Заточка

Шимата Хитоми

             У него так много шрамов…              Мне впору было биться головой об стенку, потому что каким-то чудом оказалась в самой клишированной анимешной сцене. В сериалах героини всегда знаю, как нужно накладывать повязки, но в реальности, если ты не проходил курсы первой помощи, волей-неволей ты растеряешься. Так и я обомлела, когда наш гость снял рубашку.              Это было тело необычного человека. Да, в наше время очень стало популярно следить за своей физической формой, но то, что предстало передо мной… Мышцы, обтянутые кожей. Вместо рисунка родинок — шрамы. Это не тело спортсмена, нечто совсем другое.              — Может быть лучше вызвать скорую? — пролепетала я, распаковывая пачку бинтов.              Мой страх никто не разделял. Танджиро неловко помогал, сразу выкидывая мусор, когда тот ещё даже не появился. Дедушка рядом ворчал, сокрушаясь нелепостью своей внучки. Ну конечно, как Хитоми умудрилась довести уважаемого гостя до такого состояния. Тьфу! Благодаря мне клинок Шимата был выкован, а дедушка продолжает меня ни во что не ставить. Вот она — участь подрастающего поколения в глазах стариков.              — Ерунда какая. Зачем врачей по пустякам мотать, — отнекивался Ренгоку, сам размазывая мазь на очищенную от крови кожу, — Всего лишь швы немножко разошлись.              — Всего лишь?.. — истерично пискнула я, буравя взглядом покрасневшую от воспаления кожу у раны. Это должно быть больно. Нет. Передо мной не тот человек, которому нужны мои истерики. Я вздыхаю прерывисто, нарочно грубо начиная завязывать повязку вокруг его предплечья, — Вы обещали, что ваша рана не помешает вам опробовать клинок.              Ренгоку виновато улыбается:       — Но эта рана мне правда не помешает оценить ваши труды.              Почему я слышу в этих словах нечто ещё? До смущающего странное.              Что за безумие? Я специально весь этот день занималась рутинными делами, чтобы отвлечься от волнения, но то нагнало меня так неожиданно… Поймало меня, спасая от падения со стремянки. Корзинка с собранными гроздьями глицинии всё стоит на столе, испуская приятный аромат. Танджиро суетится, совсем не испытывая стеснения в стенах нашего дома.              — Шимата-сан, вы будете кофе? — послышался с кухни голос юноши.              — Кофе? — продолжая наматывать бинты вокруг бугристого бицепса, — Ты же не пьешь кофе. С чего это ты?..              — Учитель любит кофе.              Я невольно перевела в удивлении взгляд на мужчину перед собой. А тот тоже смотрит. Густые брови от удивления поднялись. Он тоже теряется. Видимо я из-за нервов вновь стала походить на злую мегеру, которую в пору только бояться.              — Раз наш уважаемый гость выбирает кофе, то я обязана составить ему компанию, — слетает с моих губ витиеватое выражение.              Танджиро сразу улавливает смысл моего ответа, принимаясь за готовку терпкого напитка, а вот Ренгоку расплывается в хитрой улыбочке. И глаза свои необычные прищуривает. От этого взгляда пальцы становятся менее послушными. Бантик выходит уродским.              — Вы любите кофе? — спрашивает он у меня интонацией странной, смущающей.              — Есть такое…              — У вас не найдется желания составить мне компанию на днях? Я знаю одно место с восхитительным кофе.              Ах ты!              Я больно тыкаю его в чистую повязку, от чего мужчина шипит, дергаясь от меня в сторону.              — Выздоровейте для начала, а потом уже на кофе приглашайте! И вообще. Оденьтесь наконец!              А он смеется в ответ, так заливисто и тепло, щуря глаза. Я ухожу собирать аптечку обратно, всё пытаясь незаметно остудить щеки о свои ладони. Да только те были едва ли не горячее после прикосновений к этому мужчине. Пальцы пахли мазью и глицинией, с легким шлейфом стерильных бинтов.              