12. Дочки-матери

Элизабет

      Корвин смотрит на нее так страшно, что раньше бы Элизабет действительно испугалась. Но сейчас в ее душе не находится места ни страху, ни даже презрению к мужу, только осознание, что она больше не принадлежит ему, что их пути, сойдясь на несколько лет, теперь непременно должны навсегда разойтись.       — Что, пташка, убить меня задумала? — в два шага он оказывается возле нее и, отшвырнув ружье на постель, сдавливает Элизабет горло. — Кишка тонка, лисонька.       — Изнасиловать собрался? Не все еще мраксовское семя спустил в лоно миссис Симонс? — вызывающе произносит она, чувствуя, что ноги немилосердно дрожат после пережитой встряски.       — Есть и куда более действенные способы подчинения, — рычит Корвин и, сдавив ее горло еще сильнее одной своей медвежьей лапой, другой наотмашь ударяет ее по лицу. — Могу хоть целую ночь избивать тебя как мне вздумается, а потом быстренько залечу раны магией — и отправляйся к своим девкам.. У Прометея отрастала только печень, тебе же я могу вернуть на место что угодно...       — Папа, папа!.. — Август бросается к Корвину и обнимает его за ноги, льнет испуганным котенком. — Не бей маму! Не бей!       — Твоя мать провинилась, и я ее наказываю, потому что имею право. Помни: баба не вертит тобой, ты вертишь бабой, и несколько тяжелых оплеух напомнят ей о том, кто она такая и где ее место. Понял?       — Еще раз ударишь, я отравлю твоего чертового бастарда, — громким шепотом чеканит Элизабет, глядя в темные, полные злобы глаза мужа. — Ты знаешь, я просто так угрожать не стану...       Август издает жалобный плачущий звук и тянет отца за рукав.       — Пустая брехня! — Корвин с яростной силой встряхивает ее за плечи, так что у Элизабет едва не отрывается голова, и комната кружится перед глазами. — Ну-ка, Август, смотри, как надо вести себя со взбесившейся кобылой...       Но удара почему-то не следует: хватка мужа внезапно ослабевает, и потерявшую опору Элизабет подхватывают чужие и незнакомые, но весьма заботливые руки. В тумане она слышит громкий голос отца, стихающий по мере того, как расстояние между ними увеличивается, плач Августа и низкий, громоподобный голос Корвина.       — Сюда, сюда, сэр, — панический шепот горничной раздается над головой Элизабет, и через несколько секунд она чувствует под спиной мягкую обивку кушетки в гостиной. — Боже мой, да она же в крови, миссис моя.       Я сейчас же принесу холодную воду и полотенце, попробуем привести ее в чувство.       Элизабет с трудом приоткрывает глаза, и перед ней расплывается обеспокоенное лицо майора Доббина.       — Не волнуйтесь, вы теперь в безопасности, мэм, — произносит он с напускной решительностью. Все, кто хоть немного знаком с Корвином, понимают, что дьявольская сущность того допускает любое зло, и ни в чем нельзя быть уверенными. — Мы с вашим отцом хотели завезти некоторые бумаги от губернатора вашему мужу перед его отъездом — и услышали выстрелы. Бросились сюда, столкнулись с леди Симонс в страшном состоянии — ее увез домой экипаж вашего отца — и стали свидетелями ужасной сцены.       Элизабет даже сквозь туман бессознания думает, как лучше обставить появление миссис Симмонс в доме, но думать после удара Корвина тяжело, и она рассчитывает, что отец сам уладит все таким образом, чтобы повернуть историю в выгодную для них сторону.       — Я уговорил зятя переночевать у меня, — уверенный голос отца звучит откуда-то из галереи. — Мы заберем Точо с собой, а за Августом присмотрит няня. Майор, душа моя, вы присмотрите за моей Лиззи, будьте добры... Идемте, идемте, Корвин, утро вечера мудренее, а то наворотите дел, потом себя не простите...       Элизабет закрывает глаза, позволяя майору ухаживать за собой. Внутри нее нет никаких чувств, только пустота, и она погружается в нее с наслаждением, впервые за долгое время разрешая себе не бороться, а поддаться. Доббин мягко протирает ее лицо прохладной водой, стирает кровь с губ и, приподняв ей голову, бережно устраивает на мягкой подушке.       — Вы должны требовать развод, — шепчет майор. — Ваш муж — не человек, зверь! Страшно представить, что бы он сделал с вами, не окажись мы в доме.       — В таких случаях всегда винят женщину, — отвечает Элизабет, едва разомкнув губы, — и я свою вину не отрицаю.       — Помилуйте, но в чем же ваша вина?       — В самоуверенности и в слабости. Надо было или стрелять, или бежать, а я решила, что он меня не тронет, во всяком случае, не сегодня. Дура!.. А развод... Развод я требовать сейчас не стану, Августа мне не отдадут. Я должна сперва придумать, как выиграть дело...       Майор горячо убеждает ее в чем-то, с негодованием смахнув со лба прядь соломенных волос, но Элизабет не слушает, словно оглохнув, только смотрит на него, на его открывающиеся и закрывающиеся губы и вновь ощущает странное отвращение. Ненавижу их всех, ненавижу мужчин, всех до единого. Любят исключительно себя, павлином хвост пушат, когда ухаживают, в грудь себя бьют, а получив желаемое, становятся равнодушными, сытыми и в определенный момент начинают не уважать, а терпеть женщину возле себя, тайно мечтая приударить за новой. Эгоистичные, слабые, самовлюбленные существа, заботящиеся только о своем положении, о своих чувствах. Нет, если она когда-нибудь и сможет вырваться из лап Корвина, то до конца своих дней останется одна и вздохнет с облегчением. Брак делает женщину зависимой, и если опора в виде мужа ей уже не требуется, она гораздо счастливее проживет оставшиеся дни в собственной компании. Свободная женщина считается личностью, замужняя — собственностью.       — Мадам, — произносит майор пылко, не замечая ее душевного состояния, — уверяю вас, что вы можете всецело рассчитывать на мою поддержку. Ваш отец отнесся ко мне, незнакомцу, очень тепло, помог устроиться в университет, познакомил с определенным кругом людей, и я верен ему всем сердцем.       — Мне не нужна ваша поддержка, господин майор. И больше всего сейчас я хочу, чтобы вы дали мне отдохнуть. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я вам благодарна за участие и доброту, но пожалуйста, оставьте меня и уходите.       ...Изольда проницательным взглядом смотрит на нее с портрета.       Элизабет, все еще бледная, некрепко стоит на ногах, размышляя, что раз у нее слабо кружится голова, то следует подозревать сотрясение. Кроме того, утром ее неприятно вырвало завтраком, и горничная, поцокав языком и покачав головой, принесла ей какой-то кислый ягодный напиток. Но несмотря на неприятное самочувствие, Элизабет впервые ощутила долгожданную свободу: Корвин на рассвете уехал с полковником Ли и остальными исследователями в Огайо и вернется не раньше, чем через три или четыре месяца.       — Изводит вас муженек?       — Вас это не касается, — Элизабет внимательно перечитывает письмо, написанное для начальницы Шармбатона. — Предлагаете мне от него избавиться?       — Избавиться от Мраксов можно одним способом: вырвать его из жизни как сорняк, уничтожить, не дать ни единого шанса выжить. Никакими договорами и уговорами вы его не возьмете, вздохнете свободно только когда он окончательно сдохнет.       Элизабет хмурится, поднимая глаза от письма. Нет, что-то ей совсем нехорошо, надо бы показаться доктору Липси, но тот наверняка свяжет ее недомогание и отъезд Корвина, а слухи распространяются чересчур быстро. С другой стороны, какая ей разница?       — Миссис Сейр, я крайне ценю вашу заботу, но я не готова убить мужа собственными руками.       — Так он убьет вас первой, — нарисованные губы изгибаются. — Не в вашем характере нежничать, миссис Мортон, именно ваша твердость и непоколебимость заставила меня назвать вас своей преемницей.       — Позвольте, но дело вовсе не в нежности, а в вопросе иного рода, — Элизабет кладет кусочек сургуча в специальную ложечку и аккуратно подносит к свече. — Если я решусь избавиться от мужа, я должна быть уверена, что меня никто не уличит в его убийстве. Больше всего я боюсь оставить Августа сиротой, да еще и с пожизненным клеймом сына убийцы. Я прекрасно знаю, что такое сиротство, и своего ребенка я обрекать на него не собираюсь.       — Следовательно, ни одна ниточка не должна вести к вам. Несчастный случай или столкновение с враждебными индейцами — их предостаточно в наше время — и хорошо разыгранная боль утраты. Больше ничего не требуется, все остальное сложится само собой, поверьте. И чем дальше от вас и вашего дома случится несчастье, тем выгоднее для вас, тем меньше улик. О разводе размышлять бессмысленно, миссис Мортон: даже если вы каким-то образом и докажете, что для него существуют веские основания, ребенка заберет отец, как и основную часть вашего состояния.       Элизабет молча наливает расплавленный сургуч на краешек конверта и тут же погружает в него свою печатку. Изольда, разумеется, права в своем убеждении, что с Корвином нельзя сладить никаким образом, кроме самого радикального, и позже, когда ее голова станет ясной, она начнет обдумывать способы выхода из ситуации.       Самое страшное, что старуха права и в другом: Корвин не побрезгует сам избавиться от нее при необходимости. Теперь он перестал видеть в ней женщину, его "сладкую пташку", его проводницу в светский мир, где он великолепно устроился. А мужчинам сходят с рук даже самые омерзительные поступки. Упала неудачно с лестницы и сломала шею — и дело с концом. Конечно, убийство жены в колониях приравнивается к убийству хозяина слугой, в Массачусетсе за него полагается сожжение на костре, но на деле все выглядит гораздо прозаичнее. Вину мужа доказать сложнее, и он в глазах закона в любом случае занимает более выгодное положение.       ...Агата, все еще гостящая в Филадельфии, впервые приезжает к ней с визитом и привозит деревянные игрушки для Августа.       — Как у вас здесь хорошо! — произносит Агата с чувством, опираясь на перила на террасе. Раскинувшиеся перед ней поля уже окрашиваются по-осеннему. — Все же погода в Пенсильвании гораздо приятней нашей Южной Каролины. Летом нет такой ужасной жары, а зимы хоть и холодные, но не промозглые, воздух сухой, тягучий. Ты знаешь, я с декабря стараюсь из дома не выходить: из-за океанских ветров легко подхватить простуду. Ты что-то бледная, Лиззи, на себя совсем не похожа. Что стряслось, милая?       Элизабет бесстрастно уводит ее в столовую и за травяным чаем рассказывает обо всем: о вынужденной близости, о выстрелах, об истинном происхождении Точо, о миссис Симонс, об ударе Корвина, о страхе потерять сына — словом обо всем, что может понять и прочувствовать только женщина, не мужчина. Стереть Агате память она сможет и позже, если захочет, но сил держать весь склизкий ком в себе больше не имеет. Закончились, исчезли. И еще эта слабость, что держится пятый день!       Агата слушает ее не перебивая, сжав тонкие губы, только иногда постукивая ложечкой по блюдцу, и, когда Элизабет замолкает, устремляет взгляд перед собой, на горящий камин.       — Я бы его пристрелила, клянусь, — зло произносит Агата, и голубые глаза ее сверкают внезапным гневом. Сложно представить, что такая кроткая овечка способна так сердиться. — Пристрелила, клянусь! Лиззи, кто-нибудь еще знает о том, что случилось? Нет? Положим, майор — славный человек и болтать не станет, о твоем отце и говорить нечего. Миссис Симонс испугается за репутацию, а вот няня, горничная и лакей — известные любители сплетничать. Магию против них ты по закону использовать не можешь, значит, их остается только подкупить и как можно быстрее. Горничной подари дорогую брошь, какую не жалко, няне заплати втрое больше положенного и через два или три месяца рассчитай, лакея уличи в какой-нибудь провинности, они всегда работают спустя рукава, как только понимают, что местечко уже пригрето. Ты говоришь, мужа не будет три или четыре месяца? Я слышала, что эта авантюра на самом деле может затянуться и на полгода. Время у нас есть, и я тебя одну не оставлю, знай это. Среди моих знакомых есть великолепный судья, мы обратимся к нему за помощью, если потребуется.       Элизабет воззряется на подругу с неподдельным изумлением и отодвигает нетронутую тарелку с обедом. От запаха не до конца прожаренного мяса ее подташнивает.       — Честность за честность, — продолжает Агата напористо. Шестеро детей хоть и испортили ее тонкую девичью фигуру, но сделали пышнее, весомее. — Сэмюэлю только недавно вздумалось всего лишь поухаживать за гувернанткой Софи, так я ему живо напомнила, что свой долг исправно выполняю, а он если желает мерзостями заниматься, так на том наши отношения заканчиваются, и мы существуем как брат и сестра. Я, душа моя, брезглива. И что ты думаешь? Гувернантку в тот же день рассчитали, а Сэмюэль с повинной головой пришел, умолял простить, клялся, что и руки чужой не касался, так... Полагаю, дело не в моем характере, а в наличии у меня влиятельного брата — но какое дело мне до правды? Но я не позволю с собой как с вещью обращаться. Думаешь, я за Сэмюэля по любви выходила? Как бы не так! О, я тогда влюблена была до мурашек в студента медицинского университета, ты ведь знаешь его: в Филиппа Принца. Боже мой, как я рыдала в одинокие ночи на корабле по пути сюда! Но Флавиан был прав: у нас с Филиппом не было будущего, и я покорилась судьбе, обустроилась, взрастила в себе уважение и даже некоторую любовь к мужу, занялась хозяйством и попечительством, в детях души не чаю — и приобрела вес. И ты, милая, в том же самом положении, разве что муж твой — исчадие ада. И мы с ним расправимся...       Их разговор прерывает вошедшая в столовую горничная с письмом в руках:       — Миссис, вам послание, из школы. Что-то срочное, взгляните.       Элизабет взламывает печать своей заместительницы, мисс Штрекер, быстро пробегает глазами ровные строчки и бросает листок на стол возле тарелки.       — Только этого нам всем еще не хватало, — бормочет она себе под нос, потом вялым жестом просит горничную удалиться.       — Ну, что же случилось? — Агата наливает себе еще одну чашечку травяного чая. — Безобразничают твои красавицы? С кавалерами тайно встречаются?       Элизабет искренне предпочла бы такое развитие событий, тем более, что среди учениц старших классов такие безобразия были не слишком и редкие, особенно среди девочек из рабочих семей.       — Оспа.       Агата испуганно прижимает ладонь к губам.       — Мисс Штрекер пишет, что трое сегодня не смогут явиться на занятия по причине болезни. Оспа смертельна и невероятно заразна, надо срочно предпринять все необходимые меры, чтобы у нас не началась эпидемия. Езжай домой, сегодня же, тебе не стоит рисковать собой.       Агата спешно собирается. Они договариваются встретиться в имении Рэггов через две или три недели, и Элизабет, попрощавшись с подругой, вновь ощущает неприятный позыв к рвоте. Теперь уже точно следует заехать к доктору Липси, чтобы не только проверить свое самочувствие, но и обсудить с ним меры предосторожности и способы борьбы с оспой. Она захватывала соседние, северные штаты, выкашивала треть населения, но обходила стороной Пенсильванию — и вот наконец добралась и до нее. А ведь Филадельфия — огромный город, и эпидемия легко распространится в нем, как пожар в сухую ветреную погоду. А праздничное шествие на День Благодарения только облегчит ей возможность забрать с собой как можно больше жертв.       Мисс Штрекер, нервно переступая с ноги на ногу, встречает ее на пороге школы: Элизабет преподает в самой большой, той, что была заложена первой при ее прибытии в Филадельфию, и сообщает, что из двух других школ пока пришло только одно письмо о болезни. Слегла маленькая Дейзи Вон, десяти лет, ее отец работает каменщиком, и он тоже болен с пятницы.       Элизабет поднимается в кабинет, мисс Ивонн Штрекер следует за ней по пятам как преданная собака: невысокого роста, худая и щуплая, но хваткая и очень сообразительная, девушка стала ей незаменимым помощником буквально за полгода, сменив на посту пожилую и нерасторопную миссис Карсон.       — Газеты пишут по крайней мере о двадцати случаях в разных концах города, — Ивонн раскладывает перед ней три утренних выпуска. Элизабет любит просматривать новости за чашечкой кофе до начала занятий. — Я очень беспокоюсь, миссис Мортон. Думаю, нам стоит задуматься над карантином. Девочки наши происходят из разных семей, и вы сами понимаете, что те, чьи родители зарабатывают на жизнь каждодневным трудом, подвержены болезням больше других. А в школе они все сидят рядышком.       Элизабет несколько секунд смотрит на гладкие, зачесанные назад каштановые волосы помощницы и озабоченно потирает переносицу.       — Пожалуй, вы правы, мисс Штрекер. Отошлите в "Вестник Филадельфии" объявление, что школы закрываются на неопределенное время, а я навещу господина Франклина и доктора Липси, посоветуюсь с ними о сложившейся ситуации.       Университет Филадельфии как всегда кишит студентами разных возрастов, оживленно обсуждающими прошедшие или предстоящие лекции. Среди одной из небольших групп, стоящих под тенью вяза, Элизабет замечает майора Доббина и на мгновение встречается с ним глазами. Тот, что-то отрывисто бросив друзьям, торопливо подбегает к ней, придерживая свою треуголку, и, запыхавшись, кланяется.       — Майор, — Элизабет протягивает ему ладонь, и Доббин учтиво склоняется к ней, едва коснувшись губами. — Приятно видеть вас здесь, среди скрипящих под тяжестью наук умов. Как ваши успехи?       — Бог с ними, с успехами. Как вы себя чувствуете, мэм? — тревожно интересуется он, незаметно уводя ее в сторону от внимательных ушей. — Я не мог уснуть остаток ночи, все думал о вас.       В его карих глазах сквозит такая искренность, что Элизабет не находит внутри своего сердца неприязни к нему. Неподдельная доброта и почти детская открытость Доббина подкупают ее, разрушают невидимые стены, выстраиваемые ее ожесточенным и раненым сердцем. Все эти годы рядом с Корвином она не получала ласки, только страстную грубость, она привыкла быть осторожной, всегда собранной, следить за своими словами и поступками. Никогда в своей жизни она не была слабой, мягкой, любимой женщиной. И, наверное, никогда уже не будет.       — Благодарю вас, майор, мне уже гораздо лучше, — Элизабет выдавливает из себя улыбку. — Но вам не стоит думать обо мне, в самом деле. Вокруг столько достойных молодых леди, что вы легко найдете с десяток добропорядочных среди них и станете им прекрасным другом. Что говорят об оспе среди военных?       Доббин покачивает головой.       — Ничего хорошего, мэм. Заболевших будут изолировать, их вещи — сжигать. В моем полку пятеро больных, слава богу, я не общался с ними близко, но опасность всегда существует... А что касается молодых леди — они меня ничуть не интересуют. Я немного повидал жизнь, и мне свободнее и интереснее быть другом женщины, которая имеет некоторый опыт потерь и трудностей. С ней я могу не стесняться случайным образом испугать ее правдой: вы знаете, я немного неуклюж и могу в светской беседе теряться. Вы же придаете мне уверенность, мэм.       — Вы смотрите на меня с неверной стороны, майор, — Элизабет предупреждающе касается его руки, — мне пора идти, так что прошу вас меня извинить.       Франклин радушно принимает ее в своей уютной комнатке на втором этаже университета в перерыве между лекциями. Выслушав соображения Элизабет относительно закрытия учебных заведений, он вынимает сигарету и постукивает ею о серебряный край портсигара.       — Я согласен с вашими доводами, миссис Мортон. Признаться, я и сам размышлял о прекращении занятий уже с завтрашнего дня. Боюсь, оспу не стоит переоценивать, зараза крепкая, живучая и крайне смертоносная. Если и выживешь, то станешь уродцем... Между прочим, вы дочитали новую философскую повесть Вольтера? Прелюбопытная история.       Элизабет скептически приподнимает брови, краем глаза заметив свое отражение в зеркале: она и в самом деле неважно выглядит с этим тусклым цветом лица.       — Дорогой мой друг, мне совершенно некогда сидеть и праздно читать ваших Вольтеров. Скоро у губернатора состоится бал в честь Дня Благодарения, и я все свое свободное время отдаю на помощь миссис Томас. Вы не представляете, какие у нее грандиозные планы... и как она огорчится, если их придется отменить из-за роста болезни.       Франклин громко хмыкает и подносит сигару к свече. В свои почти сорок три года он выглядит настоящим франтом: гладковыбритый, одетый в добротно сшитый черный камзол, окруженный атмосферой неуловимого умственного превосходства. Говорят, он до сих пор имеет связи со своей прежней любовницей и внебрачными детьми, но даже если это и является правдой, то Франклин ее тщательно скрывает.       — К слову, та юная рыжеволосая особа, за которую хлопотала миссис Рэгг, уже покинула наш город?       — Той особе лет девятнадцать, не больше. Побойтесь бога, Бенджамин.       ...Доктор Липси осматривает ее со всей скрупулезностью опытного врача с годами практики за плечами и наконец уверенно заявляет, поднимаясь со стула:       — Миссис Мортон, я вас от души поздравляю: вы в положении. Учитывая вашу благополучную прошлую беременность, спешу дать осторожный прогноз, что вы выносите и это дитя, хотя, конечно, я обязательно выпишу вам дополнительные рекомендации. Настоятельно советую их придерживаться. Следов сотрясения мозга, однако, я не вижу: возможно, ваш удар об открытую дверцу шкафа был не так уж и силен, а возможно, он прошел быстрее, чем вы предполагали.       Элизабет оцепенело опускает юбки вниз и расправляет коричневый атлас верхнего платья. Пальцы немилосердно дрожат, губы то вытягиваются в ненормальную улыбку, то сжимаются в линию. Боже, только не беременность! Только не сейчас, господи, только не сейчас.       Доктор Липси продолжает сосредоточенно говорить: об оспе, предосторожностях, закрытии школ, изоляции уже заболевших, лечении — Элизабет окаменело кивает в такт каждому слову, невольно проводя рукой по животу как зачарованная.       Ненавижу, ненавижу мужчин, думает она невпопад и едва сдерживается, чтобы не разрыдаться прямо в кабинете врача.

