Часть 2
7 июня 2025, 16:31I. Кейл и Альберу
--------------------------
Альберу Кроссману не приходится жалеть о многих своих поступках. В основном потому, что многие его поступки рассчитаны так, чтобы максимизировать выгоду и минимизировать затраты. Он умен. Жизнь научила его быть осторожным и держать карты при себе. А потом в его жизнь буквально ворвался Кейл Хенитьюз. Они познакомились еще в детстве. Когда Кейл впервые взглянул на него, у Альберу возникло четкое ощущение, что он совсем не нравится этому шестилетнему ребенку. В этом не было ничего нового, особенно в те времена. Вот только ухмылка не имела никакого отношения к его статусу, ведь Альберу еще даже не представился. Люди еще не знали, как выглядит принц, которым пренебрегают. Его никогда не объявляли на вечеринках и приемах, так что ему удавалось оставаться относительно неизвестным. Альберу открыл рот, извиняясь со свойственным ему блеском и изяществом, и хмурый взгляд ребенка только усилился. Потом Кейл ушел. Просто повернулся на пятках и побежал обратно к той, кто, по мнению Альберу, была его матерью, и продолжил игнорировать всех остальных. В то время он утешался тем, что, по крайней мере, это был не только он. Он не знал, чем заслужил такой гнев, но эта мысль не выходила у него из головы. А потом Кейл Хенитьюз организовал встречу несколько лет спустя, и все стало меняться. Я вижу будущее, - высокомерно заявил тот ребенок, которому сейчас было двенадцать лет. Альберу отмахнулся бы от него, потому что тот был очень мелочным, но все, что записал Кейл, сбылось. Вернее, в этих записях содержалась информация о событиях, которые Альберу намеренно держал в секрете. Это не было советом. И это не было даже небольшой помощью. Это было сделано исключительно для того, чтобы показать, что Кейл знает, что он делает за кулисами, чтобы усилить свое влияние и подавить других принцев. Воровство печенья тоже не прекращалось. Нет, - сокрушается Альберу, наблюдая за тем, как Кейл покрывает крошками очень важные и секретные международные документы, - Если уж на то пошло, он экспериментирует, чтобы узнать, как далеко он может зайти. – Разве у тебя нет личного повара? – Твой патисье прекрасно знает мои предпочтения, — говорит Кейл, сортируя бумаги очень быстрыми и эффективными движениями. Как бы этот парень ни болтал о том, что станет бездельником, на самом деле у него нет ни малейшего желания успокаиваться, чтобы добиться этого. Он ненавидит бумажную работу, и Альберу знает, что это правда. То, как он продирается сквозь стопки, говорит о его упрямстве и злобе. Это заставляет Альберу задуматься о том, какова его цель в жизни. – Ты обвел его вокруг пальца. – Я очень обаятельный, — говорит Кейл таким тоном, который раздражает Альберу, так как он сам говорит именно так, – И людям нравится меня подкармливать. – Ты выглядишь немного жалко, — сухо говорит Альберу. Альберу непонятно, почему слабый человек, не обладающий ни аурой, ни магией, настаивает на том, чтобы быть солдатом. Он и так сделал достаточно во время войны, предоставив им несравненную информацию о Белой Твари. И все равно он смело шел в бой. На всех. Ему удалось нанести последний удар, так что это ему на руку. К сожалению, пехота никогда не удостаивалась похвалы. Только пестрая толпа очень сильных союзников, которые не могли не выделяться. Он придвигает тарелку с угощением поближе. Кейл понимающе улыбается, и кронпринц вздыхает. – По крайней мере, имей приличие есть аккуратно. Сколько уроков этикета ты вытерпел? Я знаю, что ты делаешь это только для того, чтобы меня раздражать. – Я понятия не имею, что вы имеете в виду. – Ты сводишь меня с ума. – Всегда пожалуйста. Еще один вздох и небольшой смех. Они возвращаются к работе, разбирая между собой оставшиеся бумаги. В конце концов Альберу встает, чтобы размяться, и уговаривает Кейла тоже встать, заставляя его сделать небольшой круг по спальне, внимательно наблюдая за хромающим мужчиной. Альберу достает чай, когда замечает, что тот слегка поморщился, и день проходит в ленивой беседе. Это приятно. Альберу ни за что не признался бы в этом, даже если бы Таша пригрозила рассказать ему постыдные детские истории, но он рад, что Кейл здесь. Почему Кейл проводит много времени в столице, несмотря на то, что у него дома прекрасная любящая семья, он не знает. Для собственного спокойствия он не станет углубляться дальше, чем нужно. Они не похожи. Совсем не похожи. Кейл действует на более прямом уровне, чем Альберу было бы удобно, но иногда между ними возникают крупицы понимания. Возможно, это потому, что они оба знают, как тяжело переживать отверженность семьи и раннюю потерю матери. Это старая рана для них обоих. Он наблюдает за тем, как теплые желтые лучи солнца окрашивают рыжие волосы Кейла в едва заметный оранжевый цвет. Кейл одинок, Альберу это точно известно. Одинокий настолько, что ищет человека, которого ненавидит меньше всего, потому что ненависть знакома и с ней легче справиться. Даже до того, как на него посыпались откровения, он всегда держался в стороне. – Как долго ты собираешься здесь оставаться? – Как долго ты собираешься откладывать становление королем? Альберу задумывается об этом. – Стану ли я когда-нибудь королем? – Нет, пока я жив. Ах. Альберу смотрит на некоторые из писем, которые он отделил от остальной кучи. Письма, которые продолжают увеличиваться, несмотря на его искренние ответы, что сейчас не время. Война еще свежа в памяти людей, а у Альберу есть и другие заботы. Ведь еще не прошел даже сезон. Нужно хоронить мертвых, отстраивать здания и прогонять призраков с глаз людей. – Тогда я стану королем, — говорит Альберу. Обещания. Достаточно злобно, чтобы не обращать внимания на скручивание желудка, – Только не сейчас. Тратить деньги на коронацию, пока Пазл-Сити находится в процессе восстановления, как-то несерьезно. – Потому что ты очень заботливый и чуткий человек, — проворчал Кейл. Они оба улыбаются, и удивительно, как ужасно они умеют кривить губы. Альберу снова смотрит на Кейла, ожидая и выжидая. В конце концов графский сын вздыхает, откладывает бумаги, за которыми прятался, и проводит рукой по своим коротким волосам. Его руки дрожат. – Я не хочу быть следующим лордом территории, — как всегда, прямолинейно. Это одна из радостей и разочарований в общении с Кейлом Хенитьюзом, полагает Альберу. – У меня сложилось впечатление, что ты уже решил этот вопрос. – У меня тоже. Кейл не часто показывает свое недовольство. Он хмурится. О, он очень хорош в этом. Но он никогда не дает никому понять, как глубоко он переживает, если это не связано с конкретной целью. Альберу всегда восхищало это в нем. Этот жесткий контроль над собой, который всегда противоречит его крайнему нетерпению к актерству и подставам. – Почему они так настойчивы? – Потому что им плохо, — заявляет Кейл. Взгляд Альберу задерживается на морщинке между его бровей. На расстоянии он замечает, как Кейл потирает левое колено. Он... уклоняется от ответа. Интересно, – Они думают, что ты меня обманул. – Ты получил соответствующее вознаграждение за свою службу. – Соответствующее, — повторил Кейл. Должно быть, он уловил дополнительный ноль, который Альберу добавил в последнюю секунду. Что ж, не похоже, чтобы Альберу когда-нибудь чувствовал себя виноватым. – Кроме того, ты ясно дал понять, что тебе не нужна слава. Как