Письмо № 3

9 апреля 2007       Нелепо об этом писать тебе сейчас. Наверное, я впервые беспечно и бездумно впустила весну в свою дверь, не намереваясь отдавать ему свое сердце или раскрывать нараспашку свою душу, которую ты знал наизусть во всех измерениях, как все непростительные, и мог сыграть ее по нотам с закрытыми глазами.       Такой же кудрявый и взъерошенный, как и ты. Даже смешно. Только цвет глаз ровно противоположный – карие радужки смотрят на меня, словно мое зеркало, мое отражение. Мне с ним спокойно. Его юность трепещет в неуемных и таких же провальных попытках разговорить меня, а губы, горячие расторопные мягкие мальчишеские губы беспрепятственно исследуют мои, в попытках доказать, обладать, зацепить, растоптать в своей неге.       Восторженное, неуловимое, новое и ни к чему не обязывающее вспыхнуло так неожиданно, не задевая никаких знакомых струн, а потом что-то произошло, и моя душа дрогнула. Наткнулась на давно позабытые шлюзы, альтом прогрохотала под ребрами. Я не могла тебе не сказать, ведь я даже сейчас тебе говорю все на голубом глазу, как говорила всегда. Чистосердечная идиотка.       Самое прогорклое и душераздирающее, что я могла сделать, это ставить твою музыку на повтор, пока его руки нескромно задирали мою ныне короткую юбку под мантией на перерывах в Министерстве и пока его рот незамедлительно окроплял всю мою шею низменными отметинами, как когда-то я поступала с тобой. Мои слезы он не видел – слишком был увлечен. А я исцелялась каждый раз, когда теплые пальцы проникали с заносчивой запальчивостью в лоно, раздвигая стремительно мои бедра, ведь на какие-то мгновения я могла представить тебя перед собой. Живым. Кто-то окрестит это грязью и неприемлемой гадостью, но тот явно не будет знать, как дрожали мои руки, пока я накладывала заглушающее на дверь подсобки. Мой нынешний пост в отделе магического Правопорядка и мои поступки были в такой греховной контр-кореляции, как происходящее и тот факт, что я все еще имею смелость рассказать тебе об этом.       Помнишь, летом, на берегу Черного озера в меня влетел шестикурсник, а ты вдруг мгновенно помрачнел, пробухтев серьезное “Пошли отсюда”? Только тебе можно было купаться в сахарных признаниях сверстниц, которые бесперебойно слали тебе шоколадных лягушек, завернутых в любовные пергаменты, которые ты с улыбкой читал и выкидывал в ближайшую корзину для неугодных мелодий. Ставлю десять галлеонов на то, что некоторые из них хитроумно и осторожно были вымазаны в остатках Амортенции – ее следы дешево смотрелись на кончиках свитков.       Признания в любви и неудавшиеся мелодии так часто пылились у тебя в пластиковых корзинах для отходов, что в какой-то момент я просто привыкла к этому, и вместо скребущихся отголосков ревности это вызывало у меня разве что сочувствующие улыбки в сторону воодушевленных девиц.       Помнишь, однажды ты проспал класс по Астрономии в последнем семестре, а я фатально завалила экзамен, потому что все утро простояла в смехотворных попытках попасть к тебе в спальню? Пароль сменился, автоматически возведя мои старания в абсолют бездумности. Помню, как наконец пробралась в твои покои, невидимкой проскользнув мимо суетящегося и, видимо, такого же проспавшего Гойла, выкатывающегося из Подземелий, а ты хохотал над тем значением, которое я придавала обучению, и "сломал" весь мой стержень одной своей кистью, прикоснувшейся к моей скуле и заставив с тобой увидеть десятый сон? Мы так и пролежали, не говоря ни слова, в утренней темноте, созидая греховность прогуливания, лишь глупо хихикая, пока ты крепко обвивал мою талию обеими руками. У тебя были холодные пыльцы. Мой маленький кокон безмятежности. С тобой время текло одновременно быстро и медленно. Возможно, уже тогда ты как-то чудил с маховиком – я уже никогда не узнаю точно.       А сейчас нервная сипуха стучит мне в окно, и, кажется, в ее клюве любовная записка.       Мне уже давно не шестнадцать.       Пергамент полетит аккурат в мусорное ведро.       Ты живешь во мне.       Намертво.