На частоте статических помех

Трек 1: [Призрачная, меланхоличная пианино-эмбиент композиция] Музыка была не в наушниках. Она была в стенах. Старый дом, где укрылась команда, иногда по ночам гудел — то ли от ветра в вентиляционных шахтах, то ли от остаточного заряда в брошенной технике. Энн называла это «песней пустоты». Сегодня ночью эта песня звучала особенно отчётливо — повторяющаяся, гипнотическая нота, похожая на капли, падающие в далёкий колодец. Энн лежала на матрасе, уставившись в потолок, и слушала. Каждая нота была как точка в её ментальной карте тишины. Тик. Тик. Тик. Бездна. Одиночество. Внезапно в тишину врезался другой ритм. Не из стен. Из-за тонкой перегородки. Трек 2: [Агрессивный, ломаный индастриал-бит с искажёнными вокалами] Это билось, скрежетало и шипело. Музыка, которую слушал Пик. Он не танцевал. Он сидел на полу, спиной к стене, и чинил нож. Точильный камень в его руках двигался в такт рвущимся барабанам. Каждый резкий звук — как выдох ярости, которую он не мог выпустить иначе. Он слушал не мелодию. Он слушал шум, который заглушал шум в его собственной голове. Энн прикрыла глаза. Две музыки спорили в воздухе: одиночество и ярость. Они не сливались. Они сталкивались. Как их владельцы. Трек 3: [Клиповый, ироничный синти-поп с женским вокалом] И тут ворвалась третья. Весёлая, быстрая, искусственно-сладкая. Как звук сломанной музыкальной шкатулки из кошмара. Это звонил будильник-коммуникатор Юи. Юи, сидевшая в углу с планшетом (она изучала финансовые отчёты гоблинов, притворяясь, что читает манхву), вздрогнула и вырубила его. Но на пару секунд её лицо осветилось — не улыбкой, а узнаванием. Эта дурацкая песенка была из рекламы дорогих конфет, которые ей давали в доме Грэлта, чтобы «порадовать». Сладкий яд. Теперь она ставила её на будильник, как ежедневное напоминание о том, от чего сбежала. Её способ смеяться над собственной болью. Три трека. Три вселенных. В одной комнате. Дверь скрипнула. Вошла Астрид. В её накладных наушниках (огромных, звукоизолирующих) не играло ничего, кроме тихого, ровного гула белого шума и отрывистых голосов дикторов, читавших новости на мёртвом языке. Она фильтровала хаос. Искала в нём данные. — Ты слышишь? — вдруг спросила Энн, не открывая глаз. Её голос прозвучал так тихо, что его почти заглушил синтезатор из-за стены. Астрид сняла один наушник. — Слышу три источника звукового давления выше допустимого для сосредоточенной работы, — констатировала она. — И одно сообщение. От Вильяма. Он просит «выключить какофонию» и прослушать файл. Она передала Энн планшет. На экране был не текст, а спектрограмма — визуализация звуковой волны. Но волна была странной: не песней, а чем-то вроде механического скрежета, поверх которого были наложены едва уловимые ритмичные щелчки. Трек 4: [Тревожная, минималистичная электронная композиция с щелчками и помехами] — Это… — начала Энн. — Перехват, — закончила за неё Астрид. — С узла связи Лэйна. Он не шифрован. Он… музыкален. По крайней мере, он структурирован. Вильям считает, что это маяк. Или отсчёт. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Кай. Он был без наушников. Он дышал часто, с его куртки капала вода (шёл дождь). В его ушах ещё стоял грохот реального мира — вой сирены вдалеке, скрежет машин гоблинов, стук его собственного сердца. Самая громкая музыка из всех. — Они идут, — просто сказал он. И тишина, наконец, упала в комнату. Даже Пик выдернул штекер своего плеера. Все звуки смешались, создав новую, леденящую тишину. Ту, что бывает перед бурей. И только на планшете у Энн всё ещё пульсировала таинственная спектрограмма — звуковая подпись надвигающейся угрозы. Не песня. Предупреждение в минорной тональности. И тогда Энн поняла. Их глава, их жизнь — это не один саундтрек. Это плейлист на случай апокалипсиса, где у каждого своя партия. И сейчас дирижёр (Лэйн? Судьба?) давал знак начать финальное движение.