ты там говорил - ты хочешь жить мирно. Губы Кейла дрогнули. Как будто он не ожидал, что Альберу вспомнит об этом, и Альберу это одновременно огорчило и обидело. Он знает, что тот хотел сказать. – Поверьте мне, я очень долго пытался вбить это в их головы. А что Альберу остается делать, кроме как доверять ему? Даже не видя тяжелого взгляда этих глаз, Альберу не мог не доверять Кейлу Хенитьюзу и тому, что он говорит. Потому что этот человек - ублюдок насквозь, но все, что он делает и все, что говорит, всегда преследует очень простую цель. Альберу известно, что она проста лишь внешне, как кусок металла, который много раз перегибали, скрывая слои и показывая только край. – Семья может доставить немало хлопот. – Я выпью за это, — говорит Кейл и гримасничает. Он качает головой и берет еще одно печенье, – Кстати, как поживают твои младшие братья? Надеюсь, лучше, чем мой. Басен, похоже, открыл для себя чудеса переутомления. – У него очень хороший пример для подражания, — Альберу указывает на бумаги, лежащие рядом с Кейлом. Даже без переданного ему титула, здесь есть много работы для связного в столице и неофициального советника кронпринца. Что же касается его собственных проблем... Альберу откинулся назад, постукивая пальцами по столу. – Они восприняли информацию так хорошо, как я и предполагал. – Так похоже на ублюдков. – Наверное, я был дураком, раз надеялся на лучшее, — размышляет Альберу. Это не слишком большая потеря. Альберу никогда не был с ними близок, а всякая жалость сгорела еще во время третьей попытки убийства. Он давно смирился с тем, что они, скорее всего, не воспримут это как должное, но, несмотря на все его приготовления, чувство разочарования ошеломляет. Семья. С точки зрения масштабов всего этого, он никогда не сможет понять судьбу Кейла. Но должно же быть хоть что-то, что помогло Кейлу сохранить человечность на протяжении многих лет жизни. Он собирается отпить чаю, но чашка оказывается пустой. Поднимает заварочный чайник, но в нем ничего не плещется. Он смотрит на Кейла. – Ты был когда-нибудь там для...? – Нет, — признается Кейл, – Мы никогда не были достаточно близки. Альберу наклоняет голову. – Это очень утомительная ложь. – Прости меня, но никакая ложь не сравнится с величием фразы Здравствуйте, я Кейл Хенитьюз и мне двенадцать лет. – У тебя было много лет, чтобы попрактиковаться. – Я отвлекался. – А сейчас? А— Может быть, победа над регрессором и более весома, но Альберу очень нравятся моменты, когда Кейл ведет себя соответствующе своему возрасту. Моложе его и не так мудро, как может быть на самом деле. Он понятия не имеет, как вели себя его предыдущие сущности, но, учитывая, как удручающе гладко Кейл справляется с худшими проявлениями своей личности, Альберу может предположить, что он должен оставаться довольно последовательным. Это не похоже на Моланов или Чхве Хана, чьи отношения с Кейлом меняются в зависимости от ракурса. Не так и с его семьей, которая твердо придерживается своего направления - от холодного дистанцирования до виноватых оливковых ветвей, когда правда всплывает наружу. Все знакомы, но это не обязательно означает легкость. Кейл все еще не освоился в кругу семьи. Альберу кажется, что первая временная линия должна быть более прочной, чем он сам. Если время, проведенное Кейлом с семьей, действительно можно разделить на исключительно приятное и исключительно неприятное, то единственный человек, который может знать итог, - это тот, кто стоит перед ним. Что бы ему ответили? Что он вообще почувствует? Альберу кажется, что Кейл не из тех, кто оглядывается на немалую гору труда, через которую он прошел, чтобы добраться до этого момента с чем-то, кроме покорного принятия. Возможно, с любовью. Но только в ретроспективе, поскольку выпавший снег смягчает края, а дождь смывает грязь. Ненависть, гнев и обида так быстротечны. Кейл не раз признавался в этом. Оба они очень мотивированы тем, что для них важно, и в равной степени способны отрезать гниющую плоть, чтобы спасти целое. Сила воли невероятна, но это не значит, что боль менее реальна. И может быть, Альберу так увлечен только потому, что если они смогут понять друг друга, то, возможно, он сможет найти ответ на свои собственные проблемы через человека, стоящего перед ним. Кейл смотрит на него. Кольчатые радужки встречаются с карими глазами, и Альберу узнает взгляд человека, на которого произвели неохотное впечатление. – Я думаю бросить пить. Нет, я бросаю. Это... не то, чего он ожидал. – Я рад это слышать, — удивленно, но не менее искренне говорит Альберу, – Это очень смело с твоей стороны. – Ты говоришь это тому, кто был алкоголиком более тысячи лет. – Если мы играем в эту игру, то звучит так, будто я не смог стать королем за столь долгое время. – Это не совсем сравнимо, — хмурится Кейл. Его не столько расстроило сравнение, сколько то, что Альберу, похоже, сегодня нацелился на правду. – Нет, — уточняет Альберу, – Но мы оба напуганы. Это вызывает у Кейла смех. И на мгновение он выглядит молодым. Приятно потрясен, а глаза блестят в свете заката. – Так и есть. Альберу улыбается. Возможно, в откровенности есть своя польза. Не то чтобы он собирался использовать ее снова, потому что его сердце бешено колотится, и он думает, что его стошнит после такого признания, но Кейла тоже может стошнить, так что, возможно, это и впрямь равносильно победе. Поэтому... Поэтому это не так уж и плохо. Светлые черты лица Кейла, уголки его улыбки и морщинки в уголках глаз - все это очень живо и реально, и это то, что он заработал тяжким трудом... Да, Альберу кажется, что это совсем не плохо.II. Кейл и Виолан
--------------------------
– Мы когда-нибудь становились близки? Кейл смотрит на нее, когда она выходит на крыльцо с шалью и горячим какао, над приготовлением которого она очень старалась. – Это вопрос о прошлом или будущем? — - негромко спрашивает он, беря предложенную чашку и делая небольшой глоток. Оно приготовлено из какао высочайшего качества. Виолан позаботилась о том, чтобы он не был слишком сладким, ведь она знает, что ее старший не любит сладкое. – И то, и другое, — говорит Виолан. Она садится в единственное кресло, между ними стоит маленький столик, и они смотрят на озеро. Серые облака и туман клубятся вокруг, вызывая дрожь. Очень холодно. Она опускает голубые глаза в угол: – И, возможно, настоящее тоже. Кейл хмыкает, размышляя. Иногда ему нужно время. Время, чтобы поработать с каталогом воспоминаний и жизней, пролистывая его с очень похожей на человеческую скоростью. Несмотря на то, что он прожил очень долгую жизнь, его тело все еще очень слабо. Виолан слышала от Дерута, что его первая жена всегда была слабой, и Кейл во всем ее повторял. Вплоть до глаз. Она никогда не встречалась с Джур Хенитьюз. Ни разу. Она не знает, облегчило бы это или усложнило отношения с Кейлом, учитывая их, по-видимому, всегда очень сложные отношения. – Иногда мы более близки, — более близки, чем сейчас, - переводит Виолан. Кейл обхватывает чашку руками, чтобы согреться, и думает, что для такой погоды одежда на нем слишком тонкая. Нелепо, если учесть, что он сам связал шаль, которая сейчас на ней, так почему бы ему не сделать такую же для себя? – Хотя, кажется, я никогда не называл тебя мамой. Ах. Виолан смотрит в сторону озера. Теперь она знает, что он говорит это не просто для