Вероника

      Мадам Лестрейндж, в платье из синего атласа и черной шляпке с дерзко торчащим павлиньим пером, представляет им свою протеже: мисс Эмму Вейн, скромно одетую леди, на вид двадцати пяти или двадцати семи лет. Вероника испытывает невольное сочувствие ее положению: Вейны, потеряв все состояние из-за трагического случая, теперь вынуждены существовать благодаря работе своей старшей дочери. Ее отец пропал во время экспедиции в Индии, мать давно больна, а братья и сестры еще не закончили Хогвартс. Быть незамужней и иметь профессию в таком возрасте все равно что собственноручно нарисовать себе клеймо безбрачия на лице. И Вероника, вздохнув, тут же стыдится своих некрасивых мыслей.       — Лучший специалист детской психологии и воспитания, обучалась на специальных дополнительных курсах при Шармбатонской академии, — авторитетным голосом заявляет мадам Лестрейндж, похлопывая девушку по плечу кончиком веера.       — А, так вы француженка? — с некоторым предубеждением интересуется Айрис, всем своим видом не одобряя присутствие мисс Вейн в своем доме.       — Я чистокровная англичанка, леди Блэк, — отвечает мисс Вейн приятным бархатным голосом, — к сожалению, некоторые знания в нашей стране недоступны. В Шармбатоне же колледж существует несколько десятилетий и уже показал результативность работы своих выпускников. Слава Мерлину, в магическом мире женщина имеет право работать наравне с мужчиной, во всяком случае, в образовании.       — Вы бы смягчили тон, милая, — мадам Лестрейндж сурово смотрит на Айрис и недовольно щурится. — Мы уже поняли уровень ваших материнских способностей, так извольте прислушаться к людям, знающим свое дело, пока ваш дом не превратился в сущий ад на земле.       Мисс Вейн кивает в такт ее словам и строго поджимает губы.       — Первое правило: вы всецело доверяете мне и моим методам взаимодействия с ребенком. Правило второе: вы не вмешиваетесь и не пытаетесь занять сторону ребенка, ваша задача быть родителями, моя — воспитывать. Правило третье: войти в детскую можно только после того, как вы спросите у меня разрешение.       Айрис едва не задыхается от возмущения, грудь ее вздымается и опускается, но Кастор спокойно кладет ладонь на ее плечо, и она, поморщившись, с усилием сдерживает все, что явно хотела сказать.       Мадам Лестрейндж плавно поворачивается к Веронике и властным голосом произносит:       — Покажите нам путь в детскую, дитя, пусть мисс Вейн познакомится со своим подопечным в моем присутствии.       Адриан смотрит на них мрачно и насупленно, вертит в руках разукрашенного солдатика и совсем не собирается подниматься с ковра и подходить ближе. Вероника чувствует себя неуютно в его обществе, каждую минуту ожидая от племянника какой-нибудь опасной выходки исподтишка.       — У вас еще двое детей, лорд Блэк, я верно понимаю? — мисс Вейн, кажется, и не взглянула толком на своего подопечного. — С этого дня они должны находиться в отдельной детской.       — Двое, совершенно верно, и один ожидается, — произносит Кастор весело, положив ладонь на живот скуксившейся Айрис. — Так что мы крайне рады вашему появлению, мисс Вейн: полагаю, жене нельзя излишне волноваться, а сорванец только того и добивается, сладить с ним никому невозможно. Вся надежда на вас, укротительницу маленьких монстров.       — Он не монстр! — с отчаянием всхлипывает Айрис, отталкивая его ладонь. — Он просто не понимает, как контролировать свои чувства, вот и все, и ему нужна любовь...       Вероника тихонечко выдыхает. Племяннику нужна хорошенькая взбучка, а вовсе не бесконечные заверения в любви после любых проказ и уж точно не их попустительство. Дети должны понимать, что они слушаются родителей, а совсем не наоборот.       Кастору, разумеется, не приносит удовольствие встреча с мадам Лестрейндж, но он тоже честно признает, что Адриану давно необходима помощь. С мальчиком они практически не разговаривают и вообще не проводят время вместе после того, как тот начал пакостить, хотя раньше Кастор бывало брал его на охоту на крепеньком вороном пони и учил держать пистолет.       Мадам Лестрейндж с удовлетворением улыбается, наблюдая результат своих трудов, оставляет всех троих беседовать и уводит Веронику за с собой в гостиную, безапелляционно взяв ее под руку.       — Ну, милое дитя, как поживает ваш странствующий жених? — она останавливается у окна и рассматривает Веронику с пристрастным вниманием. — Скрывать не стану, уж больно мне нравится ваш будущий союз. Вы, милочка, та еще опасная кошечка, да себе на уме, ну, рассказывайте, как собираетесь устроиться в грохочущем веке? Где совьете гнездышко?       И она мягко приподнимает лицо Вероники своими прохладными пальцами.       — Филипп живет в особняке Принцев, мадам.       — Как! В этом нелепом домишке с десятью комнатами? Гм. Впрочем, он ведь принадлежит ему по фамильному праву, здесь и не поспоришь.       — Признаться, мне наоборот особняк Принцев по душе, я бы не хотела становиться хозяйкой огромного дома вроде вашего или того, что имеется у Кавендишей, — убедительно возражает Вероника, и мадам Лестрейндж хмыкает при имени "Кавендиш". — Я попросила брата положить мое приданое в Гринготтс, и Филипп уверил меня, что идея блестяще сработала. Сумма увеличилась почти втрое.       Мадам Лестрейндж оглушительно смеется, чуть запрокинув голову назад.       — Браво, браво! Как чудесно работает ваша головка. Я в вас юную себя вижу: когда-то я была столь же предана любви, как вы теперь, и я страстно желаю, чтобы вы не испытали горечь от разбитых иллюзий. Осколки так крепко застревают, что ничем не вытащить — остаются до самой смерти. Вот что, милочка: во-первых, мой дом для вас открыт в любое время, какие бы отношения у меня ни были с вашими родными, во-вторых, откройте у гоблинов второй счет и пришлите мне его номер, я положу туда сумму, какую мне вздумается, в качестве вашего свадебного подарка. Получите деньги в своем новом веке, да еще и с отличными процентами. Ну, теперь подставьте мне щеку, мне пора идти.       