Проверка на прочность

      В моей голове не укладывается, насколько же я могу быть не внимательной.       Оно рядом было всегда. С рождения. Правильно говорят — хочешь спрятать, поставь это на видное место. Я просто не допускала мысли, что все слова были прямыми. Ведь бывает, что человек может сказать — «картина не дышит» — но ведь холст правда не дышит. Так и я — «солнце выплавить в металле» — для меня было о блеске стали, а не о… буквально солнце.       Дедушка впервые меня не ругал. Сегодня ночью, после того как Ренгоку забрал свой клинок, дедушка рассказывает о том, что хранилось в его сердце многие годы. Да, наверное, я могу понять, когда для тебя реальность, а для внучки — сарказм и выдумки.       «Мы куём клинки, призванные уничтожать демонов» — для меня было все равно что метафора. Теперь же мне говорят, что они существуют. И такие как Ренгоку с Камадо проливают кровь на невидимом фронте уже сотни лет.       И всё это потому, что мир однажды породил самое страшное чудовище. У него имён очень много, но самое первое, главное, пронесли сквозь года. «Кибуцуджи Музан» — проклятье рода Убуяшики, которые поклялись исправить свою ошибку. Однажды я даже виделась с представителем этого рода. В день выплавки моей стали. Тем монахом был он — глава всех Истребителей демонов.       Я — воин по крови. Я проливаю свою кровь на металл, оставляю на себе ожоги, раздираю душу на куски, чтобы вложить в руки особенных людей особенные клинки. Вот моё призвание, которое я сама выбрала. Меня никто не заставлял. Отец отказался, а я…       И всё же стоило мне сказать это прежде, чем я поклянусь. Легкое ощущение обмана оседает на моём языке, как запах опадающей глицинии. Сломанная рука ныла, усталость цепями сковывала конечности, но уснуть сейчас для меня было чем-то невозможным.       Вот какой мир на самом деле.       Только вот открывая глаза, я не вижу разницы. Всё такие же мечи, всё такие же керамические чашки с блюдцами. А что, собственно, поменялось? Всё такое же черное небо со звездами, безлунная ночь, свет садовых светильников. Всё тот же дом и родня.       Дедушка ушел спать, а я осталась на кухне с горячей чашкой кофе. С Ренгоку разделить не удалось, так хоть сейчас выпью. Левой рукой работать непривычно, но я справляюсь. И к удивлению, звоню в первую очередь не родителям, отцу, а Ренгоку Кёджуро. Мечник отвечает быстро.       — Добрый вечер! Успели соскучиться? Или может хорошие новости пришли? — всё веселится Ренгоку, балансируя между флиртом и вежливостью. Я не могла удержаться от улыбки, хотя повод едва ли был.       — Смотря как к этому относиться. Но теперь я знаю, зачем вам мой клинок.       — А до этого не понимали?       — Чувствовала, только словами не знала, как описать. Теперь знаю, Господин Столп Пламени, — его титул я специально протянула, смакуя его вкус на языке. Ощущала терпкий кофе и пепел.       — Хм… Как непривычно слышать это вашими устами. Знаете, по возможности, я бы предпочел своё имя, а не должность.       Ну вот и как нормально с ним разговаривать? Это же просто невозможно! Говорить такие смущающие вещи…       Я слышу на заднем фоне шум железнодорожной станции и гул прибывающего поезда. Его ждет возвращение домой. И мой клинок за поясом будет служить ему правдой и честью.       — Кёджуро, скажи, ты правда каждую ночь рискуешь жизнью?       До меня самой не сразу донесся смысл моих слов, то как я их произнесла. Печаль. Сидя на одинокой кухне, с остывающей чашкой кофе, вся странной формы и цветов, я пыталась поверить в происходящее. Не здесь, где-то далеко.       Кёджуро ни то усмехнулся, ни то хмыкнул. В этом звуке я слышу слишком многое.       — Ты звучишь так, словно это что-то плохое.       — Но это действительно прискорбно, — так же как продолжающиеся людские войны и нищета.       — Прискорбно? Не сказал бы, — и всё же я улавливаю легкую печаль в собеседнике. Как ветер колышет его пламенные волосы, развивается черный пиджак на плечах позади, — Вот скажи, ты родилась кузнецом или просто научилась этому?       — Оно было со мной всегда. Эта тяга.       — Так и у меня. Знаешь, мы ведь похожи с тобой. Моя семья похожая на твою. Потомственные мастера меча, но нормального «наследника» глава семьи всё никак не может найти.       — Нашел, — поправляю его, — Дедушка нарек меня наследницей кузнечного дела Шимата.       Я с нетерпением ждала возможности поделиться своим счастьем с Ренгоку, но в итоге ничего не чувствую. Пустота. Завывания ветра и темноты. Признание дедушки принесло мне лишь потерянность.       Искры смеха бенгальскими огнями развеивают тьму.       — Вот она, хорошая новость. Я рад за тебя, Госпожа Шимата.       Наверное, есть повод радоваться. Раз Кёджуро его видел.       Только я не могла радоваться, поняв, что разделить со мной эту радость не могут:       — Ты ведь тоже мастер. Выше Столпа нет ранга.       — И всё же меня не нарекли наследником.       — Я не видела тебя в деле, да и едва ли разбираюсь в этом. Но что-то мне подсказывает, что ты сильный.       Кёджуро вновь смеется:       — То, что смог удержать тебя на руках даже с ранением? — кажется у меня получилось поднять ему настроение. Я же его флирт сталкиваю с действительно важной темой.       — Кто был таким сильным, чтобы ранить тебя и сломать катану?       Ответ прилетает так просто. Честно. Открыто.       — Тот, за чьей головой я гоняюсь. Высшая луна. Пятая. Для этого демона мне нужен был лучший клинок. Сделать воистину стоящий поступок.       — Стоящий того, чтобы наречь тебя наследником? Да, этот клинок определённо был рожден для тебя. Я так же жаждала признания и найти своё место, хотя считала, что уже достигла нужных мне высот в мастерстве. Ты обязательно добьешься этого моим мечом.       На этом наше общение должно было прекратиться. Не положено, чтобы мечники общались с кузнецами. Это моя безопасность в первую очередь. Но я, как всё ещё помнящая, кого это безопасно бродить по ночам, общаться с тем, с кем хочу, отказаться от Ренгоку просто не могла.       Поэтому губы мои всё перебирают возможные слова. Назначить дату. Попросить писать. Просто сказать, что хотелось бы обзавестись товарищем в рядах новой действительности. Даже если ничего не получится на любовном фронте, мне так сильно хотелось оставить эту ниточку…       В мгновение, когда нечто хотелось вырваться из меня, навстречу гудящей железнодорожной станции…       Раздался стук в стекло.       Словно камушек кинули.       На кухне резко стало слишком холодно.       Мне потребовалось время взять себя в руки. Проморгаться от пелены в глазах. Запоздало ощущаю мурашки, которые обсыпали всю мою кожу. Испуг сдавил ребра, выдирая из меня испуганный звук. Я оборачиваюсь на двери веранды, но кроме скудного освещения веранды и темноты ничего не нахожу.       А тьма смотрела на меня в ответ.       — Что там? — послышался голос Ренгоку в трубке.       — Ничего, — отвечаю я, обратно прикладывая трубку к уху, — Кажется, птица ударилась в стекло. Пойду на веранде выключу свет.       Подняться из-за стола так тяжело. Словно конечности оплетали цепи. Сломанная рука заныла. Я зацепилось ногой за ножку стула, но внимания на это совсем не обращаю.       — Не отключайся. Нам осталось пару минут до прибытия поезда, — на флирт не похоже.       — Ты ведь знаешь, что можешь позвонить в любой момент. Да и мы не договорились о времени, когда сходить за кофе.       Шаг за шагом. Всё ближе к стеклянной двери. Стены дома сжимались. Воздух сгущался, словно бы морская вода над моей головой сомкнулась, и я тону. Холодной рукой сжимаю телефон, а сердце так колотится. Мне не нужно даже открывать дверь, чтобы разглядеть веранду.       — Что там?       — Странно… Кажется таблетки, которые ты мне дал, сильнее, чем думали, — вырывается у меня нервный смех.       — Хитоми, что там, — отвечает мне Ренгоку без тени веселья.       — Горшок. Расписной. Посреди веранды.       — Опиши его.       Моё сердце бешено стучит, как и перестук шагов Кёджуро на той стороне. Давление ударяет в голову, мыслить становится совсем тяжело. Язык с трудом поддаётся.       — Традиционные рисунки. Похож на китайский фарфор. Пузатый. Не мой.       Мои руки тянутся к ручке двери.       — Черт, Хитоми, беги! Поднимай своего дедушку и бегите оттуда!       