того, чтобы казаться жестоким. Может, иногда и так, но обычно нет. Это действительно неотъемлемая часть того, кем является Кейл. – Это все еще возможно? – Конечно. Она улыбается, когда видит его улыбку. Это мелочь, но она начинает узнавать все больше вещей о своем сыне. Сыне. Поначалу они провели вместе очень много времени, но время, проведенное вместе, не равно продвижению вперед. Не с Кейлом, который довольствовался тем, что шел по привычной колее, как никто другой умея контролировать течение их отношений. Иногда им удается работать вне его расчетов, но не часто. Если верить ему, то он понял их в восемь лет, и сейчас ему далеко до этого. Она делает глубокий вдох. Против всех торговцев она выстояла и победила их всех. Она пробилась на вершину и осталась там, железной хваткой держась за все - от манеры поведения до презентации и гордости. Бизнес - это бизнес, а семья - это семья. Им предстоит многое решить. Они оба это знают. Она подождала, пока он закончит пить, и спросила: – Ты боишься предать свою маму? Он напрягается. Затем расслабляется, взгляд снова обращается к озеру. Я знаю одно место, - сказал он однажды, когда был еще совсем ребенком. Он указал на карту, избегая ее удивленного взгляда. Это очень хорошее место, если мы хотим спокойно отдохнуть. Вода спокойна, несмотря на туман. Виолан жалеет, что они не поехали сюда летом, но осенью здесь есть своя особая красота. Кейл всегда настаивал, чтобы они поехали сюда на его день рождения. Он редко просит о чем-либо подобном. Она благодарит себя прежнюю за проницательность. – Уже нет, — говорит Кейл, – Я больше не... не злюсь по этому поводу. Никто на территории не любит говорить о покойной графине. Дерут говорит об этом обрывистыми фразами, пальцы играют с кольцом, которое он держит на цепочке. Но только когда Виолан просит, и только тогда, когда думает, что ответ его устроит. Она знает о дневнике в могиле. О том, как Кейл любил ее, цепляясь за ее пальцы. Он хотел стать таким же рыцарем, как она, - признается Дерут. Джур лелеяла своего сына. Их сына. Виолан не лишена эгоизма и самонадеянности. Именно поэтому она здесь. Она допивает какао, сдерживая хмурый взгляд. Прошло три года после окончания войны. Три года прошло с тех пор, как она узнала из уст самого Кейла, что он уже проходил через это. Он лишь пожал плечами и выдал одну фразу, когда прозвучал вопрос о продолжительности жизни и склонности Бога Смерти к вмешательству. Кейл отставил чашку на стол, не желая больше наслаждаться ею, так как она уже остыла слишком сильно. – Если бы я сказал, что меня это беспокоит, что бы ты сказала? — спрашивает он, не встречая ее взгляда. – Что все в порядке, — говорит она. Наступает пауза, и ей приходится преодолевать свои инстинкты, чтобы продолжить: – Это нормально - чувствовать себя так. Я бы расстроилась, да, но в конечном итоге твои чувства обоснованы. Она... ты, должно быть, очень сильно ее любишь. – Люблю, — он улыбается. Мягко. Грустно. Смутно напоминает картины импрессионистов, которые она видела в Галерее. Красивые издалека, но вблизи они становятся просто текстурной палитрой красок и мазков. – Ты ревнуешь? – Очень. – Не стоит. Виолан моргает. – Я не должна? – Потому что ты все еще жива. – Кейл... Он вздыхает, и она воспринимает это как знак того, что все кончено. Эта игра в вопросы - соглашение между ними. Она работает, потому что они находятся в равных условиях. На все можно ответить, но от всего можно и уклониться. Виолан пока ничего не утаивает, но бывают моменты, когда она говорит неправду. Привычка, хотела бы она сказать. Страх - гораздо более точный ответ. Страх перед тем, что ее ответы скажут о ней самой и как это воспримет Кейл. Что он подумает о ней теперь, когда она раскрыла себя. Кейл в основном такой же. Он всегда отвечает честно, потому что очень редко лжет. Есть некоторые вопросы, на которые он отказывается отвечать. На некоторые вопросы он не отвечает, а на другие раскрывает глубокие секреты, которые впоследствии оказываются ни к чему. Иногда трудно понять, о чем он говорит. С ним много чего происходит, помимо сложных семейных дел, так что это неудивительно. Это немного расстраивает, но она готова принять все, что может получить. То, что они могут вот так сидеть вместе и изредка смотреть друг другу в глаза, - это больше, на что она могла надеяться раньше. И тут Кейл открывает рот. – Я ненавидел ее, — медленно начинает Кейл, – Думаю, я и сейчас ее немного ненавижу. – Почему? — спрашивает Виолан, изучая воду. Раньше такого не случалось. – Она знала, что умрет, — говорит он. Его глаза слегка расширяются, затуманиваясь от воспоминаний. Он выглядит потрясенным тем, что ему вообще удалось это сказать. Да еще и так легко. Его пальцы поднимаются, чтобы провести по глазам, – Теперь, когда у меня есть это, мне кажется, я понимаю ее немного лучше, но... Она на мгновение представила себе. Басен внезапно остается один, а ее очень проницательный мальчик улавливает ее решимость. Ее отказ отступить. Окончательность ее смерти. Она думает, что тоже возненавидела бы такого человека. Поэтому она говорит: – Это только разозлило тебя еще больше. Он кивает, тяжело сглатывая. – Она бросила меня. – Да, — соглашается Виолан, – Но я не думаю, что она хотела этого, — ни одна мать просто так не поступила бы. Это не оправдание, а просто факт. Она не знает, чего он хочет, может, ему просто нужно высказать все, о чем он думает, всем, кто слушает, но он выглядит таким молодым. Ей хочется обнять его. Боги, она хочет заключить сына в свои объятия. – Но я также понимаю, почему. Она колеблется. – Понимаешь? – Потому что она так решила. Он смотрит на нее старым, тоскливым взглядом. Ей не нравится, что он иногда такой. Это его часть, и она должна стараться если не любить его, то принимать, но... Это не в ее власти. Многое из того, через что прошел ее сын. Многое из того, через что прошли все, до сих пор кажется вымыслом. Белой звезды, буквальных богов, других миров и древних сил, заключенных в двух ее драгоценных сыновьях. Смертность - очень забавная штука в этом мире, где люди могут усиливать себя сверхъестественными силами. И Виолан чувствует себя очень, очень смертной. – Виолан, — спрашивает Кейл, и голос его звучит далеко, – Как ты думаешь, мне стоило остаться мертвым? – Что? – В первый раз, — продолжает он, – Думаешь, мне следовало... – Ни в коем случае. Кейл смотрит на нее. Правильно смотрит на нее, встречая ее взгляд, и она встает и движется к нему. Опускается перед ним и, набравшись смелости, кладет свои руки поверх его. Такие холодные пальцы. – Я очень рада, что ты жив. Что ты сейчас здесь. Его взгляд по-прежнему пугающе пуст, и она задается вопросом. Ей очень интересно, что произошло за годы после того, как ему исполнилось шестьсот, и до того, как он достиг тысячи. Ведь он иногда говорит о возрасте, но если посчитать и обратиться к прошлым разговорам, то остается неучтенной очень большая часть его жизни. Кейл спрашивает: – Даже если мы никогда не были близки? Ты никогда не жалеешь об этом - о том, что пыталась сблизиться со мной? – Кейл, — говорит она, ужасно огорчаясь. Это ее сын, ее очень ценный и очень важный сын, – Я никогда не буду жалеть о тебе. Она испытывает множество чувств по отношению к Кейлу. Счастье и облегчение, когда он вернулся с войны. Гордость, когда он доказывает, что