Вероника, растерянно потирая место пылкого поцелуя мадам Лестрейндж, еще несколько минут размышляет, удостаивался ли кто-нибудь такой же чести, потом с сомнением качает головой.       Мисс Вейн отводят комнату на одном этаже с прислугой, где когда-то жил и гувернер Кастора и Поллукса. Небольшое, но светлое помещение выходит окнами в сад и полностью удовлетворяет мисс Вейн, очевидно, имеющую непритязательный вкус. Ее внешний вид скромен и по-деловому чопорен, русые с золотистыми бликами волосы убраны в строгую и простую прическу. Никаких завитков и распущенных локонов: все просто и лаконично, но по-своему изящно.       Первую неделю всем кажется, будто ситуация только ухудшается: Адриан кричит и визжит с такой силой, что сотрясаются стены "детского" этажа. Айрис, бледная, с воспаленными от бессонницы глазами, расхаживает по своему розовому будуару, промакивая слезы платком. Первая треть беременности проходит для нее тяжело и выражается в резких перепадах настроения, от которых страдают все ее близкие и слуги.       — Мадам Лестрейндж обрекла Сибиллу на несчастливый брак с отвратительным человеком, а ты обращаешься к ней за помощью, — Айрис смачивает ромашковой водой виски. — Хотя я настоятельно просила тебя не вмешиваться. Что за характер у тебя такой, не понимаю: послушать мнение и сделать наоборот. Смотри: будешь себя так с Филиппом вести, недолго ваш брак продержится.       Вероника сердито пожимает плечами. Признаваться, что она обратилась к мадам Лестрейндж ради брата, разумеется, не стоит: они только поссорятся. Но Вероника искренне считает, что Кастор сделал все, что было в его силах, ради Адриана еще в то время, когда малыш находился в утробе, и заслуживает хорошего к себе отношения. Да, наследником Блэков станет Эридан, как кровь от крови и плоть от плоти, но Адриану выделят значительную сумму на содержание и обучение, ему ни в чем не откажут. Достаточно щедро для отпрыска Мраксов.       — Сделанного не воротить назад, — уклончиво отвечает Вероника. — Кроме того, я знаю, что у Сибиллы сейчас все хорошо: Эйвери, слава богу, не обидел ее, и она занимается зарисовками найденных предметов на раскопках Неаполя. Я бы тоже с удовольствием побывала там и погрелась под южным солнцем... Адриан же опасно проказничает, сестра, и нам нельзя упускать драгоценное время. Ты ведь не хотела бы, чтобы он стал таким же...       Она осекается. Айрис тяжело дышит, не сводя с нее глаз. Бутылек с ромашковой водой в ее руке опасно наклоняется, роняя капли на ковер.       — Хочешь сказать, как его отец? Нет, это абсолютно невыносимое поведение, Никки. Уйди, пожалуйста, уйди, я не желаю разговаривать с тобой о том, чего ты не понимаешь. И скажи этой мисс всезнающей воспитательнице, что если Адриан продолжит кричать, я непременно вмешаюсь. Непременно!       Не споря, Вероника неторопливо поднимается к себе в будуар и надевает плащ, чтобы нанести обещанный визит. Переполняющее ее счастье так сладко сжимает сердце, что порой Вероника испытывает слабую тревогу: она слишком, слишком счастлива, в то время как другие в ее окружении такой радостью поделиться не в состоянии. И если Айрис скорее капризничает из-за плохого самочувствия, то над бедняжкой Маргарет нависает уже самая настоящая грозовая туча. Миссис Принц, воодушевившись успешной помолвкой сына, с двойной энергией взялась за устройство личной жизни дочери: теперь, когда невестой Киллиана названа дочь влиятельных и богатых людей, провернуть еще один похожий трюк не так уж и сложно.       — У mama на крючке большая жирная рыба, огромный лосось, и рядом плавают несколько рыбешек помельче, блестят своей чешуей, — произносит Маргарет не то насмешливо, не то горько, и волосы ее становятся ярко-красными от негодования. — Сам виконт Морган Трембли интересовался моим здоровьем на прошлой неделе, а вчера прислал мне великолепный букет орхидей. Боже мой, Никки, ты знаешь, сколько ему лет?       Вероника ласково обнимает ее, и Маргарет устало кладет голову ей на плечо. Да, виконту Трембли исполнилось пятьдесят в прошлую субботу, по случаю чего в его родовом особняке устроили роскошный прием. Вдовец с двумя взрослыми сыновьями, лорд Трембли уже некоторое время присматривается к молодым особам, только начавшим выезжать. Жена его умерла от чахотки пять лет назад, а сам он еще не утерял интерес к жизни. Он даже старался произвести впечатление на Веронику, но она так выразительно приподняла брови, будто пытаясь убедиться в серьезности его намерений, что он опомнился и с молчаливым поклоном отступил. С другой стороны, назвать виконта Трембли неприятным человеком было бы несправедливо: для своих лет он выглядит довольно моложаво, много читает, ездит на охоту и умеет поддержать интересную беседу. Он стал бы прекрасным спутником для вдовы его лет, но его мужская натура склоняется к молодости, а не к опыту.       — Я не пойду замуж за старика, — трагическим шепотом бормочет Маргарет, отстраняясь. — Не пойду, не пойду — и пусть mama делает со мной что ей угодно... Подай мне очки, пожалуйста.       Водрузив их на кончик носа, Маргарет долго роется в ящике стола, потом, вытащив из него листок бумаги, сложенный в шесть или восемь раз, поспешно разворачивает его и пробегает глазами.       — Вот, дорогая, посмотри, что мне пишет мой Мишель. — И волосы ее немедленно окрашиваются в нежный золотистый оттенок. — Страх, да и только! Но я всю ночь думала, уснуть не могла, что его затея не такая уж и сумасшедшая...       — Абсолютно сумасшедшая, — категорически возражает Вероника, внимательно прочитав нежное и страстное послание Дэвиса. — У вас обоих нет достаточно денег, чтобы вести хоть какую-то приличную семейную жизнь. Маргарет, дорогая, тайное венчание и побег только все испортят, не гневи бога.       Лицо Маргарет темнеет от печали.       — И что же, Никки, неужели ты предлагаешь мне смириться с судьбой? Ты ведь не хуже меня знаешь mama: если уж она что-то задумала, то ни за что не отступится. А я люблю Мишеля, так люблю, что сердце сжимается сильно-сильно, как только я его вижу, и дыхание перехватывает. Это же любовь, правда, Никки?       