Крик режет по ушам лучше, чем скрип стекла.       — Почему? — едва слышно прошептали губы.       — Это демон! Это Пятая высшая луна!       — Это просто горшок… Нет никаких демонов… Это просто…       Я моргнула.       Свет мигнул.       Горшок исчез, словно бы его вовсе никогда не было на этой проклятой веранде.       — Какого черта… — выдохнула я, словно бы отошедшая от транса. Взглядом забегала по округе, уже не слушая криков Кёджуро о том, что мне нужно бежать. В голове моей лишь непонимание и растерянность.       Но затем…       Я чувствую присутствие за спиной. Словно бы не в своём теле, я постепенно оборачиваюсь.       А на столе тот самый горшок.              Расписной, красивый. Блестит под тусклым освещением гостиной.       Из его недр раздаётся голос.       — Какое же всё это уродство. Безвкусица. Мерзость. Это не искусство. Это детские поделки из глины.       Ну разумеется детские поделки. Большинство здесь работы с моей учебы, бабушка их особенно любила. Но разве интересны мои доводы… горшку.       Ничего не слышу. В телефоне всё кричат, кричат, кричат, а в гостиной тишина.       — Такие ничтожества, которые покушаются на изысканное искусство, не должны жить.       Приговор.       Моё тело само спасет меня. Колени просто подгибаются, и я обрушилась на пол, закрывая голову руками.       Раздался грохот. Щупальца выбивают стеклянные двери, лопают потолок, перекрытия, мебель. Щепки с осколками посыпались на меня градом, но это лучше, чем участь быть убитой сразу. Голова наконец начинает работать, проходит этот странный гипноз.       Бежать.       Но бежать не получается. Только ползком, пока это чудовище не поняло, что его щупальцы не поймали меня.       — Ну куда же ты!       Рывок. Кувырком я прячусь за диван. И останавливаюсь.       — А я хотел тебе показать, что такое настоящее искусство.       Срываю с себя кардиган. Очень вовремя. Щупальце метнулась за мое укрытие, но ухватывается только за одежду. У меня есть всего мгновения. Кардиган остается в лапе чудовища, а я рванула к лестнице. Гремят полки, разбиваются мои творения. Колени подгибаются очень вовремя. На инерции я прокатываюсь по полу прямо под новой атакой. Больно. Черепки и щепки впиваются в кожу сквозь домашние штаны. Но от страха мозг отключает саму способность реагировать на боль. Я влетаю на узкую лестницу, перепрыгивая сразу по три ступени. Ещё одна атака. Я падаю на ступени. Ногти впиваются в дерево, пока щупальце выбивает к чертовой матери стены. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя ещё больше. Завернуть за поворот. Щупальцы рванула назад, задевая мою спину. Я врезаюсь в угол. Воздух выбивает из легких. Перед глазами темнеет. На ощупь поднимаю, слыша, как ступени подомной хрустят. Как пробка из бутылки выскакиваю на второй этаж. Лестницы за моей спиной больше нет.       — Дедушка! — воплю я, но из груди только слабый хрип.              Дряхлый старик, которого знала всю свою жизнь, внезапно исчез. Слепой, больной, но совершенно не сломленный, с прекрасными ножными в руках. На его фоне я, молодая и бестолковая, выглядела совершенно ничтожно.       — Пригнись, — только и ответил мне дедушка.       А затем он делает вдох.       Щупальце, рванувшее за мной, разрезается как масло. Мерзкая жижа потекла на меня. Отвратительно. Моё тело колотит от адреналина и приступа тошноты. Переломанное моё тело несется к единственному спасению. Пальцы хватаются за рукоять меча. Взмах. Стойка с клинками деда разбивается со звоном умирающих творений. Но меня спасает один единственный. И даже плевать на сломанную руку. Кровавое месиво заливает меня. Дорубает щупальце дед.       — Беги, дура!       Мои легкие горят. Нет сил ответить. За меня говорит тело. Колющим клинок вонзается в новое щупальце. Но это не спасет нас. Это лишь отчаянный крик. Я не оставлю дедушку. Я не сбегу. Одна.       Но что мы можем сделать против этого чудовища? Ничего.       Монстр вопит. Зло так, словно проклиная весь этот мир и нас вместе с ним.       Затрещал пол над нами.       А затем взрыв.       