является гением пера и меча. Конечно, есть и досада, и разочарование, и даже гнев. Последнее бывает редко, но разве не гнев она почувствовала, когда он установил в Басене щит, заставивший его кашлять кровью на стены? Разве не гнев она почувствовала, когда узнала, что он едва не лишился ноги во время террористического акта на площади после того, как стал жертвой Редики? Не гнев ли она почувствовала, когда он раз за разом чуть не умер, а потом обнаружила, что в те разы, когда он умирал, его ноги едва доставали до щиколоток? Иногда она так боится, что не может дышать. Страшно, что если она не ухватится за него сейчас, он снова уйдет, и она не вспомнит его, потому что никогда не вспоминала. Она не вспомнит, как рассказывала ему об озере, которое провела в детстве, когда их семья рухнула, и у них не было ничего, кроме доброты друга, который помог бы им встать на ноги. Она не вспомнит этого. Любые воспоминания о тех временах, когда они были ближе, когда слова, связанные с матерью, слетали с его губ - все это исчезнет. Она даже не узнает. Она и раньше испытывала сожаление, но никогда не жалела о том, что выбрала его. О том, что решила попытаться сблизиться с ним. И даже если она чувствовала какую-то долю сожаления, потому что она человек, у нее не было времени на то, чтобы задерживаться на этом. Не похоже, что именно это чувствовала она, Виолан этой жизни. Ему уже тысячи лет, а он все еще отвечает на ее вопросы. Все еще принимает ее плохо приготовленное какао. Что она может с этим поделать? – Кейл, — начинает она. Он смотрит на нее, глаза блестят, и он такой, такой маленький в этом кресле, – Можно я тебя обниму? Кейл, кажется, не услышал ее, поэтому она спрашивает снова. Мягче. Добрее. Пальцы обхватывают его руки, уже теплые, но все еще такие хрупкие, как всегда. А потом он... А потом он кивает. Только один раз, скрывая фырканье при этом движении. И она обнимает его. Притягивает его к себе и думает: вот чего она хочет. Не просто называться матерью, не просто быть рядом: она хочет быть рядом со своим сыном. Утешать его, заботиться о нем и иметь возможность помогать ему, какой бы незначительной ни была эта помощь в общей схеме вещей. Она ревнует, да. Иногда до безумия, потому что кому понравится, когда его сравнивают с другим человеком? Кому понравится, что его преследует тень, с которой он никогда не был знаком? Ее семья была расколота на две части, и из-за этого был брошен ребенок. Нельзя сказать, что Кейл совершенно невиновен, ведь его поступки причиняли боль другим. И причинили боль ей. Но она все еще его мать, даже если они не так близки. Даже если они никогда не станут такими близкими. Это то, что я решила сделать. Она хочет сказать это, но это не те слова. Вместо этого: – Мне жаль, — прости, что не справилась, прости, что довольствовалась расстоянием, прости за все, что пришлось пережить. – Ты не... – Не отвечай. Просто... просто позволь мне сделать это для тебя. И это не столько начало или новый старт, сколько движение. Есть удовлетворение в том, что можно просто смотреть на озеро вместе тихим утром, пока остальные члены их семьи спят. В этих объятиях есть надежда. Возможность. Близость? Насколько она может быть ближе, чем сейчас? Виолан целует его в лоб, и Кейл улыбается. Это еще не конец, возможно, это никогда не закончится, но этого достаточно. Этого будет достаточно. Сколько бы раз ей ни пришлось это сделать, Виолан никогда не пожалеет о том, что ей придется сделать это снова. – Пойдем в дом? Кейл кивает, Виолан помогает ему подняться, и Кейл опирается на нее. Она оглядывается на него. – В следующий раз надевай одежду потеплее. И перчатки. И куртку. Он стонет. – Виолан. – Я серьезно - посмотри на свои пальцы. Идем с тобой в гостиную. Я разожгу огонь. Смех преследует их, и, несмотря на приближающуюся зиму, в доме тепло.III. Кейл и Бикрокс
--------------------------
Вскоре после смерти отца Кейл прибывает в резиденцию Моланов. Что, насколько известно Бикроксу, должно быть невозможно. Потому что Бикрокс только-только закончил оповещать остальных членов семьи, как получил уведомление о том, что молодой... ну... Бикрокс полагает, что Кейл уже не так молод, как раньше. – Слухи разносятся быстро, — как можно спокойнее приветствует его Бикрокс. Прежде чем спуститься, он осмотрел себя в зеркале. Он знает, что измятая линия воротника - плод его воображения. Его глаза чисты. Незапятнанные. Далеко не красные и не нахмуренные, потому что Бикрокс уже очень давно не плакал. – Я путешествую быстрее, — спокойно говорит Кейл. Через его плечо Бикрокс видит длинные рыжие волосы архимага Розалин и ее острый взгляд. Улыбка, которую она ему дарит, ничуть не смягчает этот взгляд, но Бикрокс чувствует, как что-то щемит у него в груди. Знакомый бутон, который не давал покоя с тех пор, как они расстались все эти годы назад. Кейл машет ей рукой, и она исчезает во вспышке магии. Тишину между ними заполняет шум дождя, стекающего по крышам. Над головой гремит гром. Уже конец весны, не так ли? В конце концов Бикрокс вспоминает о нем и приглашает молодого мастера войти в дом. Кейл проводит рукой по волосам и стряхивает воду, расплескав ее по всему фойе. Он ухмыляется. Видимо, заметив, как потемнел взгляд Бикрокса. Бикрокс почувствовал, как его губы дернулись вниз, и остановился, но Кейл оказался быстрее. Так было всегда. Знание причин не уменьшает разочарования. – Мне нравится, что ты сделал с этим местом, — говорит Кейл, входя в комнату. Кольчатые глаза оглядывают его, останавливаясь на грубом рисунке, который был помещен за стекло. Он продолжает, одарив Бикрокса ухмылкой, оглядывая архитектуру и обстановку. – Это был не я, — говорит Бикрокс, прежде чем успевает остановить себя. Он собирает слова обратно под язык и теребит край перчатки. Нервничал? Он? Не похоже, и один взгляд на Кейла подтверждает, что молодой мастер тоже не считает это за нервозность, – Это был... – Рон, — вклинивается Кейл. Ну. Бикрокс не может сказать, что он не прав, и обычно он бы нахмурился на грубость молодого мастера, но приятно, что не он это сказал. Как бы его ни пугала причина, по которой Кейл знает то, чего ему знать не положено, в этом есть и особый комфорт. Ему не нужно прятаться, притворяться или вести себя как обычно. Кейл Хенитьюз уже знает. Его отец как-то сказал, что Кейл понял, кто они такие, когда ему было пять лет. Он спросил об этом у матери, и покойная графиня рассмеялась в ответ. Она также никогда не отрицала этого. Это было еще до того, как все началось. Похоже, у нас проницательные господа, — сказал тогда его отец. Он погладил Бикрокса по голове, чувствуя, как сын встревожен этим открытием. При воспоминании об этом у него заныло в животе. Он перестал прислушиваться к прикосновениям задолго до того, как ему исполнилось двенадцать, и теперь жалеет об этом. Он жалеет, что не отбросил свою гордость или решимость быть сильным, если бы только это позволило ему показать отцу, что он заботится о нем и ценит его привязанность. Некоторым людям везет во всем. Даже если это вовсе не удача. Их шаги и трость Кейла гулко отдаются в просторных залах. Смягчают звук ковры и ковровые дорожки, а также неторопливое перебирание украшений, вновь украшающих дом, но в доме для убийц любой шум оглушителен. От нечего делать Бикрокс обращает внимание на новые добавления. Плоды их усилий