устроилась удобней.              Она надавила пальцами ему на бока и пошевелила ими. Тут Армин так взбрыкнул, что едва не сбросил Чар. Она выпрямилась и взволнованно решила, что хоть какие-то подвижки есть. Она попробовала снова и снова. И вошла во вкус. Лёгкими, почти невесомыми движениями она пощекотала Армину шею, провела пятернёй снизу вверх по животу. Реакция Армина была сиюсекундной — не будь у него отсутствующий вид, то как будто он и плотью, и духом здесь и сейчас, тело откликалось в совершенно нормальном порядке. Чар вывела на прессе круги, надавила пальцами и помотала ими по коже. Армина заштормило, он содрогнулся всем телом.              Чар не очень поняла, как расценивать его реакцию, решила просто продолжать. Она приложила палец к его ключице, повела змеящуюся линию. Палец полз по вздымающейся груди, замедлился, спустившись вниз, и все четыре мазнули по соску, сложившись в бутон. Армина рвануло так сильно, что Чар испуганно отпрянула. Она похлопала его по руке и сказала:              — Ладно, извини, я больше не буду.              Она раскрыла ладони Армина и бережно их погладила, прося прощения.              Лицо его заблестело мелкими каплями пота. Чар пробежалась пальцами под светлыми волосами в подмышках, легонько пощипала бока. И ей даже начало нравится, что Армин никак не может очнуться. Она могла делать с Армином что хочет, а щекотка — это волнующе. Ей казалось, что знание, боится человек щекотки или нет, — штука очень личная и деликатная. Даже интимная. Это вроде и слабость, а вроде и нет, но Чар чувствовала себя уязвимой, зная, что она-то щекотки точно боится. Она знала, как это ощущается — назойливо и немного неприятно, но всё равно тянет смеяться, но никогда Чар не щекотала никого, тем более связанного. Чувствовалось превосходство, и это напитало Чар сполна. Она вольна щекотать живот, бока, подмышки, мало того — её об этом попросили. И она распробовала удовольствие в том, чтобы оставлять дразнящие прикосновения холодными пальцами на разгорячённом теле. Будоражило.              Но Чар помнила, что по-хорошему должна бы разбудить его хоть как-нибудь. Она пробежалась пальцами по рёбрам, не помогло. Чар уже была готова стаскивать ботинки, но тут Армин пришёл в себя и судорожно вдохнул.              — Получилось? — осведомилась она, отползая от ботинок.              Армин оторопело покивал и тихо выдавил:              — Похоже да. Я даже… не умер. Отвяжи меня, пожалуйста.              Чар кивнула и поймала себя на мысли, что это её расстроило. Обездвиженный Армин, практически беспомощный, умоляющий её о помощи — и весь в её руках. Мелькнула безумная мысль придавить ему ноги, заткнуть рот и продолжить. Но Чар сама её испугалась. Что она творит? Это было бы бесчеловечно. Да и Армину всего семнадцать лет, а она великовозрастная и, видимо, жестокая. У неë не всë в порядке, если ей нравится подвергать экзекуции мальчиков из разведки.              Чар стала тянуть тугой узел, чтобы ослабить. Она поймала взгляд Армина, направленный сильно ниже её шеи, нахмурилась и подалась назад, прижав к себе руки. Армин моргнул, дёрнул головой и уставился в пол.              — Я только не поняла, как это тебя спасёт, — тихо сказала Чар. — Ты же сказал, что тебя часто в эти, ну… Миры забирают.              Армин сделался задумчивым. Одна рука у него освободилась, и он размял её. На коже остался глубокий след верёвки.              — Ой, — огорчилась Чар, — извини.              — Заживёт, — отрешённо отозвался Армин. Взгляд его перметнулся на дверь.              Та отворилась. Чар замерла, так и не дотянувшись до второй верёвки. Конни и Жан стояли на пороге, смотрели на них с Армином. Взгляды их были красноречивей некуда. Лицо у Жана вытянулось, рот открылся. Чар хотелось исчезнуть на месте. Она почувствовала, как побледнела, вместе с этим кровь, наверное, отлила и от мозга. Там была пустота. Чар прекрасно поняла, что Жан сказал бы сейчас, сумей он закрыть рот. Она ведь на коленях рядом с Армином. А Армин это вообще — мало того, что без рубашки, так ещë связанный и взмокший.              Конни вдруг побагровел и возмущëнно, шумно втянул воздух.              — Значит именно в нашей комнате. Какого ху…