Всё смешалось. Вещи, дерево, черепки. Я умру. Меня перемалывают как в мясорубке. Но меч я не выпускаю. Я прижимаю его к груди и это не дало щупальцам меня раздавить. Наш дом складывается словно карточный. И всё, чем я жила — исчезло.       Оглушенная я с трудом осознаю, что уже не нахожусь под обломками. Пыль забилась в легкие лучше угольной. И не вдохнуть.       — Вот! Смотри! Вот чего стоит все твои труды! Ничтожный мусор. Я раздавлю тебя как червяка.       Я чувствую себя глиной, которой придают уродливую форму. Хрустят кости. Боль вспышками проносится в глазах.       — Отпусти, мою, внучку.       — Старикан, а ты крепкий для кузнеца.       — А ты никчемный, раз истинного мастера своего дела не можешь пришить.       Монстр отпускает меня. Я падаю на землю, но даже не чувствую твердую землю под собой. Ничего не чувствую.       Могла ли я ещё вчера представить, что всё так обернётся? Что монстры настоящие, что наши мечи единственное, что способно их убить. Что таких как мы старательно убирают. Старательнее чем самих воинов, которые держат в своих руках наши клинки. Что это чудовище придет за нами настолько скоро.       Жалко. Очень жалко.       Я могу придавать солнечному железу форму, могу обжигать керамику, но сражаться — нет. Мои никчемные попытки не спасли мой дом. И дедушку.       Когда всё затихло, я поняла это. Слезы сами потекли. Больно.       — Теперь уж наверняка, — хихикает монстр, — Ну а тебя на сладкое. Тебя я с удовольствием съем.              Щупальце подхватывает меня с земли. На ней остался клинок. На ней осталась моя душа.       Может поэтому отец отказался от ковки солнечных клинков? Может он от этого хотел уберечь свою семью? Знает ли он о чудовищах, которые бродят в темноте? Знай я это заранее, приняла бы я с таким же рвением свою клятву?       Нет. Не узнаю. Клятвы уже принесены. Я уже выковала прекрасный клинок.       «Жарче» — шептал он мне. Эх, как же мне сейчас не хватает тепла. Я замерзла.       Мои глаза закатываются к небу.       А в нем, черном и бездонном, я вижу такого же черного ворона.       Они считаются вестниками беды. Но для меня он был ангелом-хранителем.       Ведь в самый последний момент, когда щупальце меня уже потянуло в недра горшка, наконец-то вспыхнуло пламя. Его жар опаляет кожу.       Вновь падение. Только в этот раз меня ловят. Не дают рухнуть с высоты, но всё же опускают на землю.       — Шимата-сан! Шимата-сан! Держитесь! Только дышите! Помощь уже близко. Мы спасем вас!       По голосу я узнаю.       — Тан…       — Не говорите. Берегите силы. Учитель его убьет. Теперь он от нас не сбежит!       Пламя. Самое настоящее. Оно охватывает руины моего дома. Что-то загорелось. А я лежу на земле, изломанная и слабая, и наблюдаю за тем, как сгорает моя жизнь. Битва уходит на фон.       Как я смотрела за закалкой клинка, так я сама закаляюсь в этом пламени. Ломаю и собираюсь вновь. Жар сплавляет все трещины, разрозненные части.       Сражаться. Я обязана закончит закалку успешно.       Всё для того, чтобы из заготовки создать что-то прекрасное.       Танджиро защищает меня, но монстр сильнее. Не прекращая основную битву, он легко ловит юного мечника в ловушку. Огромный водяной пузырь, выглядящий так же сюрреалистично, как и его хозяин. Но это реальность. И Танджиро вполне реально задыхается.       Сражаться. Нельзя сдаваться. Даже если я отдам вторую половину души на создания своего творения, я не задумываясь уплачу эту цену.       Дотянусь до валявшегося на земле клинка. С скрипом в переломанных костях встану. И проткну пузырь снаружи.       Хлопок.       Танджиро делает спасительный вдох.       А я стою, вся в мерзости и грязи. Кровь льется из царапин. Но я сжимаю клинок сломанной рукой и готова защищать от новой атаки.       И плевать что я кузнец, а не мечник. Плевать что я хилая девчонка, которая кроме гончарного круга да печи не видела ничего.       Плевать.       Сгорает мой дом.       Сгорает моя жизнь.       Но из этого пламени родится нечто иное. Что-то прекраснее.       И как в прошлый раз, результат не увижу своими глазами. Они закрываются. Я падаю в этом пламя, растворяясь в нем окончательно и без поворотно.       Но как и в прошлый раз, меня подхватывают крепкие руки, не давая сгореть дотла.