Белая рубашка испачкана кровью. Её уже едва ли возможно спасти, но Ренгоку, как и Камадо, об этом совсем не беспокоились. Словно у них был неиссякаемый запас этих белых рубашек. А зачем тогда именно белые, если их род деятельности связан с неминуемой опасностью испачкаться? Не проще ли черные…              — Страшно даже представить, о чем вы думаете, — прервал повисшую тишину. И вот неймётся ему поговорить…              С громким звуком я защелкнула крышку ящика аптечки. Вот и Танджиро пришел с двумя чашками. Мне с молоком, Ренгоку без.              — Да вот думаю, сколько в месяц ваша организация тратит на униформу. Офисный стиль на то и прозвали «белыми воротничками», потому что в офисе «чистенько». А вы оба… Как бы сказать…              — Грязнули?              — Не бережете свою одежду. Вот что я хотела сказать. Не поймите меня неправильно, я вас не осуждаю и не попрекаю. Просто мне по вам сразу видно, что вы ничего не создаете своими руками. Творцы инструменты и расходники так же уважают, как готовые изделия.              Зачем я этим решила поделиться с ними? Сама не понимаю.              — Ремесло Истребителя сопровождает разрушение, но я буду с уважением и трепетом использовать ваш клинок, Госпожа Шимата.              — Мне хочется в это верить.              Теперь я понимаю, почему дедушка так придирчив в выборе хозяина клинка. С чашками и мисками у меня не было такой эмоциональной связи как с катаной. Быть может это из-за того, сколько я сил в него вложила?              Я поделилась кусочком своей души.              И смотря на то, как клинок руками деда венчается пламенной цубой, подготовленной заранее рукоятью, и опускается первый раз в ножны. Я ощущаю трепет. Барабанит сердце отбивая ритм моего триумфа.              В итоге я не составила компанию нашему гостю. Моя чашка так и осталась полной стоять на столе, хотя я обещала в скором времени вернуться к ним. Аптечку я убрала на место, но желание навестить дедушку перевалило моё воспитание. Все мои тревоги развеялись, стоило дедушке вложить в мои руки готовый клинок Ничирин.              Моё творение.              — Что скажешь? — интерисуется у меня дедушка. Он не даёт оценочных суждений о моей работе. Заточка полностью легла на его руки, и я удостоверилась в идеальности работы, стоило мне чуть вытащить лезвие из ножен.              Пламя. Красный оттенок лезвия и черный металл на тупой части. Рисунок хамона получился идеальным, мои страдания не прошли даром.              С губ срывается самое естественное:       — Этот его клинок.              — Почему ты выбрала именно такое выражение? — продолжает хрипловатым голосом пытатся меня дед.              Я вижу своё отражение в начищенном лезвии меча. Ничем не примечательное лицо и простые глаза кажутся в нём особенными. Горящими.              — Потому что это его клинок. Он идеален для него, он сделан для него. Он его. Вот и всё. Я точно это знаю.              Дедушка одобрительно кивает. На его старческом лице расцветает благословенная улыбка, которую ни я, ни отец никогда от него не получали.              Вот моя награда.              Когда я возвращаюсь в гостиную, Ренгоку с легкой обидой бросает, не дожидаясь моего появления в поле зрения:       — Вы обещали составить мне компанию. В следующий раз не отвертитесь.              У меня даже не находится желания колкостью поддеть. На лице расцветает улыбка, и гордость опускается тяжелым плащом на плечи. Шлейфом тянется за мной привычный этому дому запах глиции и каленого железа. Углей. Огня.              — Не обижайтесь. Надеюсь, это загладит перед вами мою вину.              Свидетелями вручения моего первого клинка становятся самые важные вещи других мечников. Лисья маска смотрела на нас со своей полки. Танджиро едва ли не плачет. Чувственный мальчик, сантименты ему знакомы. Даже вечно недовольный дедушка находит минуту покоя. Морщины на его лице разгладились.              А Ренгоку замирает. Обдает ли тебя самого то же пламя, как меня? Жар, сходящий от моей работы, хотя на самом деле в доме было достаточно прохладно. Чувствуешь ли ты, Ренгоку Кёджуро, что это именно твой клинок солнца? Что чувствуют твои пальцы, которые скользят по белой обмотке рукояти? Какие ощущения ты испытываешь, берясь за ножны твердой рукой? Так ли тяжела ответственность, которую ты берешь в руки? Ты принимаешь меч правильно, с почтением, а я стою перед тобой, обычная среди обычной гостиной. И всё же твои необычные глаза продолжают смотреть на меня как на нечто незнакомое.              