по восстановлению, разделенные между тем, что они все еще разбирают после оккупации Руки, и тем, что они восстановили. Есть и новые детали. Влиятельные люди с самого начала пути рассказывают об их путешествии по континентам и странам, которое возглавлял человек, тихо идущий позади с необычным проявлением такта. После войны - а это действительно после войны. На Восточном континенте до сих пор не утихают распри, но после того, как было обнаружено несколько монстров среди людей и тех, кто может убить этих монстров, кажется, что все достаточно смиренны, чтобы не высовываться. Прошло одиннадцать лет мира. Он останавливается перед одной из комнат для гостей. Эту комнату специально расположили рядом с комнатами Бикрокса и Патриарха. Впервые с момента захвата резиденции гость, для которого она предназначена, показался здесь. – Он надеялся, что вы навестите его, — сообщает ему Бикрокс. Как мы навещали тебя, – Мой отец всегда любил вас. – Он дал мне запасной ключ, — говорит Кейл. Кейл смотрит на дверь со странным выражением лица. Он не входит, и Бикрокс его не заставляет. Он не такой человек, хотя, возможно, это изменится. Теперь он Патриарх. У него есть свои обязанности. Даже Кейл не может ему помочь, потому что, по его признанию, он никогда раньше не заходил так далеко. Все новое. Неизвестное. Кейл поворачивается к Бикроксу и улыбается. – Ты уже поел? Бикрокс чувствует, что шестерёнки его тщательно управляемого разума сбиваются, между ними проскакивает гаечный ключ. – Простите? Кейл начинает идти в указанном направлении, и Бикрокс успевает пройти пару комнат, прежде чем его действительно начнет беспокоить тревога. Молодой господин может просто блефовать, ведь он не знает, где находятся кухни— ах. Кейл хватается за перила слева и начинает спускаться. Он выбрал правильную сторону, и Бикрокс перестает плестись за ним и бежит трусцой, чтобы догнать. Еще страшнее думать о том, что это может быть всего лишь догадкой. – Это выходит за рамки твоей обычной непочтительности. – Я совершал преступления, — говорит Кейл, – Незаконное проникновение, взлом и проникновение, нападение при отягчающих обстоятельствах, публичное непристойное поведение... – Публичное непристойное поведение? – О? Разве не в этот раз? — и молодой мастер на мгновение выглядит искренне смущенным, прежде чем на его лице снова появляется легкая, развращающая улыбка, – В любом случае, ты не должен быть так удивлен. – Ты... Они доходят до кухни, и там, как и везде, пусто. Бикрокс замечает, что персонал и постояльцы жутко пропали. То ли они избегают незваного гостя, то ли дают Бикроксу пространство, которое ему совсем не нужно, он не знает. Достаточно того, что ему приходится иметь дело с выходками Кейла. – Это моя кухня, — утверждает Бикрокс. – Это не так, — говорит Кейл с уверенностью, которую Бикрокс ненавидит, и кладет руку ему на плечо, – Я не настолько плох. Я очень хорошо знаю твой стиль, — он проходит мимо и моет руки, и Бикрокс едва не издает разочарованный возглас. Он чувствует себя так, словно ему снова тридцать лет. Сбитый с толку, растерянный и совершенно не в своей тарелке. Потому что он прав. Это общая кухня. Личная кухня Бикрокса находится в другом месте, и он отчасти рад, что они не отправились туда. Над ней работал его отец, а он еще не набрался смелости, чтобы переступить ее порог. Кейл начинает собирать ингредиенты в кладовке, а Бикрокс в это время перебирает в памяти все, что произошло за последние девяносто шесть часов. Стук в дверь, оставшийся без ответа. Безмятежное выражение лица отца. Завещание, наследство, новый титул, к которому Бикрокс готовился только последние десять лет, потому что до этого он был лишь далекой мечтой. Звонки, поздние и бессонные ночи за бумажной волокитой, а теперь - Кейл. Кейл, который точит ножи в слишком знакомой манере и, осмелюсь сказать, готовит. – Я не знал, что ты умеешь готовить. – У меня был хороший учитель, — говорит Кейл, не глядя в его сторону, – Присаживайся, тебя трясет. Бикрокс находит табурет и садится. Он смотрит на свои руки и непонимающе моргает. Перчатки сняты. Два других слоя заменяют голые пальцы. Головная боль возвращается. Как и душевная боль. Ему никто не готовил с самого раннего детства. – В какую извращенную игру ты играешь, Кейл Хенитьюз? — устало спрашивает Бикрокс. Он... он устал. Он чувствует это как никогда раньше, когда не стоит на ногах. Он спускается вниз по телу и разминает плечи, чувствуя, как они болят. Он разжимает челюсть и проводит пальцами по ногам, чтобы остановить их дрожь. – Я пытаюсь быть хорошим другом, — отвечает молодой мастер, – Странно, правда? Несмотря на то что во время войны он изображал из себя шахматного мастера, расставляя людей по местам и без труда избегая почестей, маскируясь под обычного пехотинца, он всегда ненавидел сложные разговоры. Поэтому этот поздний ночной тет-а-тет становится еще более тревожным. Как бы ни был раздражен Бикрокс, есть что-то еще. Что-то не совсем теплое и не совсем мягкое, и он думает, что это лучшее, что он когда-либо чувствовал, учитывая, что это из-за Кейла. – Ты ужасно справляешься. – Я же уточнил, что стараюсь. Наступает пауза, прежде чем Бикрокс спрашивает: – Это мой отец тебя надоумил? – Может быть, – и это Бикрокс тоже ненавидит. Когда Кейл говорит так, будто знает больше, чем говорит. Что для семьи, гордящейся не только информацией, но и убийствами, очень даже неплохо. Бикрокс даже не может понять, какой подтекст кроется в этой очень знакомой фразе. Кейл заканчивает мыть овощи, прежде чем продолжить: – Он был очень проницательным, знаешь ли. – Я знаю, — его отец всегда знал, когда ему было трудно. Он искал его, если Бикрокс случайно прятался, и он никогда не знал, как его отец всегда это делал. Как он мог найти его, ведь даже если Бикрокс не дотягивает до его уровня, он все равно Молан, – Он никогда не позволял мне ничего спускать с рук. Даже после смер—нет. Нет. Пока нет. Я еще не готов к этому. – Отцы, как правило, раздражающе проницательны по отношению к самым худшим вещам. – Это из опыта? Ответная улыбка. Овощи нарезаны, и ох—молодой господин готовит суп. При этом его гордость немного восстанавливается. Любой может бросить все в бульон и получить что-то съедобное. – Он очень любил тебя. Это настолько тихий шепот, что Бикрокс едва не пропустил его. Его пальцы сжимаются на коленях. Это очевидно. Образ спины отца все еще крепко засел в его сознании, и, черт побери. Бикрокс лучше, чем это. Должен быть лучше этого. Ему уже не десять. Его отец справился с катастрофой с изяществом, он должен поступить так же. – Я знаю это. – А ты? — искривление губ и помешивание половником, – Он критиковал мои рисунки в детстве, потому что я никогда не раскрашивал по линиям, и он знал, что я делаю это специально. И все же он повесил твой рисунок, хотя считал его ужасным. Бикрокс качает головой. – Это было ужасно. – Было, — «Но» звучит громко и отчетливо. Как и рисунок за стеклом. Суп начинает бурлить. Бикрокс использует затишье в разговоре для размышлений. Конечно, он знает, что отец любил его. Отец не давал ему и дня прожить без того, чтобы он не знал об этом. Бикрокс не так проницателен, да и никогда не будет, но с тех пор, как отец закрыл ему рот рукой, когда убийцы рыскали по лесу, он знал, что тот очень сильно заботится о нем. Что он предпочтет