Вместо пролога

      Моя амортенция никогда не пахла чем-то конкретным – след никотина на его перепачканных чернилами ладонях смешивался с нотками пижонского одеколона, въедавшегося то в один пиджак, то в другой. Хвойная свежесть на шее перетекала в отдаленный пыльный запах пюпитра, а концентрация морских волн разбавлялась привкусом ежевики.       Он был единой громкой мелодией, обрывающейся фальцетом где-то посередине.       Мы прожили с ним полных, звенящих, неповторимых семь лет.       Лучшие дни, запечатленные на изнанке памяти.       Воспоминания плотной патокой окутывают сознание, борясь с единственной реальной утратой, которая разбила меня вдребезги.       На этих тусклых клочках пергамента моя заключенная в объятия память не претендует на такого Теодора Нотта, которого помнят его остальные: друзья, родители, преподаватели, случайные знакомые.       На этих страницах теплится попытка увековечить единственное целостное и счастливое, что случилось со мной. 23 Марта 2007       Я ненавидела, как клишированно ты куришь на подножке последнего вагона Хогвартс-экспресса, позволяя щегольской новой мантии хлестать твои щиколотки широкими изумрудными отворотами. Любила твои еле проступающие веснушки. Ненавидела твоих одногруппников, отголоски едких комментариев которых будто скапливались у меня на мочках ушей. Любила, когда твои руки медленно и чинно выводили на пергаменте ноты. Ненавидела, когда совместные концерты отменял профессор Флитвик. Любила твои родинки. Ненавидела твои срывы. Слишком многое любила и отвергала в тебе.       А потом ты исчез.       А когда же ты впервые появился? Я почти не помню тебя на первых курсах Хогвартса, что-то смутно припоминаю во времена Инспекционной дружины, когда ты по полной наплевал на расширившийся список полномочий в скучных школьных стенах, и все-таки, очень отчетливо помню, как пружинистой походкой ты проследовал на сцену к фортепьяно курсе на шестом. Странное, нелепое увлечение для сына Пожирателя Смерти, но о таком не говорят вслух в приличном обществе, а любой каприз юного отпрыска древнего рода рассматривался тогда, как непременно заявка на успех.       Талант, скрывавшийся годами ото всех, кроме наверняка приезжавших к тебе в поместье друзей на лето, обрушился на нас колоссальным смешением звуков прямо в Большом зале. Волшебники обычно заклинаниями выводили себе аккомпанемент, но только не ты. Была в этом какая-то упрямая подростковая виртуозность, стремительная непокорность и (какая ирония!) слизеринское бесстрашие перед установленными веками правилами – так умело твои тонкие пальцы перебирали клавиши в две руки, что гробовая тишина стояла после того, как ты отыграл, еще несколько минут. Профессор Флитвик, клянусь, ментально кусал локти, какого профи он мог раскрыть еще года три назад.       Свечи вросли в канделябры в застывшем воздухе, никто не шелохнулся, так и продолжая стоять с раскрытыми ртами. Признайся, ты ведь рассчитывал именно на такой эффект. Зачем так долго ты скрывал свой потенциал?       А еще я помню твой взгляд, когда ты закончил играть. Он был направлен не прямо на меня, но поверх моей макушки, поверх так и неудавшегося заклятия приглаженности шевелюры, будь оно неладно. Кто обучил тебя премудростям артиста, смотрящего в одну точку, создавая эффект, что в один момент ты смотришь сразу на всех? Плут.        Не было и дня, чтобы я не скучала по твоим репетициям в холле. Ставлю сколько угодно галлеонов на то, что никто, никто не знал о твоем не менее виртуозном умении яростно материться, когда ноты ускользали от тебя в поле зрения, или когда ты убегал за мелодией намного вперед.       Как часто я мечтала быть этой мелодией с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.