Письмо №2

6 апреля 2007       Привет! Изображение с тобой на колдографии неподвижно, и это сводит с ума. По всем законам магических ухищрений и отличий от магловских отпечатанных глянцевых бумажек ты должен был бы мне сейчас махать в ответ. Но твоя улыбка с лучезарными ямочками на щеках застыла, как и застыл твой пронзительный взгляд двух темно-синих омутов, засасывающих меня на дно без остатка.       Такой молодой и такой невозможно красивый.       Мне всегда казалось, что ты специально споришь с дирижером, позволяя себе эту непростительную наглость в отличие от остальных, чтобы перевести дух. Была у тебя эта особенность – черпать силы через конфликт и столкновение взглядов. Даже когда понимал, что перегибаешь палку. Даже когда стоило признать неправоту. Спорил ты много. Мне ли не помнить.       Во втором ряду неизменно сидела Паркинсон, я явно это подметила все на том же седьмом курсе. Не стесняясь курила мундштук прямо в помещении, изящно закинув одну худенькую ножку на другую, и с блаженной улыбкой смотрела на тебя сквозь дым. В тот момент я так ненавидела ее белоснежную школьную блузку с бесконечным, кричащим вырезом, но тогда ты безусловно не разделял моего негодования.       Я пыталась сосредоточиться на рунах, которыми занималась – и никто из сокурсников не понимал, зачем я постоянно таскаюсь в концертные часы в Большой зал и долго корплю над расшифровками на заднем ряду в то время, как пространство истошно наполнялось звуками музыки, которая то обрывалась, то повторялась, то начиналась сначала. Била меня под дых. Твоими же пальцами.       Говорят, виртуозам и гениям можно простить многое. Мне сложно было простить тебя за то, что своей показной нестандартностью ты поначалу зацепил мое гриффиндорское буйство с проблеском интереса где-то за ширмой признания этого факта перед самой собой, а потом и вовсе, маленькими шажками за хлебными крошками, уволок за собой и забрал всю душу мою. Без остатка. Виртуоз? Виртуоз.       Ты всегда купался в пышно обожавшем тебя окружении, будь это учителя или студенты в мантиях с нашивками разных цветов. И если бы магический мир не был на грани краха, из-за которого мы с Гарри и Роном покинули родные стены в тот год, я бы и дальше продолжала украдкой ходить к тебе на репетиции, бесшумно и тихо сидя на задних рядах, притворяясь, что меня здесь нет. И слушая, слушая, слушая тебя.       Знаешь, забавно признаваться в этом, но при всех моих упертости и привержености правилам, львиной доле сил, затраченных на обучение магии, эталонов и примеров которой в детстве я была лишена, я страшно ревновала тебя к легкости и той совершенной любви извне, которую ты получал, не вкладывая в такой же результат столько, сколько тратила я. Странно сравнивать наши усилия, я не жила музыкой, как ты, мои успехи хранили пыльные фолианты с новыми пометками и новыми формулами, достававшихся мне потом и кровью со страниц прошлого. Но мне всегда хотелось хотя бы капли того признания, которое было у тебя. В то же время, я искренне тобой восхищалась, тем самым мало чем отличаясь от подавляющего большинства Школы чародейства и волшебства.       Впервые ты мне странно улыбнулся на завтраке, когда сова Рона несуразно поздоровалась клювом с кувшином, из которого тыквенный сок не выплеснулся за края лишь благодаря быстрой реакции Джинни. Новый номер Ежедневного Пророка был весь мокрый, и я не нашла повода для улыбки в ответ. Ты отвернулся.       Следующей ночью мы с мальчишками в кромешной тьме покидали замок, нарушая в тысяча двадцать первый раз правила отбоя, и тогда я еще не знала, что именно твоя улыбка вызовет мой первый мощный патронус, оберегая меня следующие месяцы неизвестности, страха и взросления.