Холодный май в моем детстве

Холодный май в доме, где разбились вазы В их мире был Холодный Май. Не месяц, а состояние. Воздух, который обещал тепло, но обманывал, цепляясь за кожу колючей сыростью. Небо, затянутое плотным пологом серой ваты, навсегда отложившее солнце на «потом». Их дом был таким же. Большой, тихий, полный дорогих, холодных на ощупь вещей. Клан развалился. Не в грохоте битвы, а в тихом, позорном урчании пустых желудков. Голод, который устроил его отец. Раньше во времена когда мне было только 7 , я тепло отзывался об отце, хоть большенство времени он сидел дома откнувшись в телевизор. Мой отец не был одинок, у него были друзья, он веселится и вокруг была теплая атмосфера. Но дома всегда холодало. Отец не бил. Его наказание было иным. Он замораживал. Одним взглядом, одним своим молчанием. Он редко со мной говорил веть так? Это было больнее любой пощёчины. Уважение к нему было как к огромной, спящей горе: могучей, но опасной, способной породить лавину своего молчаливого гнева. Мама была теплом, которое всегда опаздывало. Она приходила с работы, пахнущая чужими людьми и усталостью, и её любовь была похожа на скупое солнце в тот самый Холодный Май: оно где-то есть, но его не хватает, чтобы растопить лёд. Она скучала по нему, поэтому и ругала — за сломанную ветку в саду, за грязь на ботинках, за драки. Каждое её слово «Пик, как ты мог!» звучало как «Я так по тебе скучала, что теперь боюсь». Он помогал слугам по дому не из доброты, а чтобы заполнить тишину, которую она оставляла после себя, уходя.

***

У Пика не было друзей. Были враги. Он находил их везде: во дворе, в школе, в собственной голове. Он дрался не потому, что был злым. Он дрался, потому что это был единственный способ согреться. Ярость была его личным, ядерным реактором. Вспышка гнева — краткий, ослепительный восход в его персональном Холодном Мае. Он не резался — лезвия были слишком откровенны, слишком похожи на признание в боли. Кулаки были честнее. Его детство — это ожидание. Как все ждали тепла в том мае, так и он ждал, что однажды отцовский лёд растает, мамино солнце станет ближе, а небо над домом наконец прояснится. Он ждал, сжимая кулаки в карманах, стоя у того самого окна и глядя на мир, который был виден, но недоступен, как те два котёнка на ветке — хрупкий островок жизни в огромном, холодном пруду одиночества. И он так и научился: тепло — ненадёжно, оно где-то там, за стеклом. Надёжно только одно — холод внутри, который можно на время прогнать жаром собственной ярости. Он нёс этот Холодный Май в себе и во взрослого Пика. Не как открытую рану, а как старую, почти невидимую снежинку, вмёрзшую в сердце, которая так и не растаяла.