Поклон отдает мне Ренгоку Кёджуро. Я отвечаю тем же. Для меня тоже честь. Ты кажешься мне достойным.              По движению я поняла, что мужчина хотел обнажить меч.              Я накрываю его руку на рукояти:       — Не здесь. Давайте выйдем на улицу. Там и опробуете его.              Ему не терпелось опробовать новую игрушку. Ну настоящий мальчишка. Поэтому наша компания отправилась на улицу.              Дедушка с гостем остались на веранде, осуждая насущные вопросы. Их беседу я почти не слышала. Мы же с Танджиро отправились в сарай, чтобы подготовить тренировочный снаряд. Собранные стебли соломы, на которой отрабатываются удары катаной. Если всё правильно, то Ренгоку сможет легко его разрубить.              Это так странно… Участок наполнился шумом и голосами. Мы с Танджиро хохочем, потому что по неосторожности на его голову свалилось ведро, а он так и пошел с ним, потому что руки у него были заняты тяжестями. Дедушка громко закашлялся от рассказов Ренгоку. Дедушка с тоской слушал его, а у меня всё никак не получалось уловить смысл его слов.              — Господин Убуяшики совсем плох. Даже современная медицина не способна побороть это проклятье… — и оба погрустнели.              Убуяшики… Когда-то я слышала…              Знакомое…              Из мыслей меня вырывает запутавшаяся в ногах веревка и моё столкновение с землёй. Вот дура. Шлепнулась хорошо так, плошмя. Загремели в моих руках инструменты. Танджиро с соломой в руках судорожно оборачивается, не зная, что делать. Бросить поклажу и кинуться ко мне или сначала сделать дело.              Я молчу на земле. Боль волнами медленно доходит до головы. На шум прибегает Ренгоку и дедушка.              Больно…              Какого черта так больно правой руке?!              Поверхностное дыхание едва ли мне помогает. Я пытаюсь подняться, но стоит пошевелить правой рукой, как та отзывается пульсацией. Холодный пот выступает на лбу, стекает по шее, и страшная догадка всплывает в моей голове. Она подтверждается, стоит только Ренгоку попытаться меня поднять.              — Рука! — кричу я сквозь шум в ушах, — Рука…              — Понял. Но встать надо. Давай, потихоньку. Нигде больше не болит? Обопрись на меня. Танджиро! Бросай солому. Ты знаешь где лёд? Неси сюда.              Дура. Бестолковая, кривоногая дура, которая на ровном месте умудрилась сломать себе рабочую руку.              Этот день должен был быть совершенно другим. Начаться правильно и закончиться так же. Мы должны были попрощаться навсегда, с уважением, с благими намерениями. Но в итоге вечер мы встречаем в больнице.              Даже дедушка поехал с нами. Ренгоку за рулем, дедушка на переднем показывал дорогу, Танджиро держал лёд, а я просто страдала. Уже в больнице мне дали и обезболивающее, которое хоть как-то уняло моим страдания. Перелом. Обычный, без смещения, но болит зараза так, словно руку мне с корнем вырвали. Я всё выла, что безмерно извиняюсь за предоставленные неудобства, что мне очень неловко, но Ренгоку словно пропускал это мимо ушей.              Давно так обо мне… не заботились. Дедушка не ворчал, вообще ни одного слова плохого в мою сторону не кинул, хотя сам будучи в больнице со своим сердце такие концерты устраивал… Блин, это что же, получается яблоко от яблони…              — Здесь рецепт и рекомендации врача, — раздался голос надо мной, — Не переживайте, всё будет хорошо. Ваш дедушка позаботиться о вас.              Смеется. Я стреляю взглядом на Ренгоку, выхватывая здоровой рукой пакет с таблетками и бумажками.              — Язвите дальше.       — Язвить? Ни в коем случае.       — А это теперь сарказм.       — Только если немного.       — Даже не отрицаете.       — Ну, зато вы теперь улыбаетесь.              Улыбаюсь? И правда. На лице несмотря на тупую боль была эта глупая улыбочка. Встряхнув головой, я встала слишком резко. Ренгоку даже дернулся ко мне, готовый ловить, но я не настолько потерянная. Устоять у меня получилось.              