выживание Бикрокса мести и с радостью проведет годы в качестве дворецкого у самого плохого господина, потому что территория Хенитьюз была в безопасности, а этого он хотел для своего сына. – Он знал, что ты тоже любишь его. Конечно, Кейл это знал. Странно, что именно Кейл здесь. Потому что Кейл действительно лучше всех знает его отца, а кто такой Бикрокс, чтобы сравнивать его с жизнями? Не то чтобы Бикрокс был слеп к привязанности с обеих сторон. Может, он ревновал. Может, и сейчас. Но у него нет сил на то, чтобы испытывать горечь по этому поводу. – Мы похожи на очень любящую семью, — говорит Бикрокс. – Лучшие в своем деле? – Естественно. – Не всегда все должно сводиться к бизнесу. Бикрокс поднимает голову. Когда это он опускал ее на руки? – И тебе не всегда нужно беспокоиться о том, чтобы быть примерным сыном, — говорит Кейл. Он начинает разливать суп по мискам, овощи нарезаны неровно, но запах приятный. Запах... ностальгический, – Это не так уж плохо, это сожаление, которое ты чувствуешь. Это вполне естественно. Но я знаю, что ему было бы все равно, если бы ты был худшим наследником или сыном на свете. – Это тот момент, когда ты меня утешаешь? – Не дай бог, — фыркнул Кейл. Он садится напротив Бикрокса и ухмыляется, – Тебе сорок три, Бикрокс. – И? — что? Он слишком стар, чтобы переживать из-за смерти отца? Что ему не стоит так зацикливаться на том, что он сожалеет о том, что не был достаточно хорош? У него есть свои обязанности, не так ли? Он новый Патриарх. – Я просто хочу сказать, что сорока трехлетним не нужно так сильно задумываться о подобных вещах, — Кейл смотрит вниз, замечая, как велики некоторые куски овощей, – Будь больше похож на щенка, - я думаю, он бы так сказал. Веди себя плохо, веди себя хорошо. Никто не будет возражать, если ты будешь вести себя как панк или если ты немного поплачешь, и уж тем более Рон. – Я не плачу, — не перед Кейлом. – Я и не говорил, что ты плачешь, — настаивает Кейл. Он поднимает взгляд на Бикрокса и замирает. И если бы Бикрокс мог видеть сквозь водянистую пленку, он мог бы порадоваться редкому моменту шока, который демонстрирует Кейл, – Черт. Я только что сказал тебе... – Я не плачу, — твердит Бикрокс, отказываясь от тарелки с супом, которую Кейл все еще держит перед ним, потому что ему сейчас нужны обе руки, чтобы справиться с ситуацией. Его плечи вздрагивают, и он закрывает глаза пальцами, надавливая на них, словно давление поможет остановить поток. – Не делай этого, — ругается Кейл, и раздается череда проклятий, после чего Кейл встает, чтобы поставить миски на место, и возвращается, опуская руку на спину Бикрокса. Хлоп. Хлоп. – Ты ужасен. – Я знаю. – Я ненавижу тебя. – Я знаю. – Я скучаю по нему. Пауза. А потом рука на его спине движется по продолговатому контуру в самом худшем в мире утешительном поглаживании. Но рука нежная. Вес удобный, и она теплая. – Я тоже скучаю по нему, — говорит Кейл, и, возможно, именно поэтому он наконец-то ломается. Потому что посреди подготовки к похоронам, престолонаследия и своих новых обязанностей Бикрокс не смог выразить тот простой факт, что он - сын, который только что потерял отца. Не просто Патриарха, а своего отца. И хотя он хотел бы, чтобы отец был рядом, чтобы помочь ему освоиться на новом месте, на самом деле он хотел бы, чтобы он был рядом всегда. Потому что этого было недостаточно. Бикрокс еще не был готов. Бикрокс хотел больше времени. – Так всегда бывает, — пробормотал Кейл, отвечая ему. Должно быть, Бикрокс говорил вслух. Молодой мастер улыбается, и улыбка выглядит старой, и Бикрокс наконец понимает, почему она такая утешительная, – Так что выпусти все наружу. Все будет хорошо. И, может быть, Бикрокс действительно верит в это. Потому что Кейл всегда знает.IV. Кейл и Чхве Хан
--------------------------
Он никогда не привыкнет к седине в волосах Кейла. К тому, как она выглядит в его руках, зажатая между пальцами, когда они сражаются, кувыркаясь в грязи на тренировочной площадке. К тому, как он вырывает их из головы Кейла, а немолодой мастер вскрикивает и вырывается, чтобы остановить бой. Это будет последний раз, когда они ссорятся. Пальцы Кейла тем временем продолжают играть с его волосами. Серебряные пряди перемежаются с тускло-рыжими. Они длиннее, чем когда-либо прежде. Они струятся по плечам и спускаются по шее. Чхве Хан нечасто бывает рядом с ним, но когда он приезжает, то, как правило, остается на пару недель. Его встречают, как всегда встречают героя. В комнате для гостей есть его одежда в шкафу, множество мечей, которыми он может пользоваться, которые выдерживают его силу и... – Сколько тебе лет, Кейл? — спрашивает Чхве Хан, глядя на падающий за окном снег. – В этом году? — Кейл потирает подбородок, – Как минимум полторы тысячи. Скажем, полторы тысячи пятьдесят два. Это очень большой возраст. Кажется, прошла целая вечность, когда Кейлу было двадцать на вид, броня все еще была пристегнута к его рукам и ногам, а он поднял руку и сказал: На самом деле, это я. Я самый старший в этой комнате. Я убью этого ублюдка Белую Звезду. – Ты не выглядишь ни на один день старше тысячи, — улыбается Чхве Хан, – Седина на висках придает тебе достойный вид. – Возьми свои слова обратно, — Кейл смеется, а потом хрипит, потирая грудь. Чхве Хан берет еще одно одеяло, чтобы укутать его, не обращая внимания на ехидные замечания о том, что могучий герой вынужден заботиться о самом ужасном старике в мире. – Ты не такой уж и старый. – Я самый старый человек на обоих континентах. Чхве Хан делает паузу. Он вглядывается в морщины, морщины от смеха и серебристые волосы, которые поначалу поразили его своим сходством. На фоне бледной, как обычно, кожи выделяются синяки, полученные ранее. Зима никогда не была в ладах с Кейлом. Во время войны он жаловался, шумел и крал у всех одеяла, если им случалось спать вместе с ним. Теперь ему нужны очки, чтобы читать, и хотя рана, полученная на войне, со временем стала лучше, поврежденный сустав все еще сильно болит. – Ах, не смотри на меня так. На этот раз я даже не успел тебя пнуть, — ругается Кейл, – Это я должен грустить. Посмотри на меня. Я старею. Он улыбается, и Чхве Хан замечает, что улыбка настоящая. Кейл часто улыбается. Ухмыляется, скалится, одаривает людей ярким выражением лица и еще более яркими глазами. Не все его улыбки настоящие, но эта - настоящая. Она мягкая. Довольная. Немного по-детски довольная от мысли, что время движется вперед и оставляет свои следы на песке. Не то чтобы Чхве Хан не мог этого понять. Ему далеко не тысяча, но, возможно, ближе к сотне. И он все еще... молодой. На его щеках есть детский жирок, который не смог убрать даже Лес Тьмы. – Ты очень рад этому. – Да, — Кейл вздыхает и откидывается в кресле, наслаждаясь комфортом. Помимо того, что он уже стар, он официально вышел на пенсию. Ну, его практически заставили это сделать и запретили выступать в качестве консультанта в любом виде, но это все равно отставка. И это его устраивает. Он стал менее раздраженным. Он расслабляется в креслах, не торопится с едой. Он перестал так часто навещать могилу с призрачным выражением лица, и Кейл просто живет спокойно. Помимо вязания, он делает открытки с комментариями и с огромным удовольствием рассылает их друзьям, родным и незнакомым людям, – Я никогда раньше не был в таком возрасте. – Ты говоришь это последние двенадцать лет. – Хорошо, что ты заметил. – Тебе нравится? – Очевидно, — фыркнул Кейл. Затем он становится немного более задумчивым, – Знаешь ли ты, что у простых смертных, как только мы достигаем определенного возраста, царапины и синяки начинают заживать дольше? Он слышал, как Хонг начинал жаловаться на это. Он заметил, что царапины, полученные во время тренировок, заживают не так быстро, как они ожидали. Он просветил его, рассказав, что все так и есть. Тело не выдерживает и начинает разрушаться. На все требуется больше времени. – Я не знаю. – Пока что, — бросает вызов Кейл. И Чхве Хан ничего не может на это возразить. Из них двоих именно он обладает реальным опытом. Чхве Хан хмурится и снова смотрит на снег. Он прислонился к окну, так как у Кейла есть только один стул, и он сидит на нем. – Мне стоит беспокоиться? – Нет, — отвечает Кейл. И это настолько честно, насколько Чхве Хан готов поверить, – Теперь я счастливее. Правда, счастливее. Я видел, как Басен женился, и Лили очень комфортно себя чувствует, став новым мастером меча. На территории все хорошо, король присылает мне печенье ручной работы, Розалин чуть не уничтожила луну, Лок вступает в свои права короля-оборотня, Бикрокс все еще издевается надо мной из-за супа, а ты... Острый взгляд. – Ты победил. Эта битва - твоя. Поздравляю с выходом из нашего десятилетнего тупика. Только Кейл может сказать что-то подобное и оставить Чхве Хана с ощущением, что его обманули. – И это все? — даже не славная битва, а просто легкая перепалка между двумя стариками в грязи и с вырванными волосами? – Конец обычно бывает скучным, — говорит Кейл. Вот оно: – Ты когда-нибудь задумывался о том, каким будет твой? – Кто знает? — Кейл пожимает плечами, умудряясь выглядеть благородно, даже когда вокруг него намотаны аляповатые одеяла, – В идеале я просто остановлюсь. Не умру, не исчезну - просто остановлюсь. Во рту Чхве Хана остается горький привкус. Этот вопрос все предпочитают обходить стороной. Несмотря на то, что они использовали относительную открытость Кейла в отношении его регрессий, никто не хочет спрашивать о том, что происходит после. Рассматривая историю Кейла, можно сделать логический вывод. Даже с учетом все еще неопределенных и неясных правил, лежащих в основе его необычного опыта со временем, Белая звезда все еще мертв. И это не изменится. Что же будет потом? Неужели это последний раз? Его лучший друг стареет на глазах. В прошлый приезд Чхве Хана Кейл был навеселе и обнаружил в себе любовь к получению всех льгот для пенсионеров, которые только мог найти. Теперь он замедлился. Стареет, и кто знает, станет ли он мудрее. Чхве Хан чувствует себя так, будто он смотрит на очень длинную дорогу, и единственного человека, который может его понять, здесь не будет еще долго... Кейл наморщил лоб. – Эй. – Ты всегда собираешься быть таким антагонистом по отношению ко мне? – Ты убил меня, когда мы впервые встретились. – Ты унизил деревню Харрис... – Кстати, как они там? Привыкший к тому, что Кейл быстро меняет направление разговора, Чхве Хан отвечает: – У них все хорошо. Им понравились книги, которые ты им прислал, и дети хотят тебя видеть. – Мерзость, — Кейл окидывает его взглядом, осматривает снаряжение и пачку рисунков карандашом, засунутую в отделение на поясе. Сентиментальная чепуха, — читает Чхве Хан в его взгляде, – Как дерево? – Как всегда, — Чхве Хан никогда не задумывался о дереве, растущем на краю деревни, с листьями, красными, как волосы Кейла. Оно выросло из ниоткуда много лет назад, когда старшему сыну графской семьи было восемь лет и он снова проснулся. Он гадает, не начнет ли оно гнить, если это действительно последний раз, – Я построил качели для детей, когда вождь заметил, что ветви достаточно прочны, чтобы выдержать их. – Тебя обманули, заставив заняться строительством? – Не смей сравнивать это с моей готовкой. – Ты станешь только лучше, — уверяет его Кейл, – Однажды люди смогут есть то, что ты готовишь, и не будут умирать от пищевого отравления. Полезно накапливать такие навыки. – Есть еще какие-нибудь гениальные идеи на следующую тысячу лет? – Больше путешествовать, — говорит Кейл. Он указывает на свой стол, и Чхве Хан роется в нем, собирая новую порцию путевых заметок, которые Кейл создает, став странным отшельником в округе. Вязание, скрапбукинг и даже жалобы на больное тело - он действительно стареет. – Есть одно место, которое я знаю, — продолжает Кейл, указывая на карту и близлежащее озеро, – Летом там просто фантастика, и никто не ходит так далеко, так что можно спрятаться там на время, если станет слишком тяжело. Есть и другие вещи. Заметки о людях и вещах, которыми они прославились. Места, где можно вздремнуть или устроить пикник, а также кулинарная гордость различных ресторанов и регионов. Есть множество диковинок, которыми Кейл на мгновение завладел, пока не отвлекся на что-то другое, блестящее. Красивые скалы и интересные образования на земле. Игорные притоны, инвазивные виды растений и странные животные, о которых Кейл либо только слышал, либо видел однажды ночью, когда вставал, чтобы облегчиться. Здесь нет никакого порядка. Даже по континентам. Есть целые книги, посвященные ругательствам на других языках, включая тетради для тренировки корейского. Чхве Хан уже видел его библиотеку, но она не менее ошеломляюща каждый раз, когда он заходит в нее, чтобы взять новую книгу и снова выйти в широкий мир. – Это не навсегда, — говорит Кейл, – Возможно, это даже не принесет тебе пользы, но, по крайней мере, тебе не будет скучно. Учитывая твой характер, не забывай останавливаться и помогать старушкам с продуктами. Построй больше качелей. Собери больше книг. Делай что-то для людей и старайся придумывать причины, почему ты это делаешь. Даже если ты семьсот раз подряд будешь прогонять скуку, это будет нормально. Не будь идиотом и принимай все как должное. Никому не нравится угроза тысячелетия на шее. Чхве Хан нахмурился. – Ты угрожал дракону. – Кувшином, а не вечностью. Оба они проводят минуту не совсем благоговейного молчания, вспоминая своего старого друга. Кейл всегда был неравнодушен к продолжительности жизни людей и любил ругать их за то, что они заигрывают с ненужной опасностью, а потом бросаются сломя голову навстречу верной смерти. По крайней мере, у них были силы, а у него - обычная броня и обычный меч, чтобы противостоять взрывам мертвой маны, украшающим поле. – И что теперь? Плечи Кейла расслабились еще больше. Линия его рта стала более естественной и менее напряженной из-за тайного напряжения, которое он скрывает каждый раз, когда говорит о подобных вещах. Он открыт так же, как открыт огонь. Яркий, болезненный и теплый, но пепел глубоко въедается в дерево под ним, и смахнуть его можно только после того, как огонь погаснет. Чхве Хан не думает, что когда-нибудь устанет от общения с этим человеком, и хотел бы провести с ним каждую оставшуюся секунду, но... – Будь счастлив, Чхве Хан, — продолжает Кейл. Мягко и необычайно доброжелательно, – Этого не всегда будет достаточно, но только потому, что это еще не конец. Это улыбка. А потом две. Чхве Хан берет предложенные ему книги и прощается с графом Басеном после двухнедельного существования на его средства, машет рукой в сторону окна на втором этаже и поднимает меч, когда Кейл поднимает средний палец.V. Кейл и ...