На улице уже стемнело. Больница полнилась людьми.              — Поедем скорее домой. Вам ещё нужно опробовать клинок. И домой ехать.       — Хах, получается, на нас двоих две с половиной рабочей руки.       — А откуда половина?       — Своей раненой я могу намного больше делать, чем вы.       — Уже напроверялись.       — Осталась главная проверка.              Ну что за день…              Осень становится всё холодней. Солнце садится с каждым вечером всё раньше, и наше время бодровствования всё больше заходит во владения ночи.              В доме горит свет. Он заливает двор. Мы втроем стоим на веранде и наблюдаем. Осыпающаяся глициния покрывает пожухлую траву, небо безлунное, темное, и лишь звезды мерцают.              Ренгоку заправляет катану за пояс. Я только сейчас замечаю, что петельки расположены немного иначе, нежели как на обычном поясе брюк. Ножны идеально ложатся. И вообще, ему идет этот клинок. Черные брюки, белые ножны, белая рубашка и накинутый на плечи пиджак. Как у Ренгоку он не спадает при каждом движении, не представляю, но видимо это талант.              Затаив дыхание, я наблюдала за тем, как мужчина готовился. Было в этом нечто… Магическое. Как у него дыхание чуть изменилось. Глубже, шумнее, словно дыхательную гимнастику делал. Концентрировался.              С первого взмаха будет ясно, подходит ли мой меч ему. Рука болит, ноет, как и нечто внутри меня. Оно глубже сердца, костей, мышц. Если не подойдет, я больше не притронусь к нему. Никогда.              — Знаешь, почему я тебя не журил за сломанную руку? — внезапно отозвался дедушка. Тихо-тихо, чтобы не отвлекать Ренгоку. Я с удивлением уставилась на деда, — Ты вложила кусочек души в этот меч. И чем больше ты будешь отдавать, тем меньше у тебя останется. Это плата. Наше бремя кузнецов солнечных клинков.       — Не понимаю, о чем ты…       — Демонов стало меньше, Музан вернул свою кровь себе. Истребителей стало меньше, но каждый новый ученик сильнее прошлого поколения. И мы, не обладающие магии, должны повышать качество клинков, чтобы не отставать. Мы, кузнецы, куём свою душу, чтобы сделать невозможное. Солнце выплавить в металл.       Ничего не понимая, я вслушивалась в слова дедушки, пытаясь запомнить, но те как белый шум. Перед моими глазами он — Ренгоку Кёджуро — о котором я не знаю ровным счетом ничего. Откуда у него шрамы? Зачем ему катана? Почему… А что я вообще создала?       Вдох. Грудная клетка Кёджуро расширяется. Я делаю вдох вместе с ним.       А затем…

Пламя.

      Мечник не просто рассекает жгуты тростника. Пламенное лезвие рассекло воздух и словно воспламенилось. Может глаза меня обманывают, а может это его волосы так на меня влияют… Не знаю. Ничего не понимаю. Лишь пламя озаряет ночную тьму, словно факелом взмахнули. Искры посыпались, повеяло запахом углей, сожженным тростником, но стоило мишени упасть на траву, как…       Следов огня не было. Он затух, словно его и не было. Клинок грациозно, отточенным движением долгих лет тренировок, возвращается в ножны. Короткий щелчок. Готов.       Этот клинок готов.       В глазах остаются светлые пятна, которые служат мне доказательством. Я видело это пламя. Я чувствовала его.       Завороженная этим огнем, я смотрела на Ренгоку. На его образ, серьезность в глазах. Решимость. Непоколебимая воля. Стоит почувствовать тепло, как холод ощущается в разы сильней. Меня пробрала дрожь. И рука сломанная отозвалась болью.       — Мы благодарим семью Шимата за оказанную честь, — произносит мужчина склоняясь в поклоне. Танджиро подбегает, становится рядом и повторяет позу учителя, — Мы не забудем вашу помощь и будем дальше сражаться со злом.       Стоит пламени уйти, как холод пробирает меня до костей. Ночные тени стали злее, взгляда на мне прикованы со всех углов.       — Я назначу тебя свой наследница, Хитоми, — заявлет дедушка, стоит дому опустеть, — Но для этого я обязан тебе рассказать историю. О самом страшном человеке в истории. Кибуцуджи Мудзане.                     Солнце скрылось за горизонтом, ночь стала такой холодной, а я остаюсь одна сражаться с демонами и внезапной пустотой в душе.