--------------------------
Однажды Кейл попал в ловушку Испытания запечатанного бога. Он попал в нее случайно. Его захватили и заточили в сферу, пока Белая Звезда бушевал, а его союзники быстро научились ловить рыбу посреди бушующей стихии. Затем он оказывается дома. Светит солнце, и он чувствует теплую руку на своем плече, мягко пробуждающую его. – Доброе утро, мой дорогой Кейл, — приветствует его теплый голос, похожий на шелест ветвей и весенние цветы. В конце голоса звучит улыбка, и кольчатые радужные оболочки с любовью смотрят на него, когда он моргает, просыпаясь, и опускается на руку, зачесывающую волосы назад. Ее пальцы обводят его глаза, задерживаясь. Он зарывается в мамины объятия и спит еще час. Потом он встает и завтракает с ней в саду. Он собирает цветы и сплетает их в корону с умением, которого не должно быть у восьмилетнего ребенка. Она смеется, называя его очень милым, а он радуется ее похвале. Ее взгляд все время устремлен на карету, и Кейл ничего не делает, чтобы остановить это. Ты ведь знаешь, почему я тебе это показываю? Кейл не перестает рисовать, добавляя рыжие волосы своей матери и уничтожая карандаш. – Я знаю, — рассеянно говорит он, – Она единственный человек, которого я не могу спасти. Ты выглядишь очень спокойным по этому поводу. – Это не так, — говорит он. Он берет коричневый карандаш для волос Дерута, – Я очень зол на тебя, и мне так хочется дать тебе по морде. Просто слегка врезать. Заставить тебя кашлять кровью - разве у богов может идти кровь? Я хочу сделать это возможным. Несколько мгновений благословенной тишины, и Кейл показывает матери рисунок, который он нарисовал, а она воркует. Щипает его за щеки и сияет, когда он улыбается. Остальные дни проходят по той же схеме. Он держит ее за руку и повсюду следует за ней. Он старается быть хорошим сыном и хорошим мальчиком, прилежно заканчивает уроки, прежде чем потащить ее на улицу играть с деревянными мечами. Он проводит с ней время, ищет ее и щелкает языком, когда она спотыкается. Он заботливо поправляет ей одежду, расчесывает волосы и читает ей истории о драконах, показывая на картинки и рассказывая, что драконы очень странные. А потом наступает день, когда начинается гроза, и Кейл ждет ее у двери. Она чуть не падает с лестницы, когда видит его, лицо все еще раскрасневшееся от лихорадки. Он улыбается. – Я люблю тебя, — говорит он, вскакивая, когда она опускается на колени. Его маленькие руки обхватывают ее, и он крепко сжимает ее, едва не придавив в ответ. – Я тоже тебя люблю. Она отстраняется, и он поправляет капюшон. – Я буду хорошим сыном. Самым лучшим сыном. Я больше не буду закатывать истерики и жаловаться. Я больше не буду тебя ненавидеть, — больше сделок, больше обещаний и больше соглашений. Его мать улыбается и не поддается на уговоры. Ее пальцы перебирают его волосы, и он снова обнимает ее, уткнувшись в ее грудь, а затем отступает и отпускает ее. Почему ты не остановишь ее? Его мама выходит из дома. Дождь хлещет по лицу, холодный и пронизывающий. Одежда прилипает к коже, и она забирается в знакомую карету с ненадежными колесами, которые не выдержат обратного пути. Ты можешь спасти ее. Он улыбается. – Прощай, мама. – Прощай, Кейл. Ты провел более тысячи лет, пытаясь изменить судьбу всех остальных. Почему ты не сделаешь то же самое для нее? – Я все же изменил ее судьбу, — говорит он, закрывая дверь и запирая ее на ключ. Кейл опускается на пол, прислоняется спиной к двери и утыкается головой в колени. Его пальцы - нет, все тело - дрожит, а в легких что-то горит. Как это? – Я больше не злюсь, — он сворачивается калачиком еще плотнее, дыхание сбивается, когда он пытается отдышаться, – И она это знает. Немой вопрос повис в воздухе, и Кейл снова взял дыхание под контроль, крошечными ладошками протирая глаза. Когда он только очнулся, то думал только о том, как спастись. После того как он понял, что многие погибнут, он попытался спасти и всех остальных. И он продолжит попытки после этого испытания. Пока он дышит полной грудью, он будет стараться сделать так, чтобы все вокруг могли жить спокойно. Есть мир, в котором она выживет. Где ее фундамент не ломается от заложенной в него силы, а она живет с сыном под боком. Там нет семьи из пяти человек, только семья из трех. Бесконечные миры. Бесконечные возможности. Он выбрал их, пережив все столько раз, что ни одна жизнь не бывает полностью одинаковой. И вот что важно: она больше улыбалась. Больше обнимала его. Скучала по нему так же сильно, но не так торжественно. В оригинале он плакал и пытался затащить ее обратно в дом, маленькими ручонками разрывая подол ее плаща. Должно быть, ей было так грустно. Кейл ненавидел себя за то, что взвалил на нее это бремя, хотя ни в чем не был виноват. – Большинство людей не получают больше времени, — говорит Кейл, – У меня было еще три дня, и на этот раз я отправил ее с улыбкой. Посмотри на мою маму - разве она выглядит так, будто находится в отчаянии? Я провел очень много времени, пытаясь сделать многое для многих людей. Иногда достаточно просто сделать их немного счастливее. Этот мир становится лучше уже от одного этого, не так ли? На этом Запечатанный Бог умолк. В глубине его сознания восьмилетняя версия самого себя все еще всхлипывает, но так поступают только дети. Они оба решили, что это нормально. Кейл знает, что самая маленькая рябь может превратиться в волну. Самое незначительное изменение может превратиться в череду неудачных или удачных событий. Потому что ее спасением дело не ограничилось. Что бы ни случилось дальше, по крайней мере с мамой все будет в порядке. Кейл вдохнул и усмехнулся. – Так что спасибо тебе, бог-ублюдок. Никогда больше не показывайся мне на глаза. Мир вокруг начинает трескаться под его ногами. Знакомые деревья, знакомые дороги и ностальгически выглядящие здания исчезают в пыли, когда темнота застилает его зрение, а недовольное бормотание бога уходит вслед за ним. И этого достаточно.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!