Вероника с добродушной насмешкой произносит:       — Насколько я помню, еще недели две назад ты категорически отрицала свое увлечение доблестным сержантом.       — Две недели! Боже мой, я за день могу трижды влюбиться.       Вероника смеется и горячо обнимает подругу. Разумеется, Маргарет необходимо придумать, как избежать ужасной помолвки с пожилым Трембли, но и побег — затея неразумная. Допустим, у Дэвиса есть некоторые средства, но к военной службе он больше непригоден, а устроить его своим секретарем или помощником лорд Кавендиш не сможет после того скандала, который непременно последует за тайным венчанием. Что если обратиться к мадам Лестрейндж за помощью? Она, конечно, легко откажет ей в такой просьбе, но попробовать стоит.       Горничная заходит в комнату, прерывая их осторожный разговор, и докладывает, что миссис Принц ожидает их в гостиной вместе с мисс Урсулой Гринграсс.       — Мне она ужасно не нравится, — шепчет Маргарет на лестнице, остановившись на секунду, чтобы поправить свое розовое платье. — На приемах она вела себя мило, непринужденно, улыбалась, а как только вошла в наш дом невестой, так смотрит на нас свысока, будто понимает, что ее помолвка с Киллианом произошла только из-за злосчастной родинки, и что на самом деле мы ей не ровня. Киллиан не любит ее, скорее терпит, и сама Урсула лишь притворяется, что благосклонна к нему.       Вероника непонимающе поводит плечом.       — Тогда к чему притворство? Конечно, многие браки в свете заключаются не по любви, но из-за определенных обстоятельств, но я не вижу никакой нужды спешить — во всяком случае, со стороны Киллиана. Какой же он мужчина, если не способен противостоять напору матери? Они оба с Урсулой будут ужасно несчастны, вот чем все закончится.       — А потом mama сделает несчастной меня, — добавляет Маргарет тихо и, подобрав платье, спускается в гостиную.       Вероника действительно замечает в улыбке мисс Гринграсс некоторое напряжение. Беседовать с миссис Принц — не самая приятная и легкая задача, потому как та часто меняет тему, путается в предложениях, сбивает с толку себя и собеседника и в конце концов заканчивает разговор или шуткой, или нелепым комплиментом.       — Все секретничают, птички, — наигранно жалобным тоном произносит миссис Принц, когда Вероника с Маргарет входят в комнату и располагаются на диванчике. — Мы с мисс Гринграсс как раз обсуждаем цветы для церемонии. Что ты думаешь насчет лилий, Маргарет?       — Я от них беспрестанно чихаю, вы же знаете, — Маргарет тянется к вазочке с фруктами. — И лилии стоят баснословных денег, mama. Я не уверена, что мы имеем средства, чтобы их оплатить.       — Пустяки, — миссис Принц за смешком скрывает смущение от излишней прямоты дочери. Дворецкий, просунув голову в приоткрытую дверь, делает ей какой-то знак. — Нечего экономить на торжестве: свадьба случается раз в жизни, так что должна запомниться надолго и молодоженам, и гостям... Прошу прощения, леди, я ненадолго вас покину...       Вероника, взглянув на надменный, точеный профиль Урсулы и ее наморщенный нос, негромко замечает:       — Мисс Гринграсс, не сочтите за дерзость, но если вам неприятна сложившаяся ситуация, если она делает вас несчастной, то вы вправе освободить себя от данного вами слова. Ваш брат — добрый и благородный человек, и он не станет намеренно вас неволить.       Урсула медленно поворачивается к ней и скептически усмехается. Ее полноватое лицо с излишне пухлыми щеками — этакое олицетворение уверенной в себе светской дамы, желающей иметь успех в обществе и принимать у себя почтенных гостей.       — И чем же я тогда займусь, мисс Блэк? Ни для кого не секрет, что мы с господином Принцем не питаем никаких взаимных чувств, но видим будущий союз как возможность достижения своих интересов. Я устала от разочарований, господин Принц надеется соединить свою жизнь с высшими кругами, так что же в этом неприятного? Напротив, нас обоих все более чем устраивает. Я убеждена, что такие браки как раз и получаются самыми крепкими.       Маргарет не удостаивает ее ответом, отщипнув веточку винограда, потом задумчиво интересуется:       — А вы хотя бы знаете, что Киллиан влюблен в другую женщину?       Вероника предостерегающе произносит:       — Маргарет!       — Что такое?       — Пусть говорит, оставьте ее, — Урсула некрасиво приподнимает верхнюю губу с уродливой родинкой. — Если вы пытаетесь намекнуть мне о несостоявшемся романе между вашим братом и мисс Боунс, то я давно о нем знаю — и подозреваю, многие знают. Ничего нового вы мне сейчас не рассказали, дорогая.       Маргарет быстро поднимается с диванчика, уходит наверх, раздраженно шурша атласом платья, и Вероника остается наедине с Урсулой в неловкой тишине.       — Полагаю, на вашей собственной свадьбе церковь будет усыпана фиалками? Слышала, лорд Кавендиш тратит на них огромные деньги и даже задумал сам выращивать их в зимней оранжерее. Умеете вы кружить головы, мисс Блэк, но я совершенно искренне наслаждаюсь вашей красотой и быть вам недругом не желаю. Возможно, у меня не самый лучший характер, на приемах я прячу его под смех и улыбки, но во мне нет злобы, только некоторая неисчезающая горечь. Не случись бы со мной то несчастье, мы бы с вами сразились за сердце лорда Кавендиша.       Вероника холодно отзывается, в свою очередь поднявшись, чтобы попрощаться:       — Я вам желаю удачи и счастья, мисс Гринграсс. А всерьез сражаться за чье-либо сердце я считаю глупостью. Мужчины на самом деле ничего не решают, выбирает мужчин женщина, и вы свой выбор сделали.       Недалеко от особняка Принцев, на углу двух узких улиц ее забирает вроде бы неприметный экипаж, но на его дверце развевается голубая лента: условленный знак между Вероникой и лордом Кавендишем. По просьбе Филиппа ей требуется достать еще несколько порций лечебного гедиотиса, и лорд Генри милостиво вызвался ей помочь, ответив на ее письмо так быстро, как это только возможно.       В интимной, теплой тесноте экипажа Вероника чувствует себя неуютно и виновато, глядя в открытое, счастливое и сияющее лицо лорда Кавендиша. Светлые волосы его выбиваются из-под шляпы, красиво лежат на лбу. Выдохнув, стараясь удержать бьющееся взволнованной птичкой сердце, Вероника решается сказать правду, пока храбрость не оставила ее.       — Милорд, пожалуйста, выслушайте меня, прошу вас. Я боюсь, что вы слишком... Вам стоит перестать питать ко мне ту привязанность, что...       Голос ее прерывается, и слова повисают в воздухе.       Лорд Кавендиш смотрит на нее нахмурившись, словно не понимая или не веря тому, что она хочет сказать. Вероника мучительно краснеет, понимая, что выбрала абсолютно неподходящее время для откровенности, но другого шанса остаться наедине у них может и не представиться. Вышла бы она за Кавендиша, не появись тогда Филипп в ее детской жизни? Наверняка. Почти не раздумывая. Деликатный, мягкий, но упорный в своих взглядах на жизнь и устройство вещей в ней, умный и совсем неординарный в подходе к разным проблемам — он действительно желанный жених и муж для многих женщин. И поэтому Веронике так отчаянно не хочется его ранить. Но и молчать дольше нельзя.       — Леди Блэк, вы побледнели, — лорд Кавендиш подается вперед и касается ее руки в голубой перчатке. — Я чем-то обидел вас?       — О, это я рискую обидеть вас, страшно обидеть, — тихо произносит Вероника, усилием воли заставив себя смотреть в его невинные карие глаза. — Но я обязана признаться, пока нас не окружают светские сплетники и не держат оковы приличных манер: моя любовь принадлежит другому мужчине.       Уголки его губ вздрагивают, и он быстро убирает руку, выпрямляясь.       — Давно?       — Почти семь лет.       Лорд Кавендиш потерянно отводит взгляд и некоторое время напряженно молчит, явно пытаясь справиться со своими чувствами. Сняв шляпу, он запускает пальцы в волосы и нервно их приглаживает.       Вероника с отчаянием произносит, стискивая запястье:       — Я не хотела... вводить вас в заблуждение. Фиалки, что вы посылали, прелестны, и наши встречи на приемах всегда поднимали мне настроение, мне очень приятно беседовать с вами... И я надеюсь, что я не давала вам ложных надежд, принимая ваше внимание ко мне слишком благосклонно...       Лорд Кавендиш взмахивает рукой, прерывая ее.       — Не оправдывайтесь, пожалуйста, я не прошу от вас оправданий. Если бы вы сказали, что влюблены в другого, скажем, полгода, я бы невольно рассердился на вас, но такая давняя привязанность лишь подчеркивает достоинства вашей души, леди Блэк. Вы влюбились будучи девочкой и по-прежнему верны своему чувству. Не стану скрывать — я бы отдал что угодно за такую верность. Но я... благодарю вас за честность. Даю слово, что быть вашим другом и присылать вам прекрасные фиалки я не перестану. Вы можете на меня рассчитывать.       Вероника несмело улыбается, размышляя, что на самом деле сейчас творится внутри его разума и сердца за этой маской видимого спокойствия. Буря отчаяния, рухнувшие надежды, горечь — господь милостивый, дай ему сил принять ее слова безболезненно, найти в себе силы жить дальше и встретить ту самую девушку, которая будет достойна стать его избранницей.       — Я рада это слышать, милорд. Однако... Есть еще один вопрос, но прежде чем его задать, я хочу быть уверена, что он останется между нами.       Лорд Кавендиш успокаивающе кивает. Щеки его краснеют от волнения, и Вероника понимает, что он не сразу оправится от ее слов.       — Не беспокойтесь, леди Блэк. Я никогда не сплетничаю, я презираю сплетни.       — Допустим, ваш друг господин Дэвис сочетается тайным браком с одной юной леди: вы не откажете ему после этого в службе? Слышала, вы обещали ему хорошее место в департаменте, но светские скандалы весьма громогласны, так что обычно отражаются на всех причастных.       Лорд Кавендиш тяжело вздыхает, отодвигая шторку, и мельком разглядывает улицу, на которую сворачивает экипаж. К самой лавке они подъехать не смогут, остановятся неподалеку и незаметно доберутся пешком по грязи: Вероника специально надела сегодня сапожки для верховой езды, чтобы не промочить ноги.       — К сожалению, мое положение в департаменте хоть и высокое, но не прочное. Я только приступил к делам, и я не смогу устроить Дэвиса, если он окажется в эпицентре скандала. А вы отлично понимаете масштабы: миссис Принц попробует сравнять с землей всех неугодных, и учитывая, что за ней тенью стоит мадам Лестрейндж... Все, что в моих силах, это отправить его в составе политических делегаций в Бомбей, в Индию — практически никто не соглашается туда ехать — так что деньги предлагают весьма хорошие. Я поговорю с ним: Дэвис — мой друг, и нечего ему скрывать от меня подобные вещи.       — Я вам очень признательна, милорд, — робко отзывается Вероника, с сочувствием глядя в его несчастные глаза. — И прошу еще раз меня простить.       Йозеф, оглядевшись по сторонам, торопливо впускает их внутрь своей грязной и обшарпанной лавки, отодвинув в сторону вонючую старую занавеску. Отвратительно пахнет острыми приправами и тухлым мясом, жужжат сонные мухи, еще трое помощников Йозефа что-то перебирают за дальним прилавком. Вероника, достав из бархатной сумочки надушенный платок, прижимает его к носу, чтобы остановить подступающий приступ тошноты.       — Я уже подготовил для вас мешочек, господа хорошие, — лебезит Йозеф, согнувшись перед ними так сильно, что у него хрустят кости. — Цена немного поднялась, сами понимаете, Поднебесная против нас, против вас...       — Ты мне зубы не заговаривай, еврей, — лорд Кавендиш сердито поджимает губы. — Сколько ты просишь? И покажи мешочек, я хочу удостовериться, что ты не лжешь.       Йозеф ворчливо бормочет:       — Угораздило же евреем родиться, беспрестанно твердят: еврей такой, еврей сякой, а как помощь нужна, так и не гнушаются прийти, господа хорошие...       На пороге слышится шум голосов, тяжелые шаги взбивают грязь у лавки, и внутрь входят семь человек в тканевых масках на лице, вооруженные шпагами и пистолетами.       Лорд Кавендиш быстро накидывает капюшон плаща на лицо и заслоняет собой Веронику.       — Стрелять умеете? — шепотом спрашивает он, незаметно положив ладонь на эфес.       — Разумеется. — Вероника вглядывается в непрошеных посетителей. Наверняка наемники: ткань их одежды грубая, оружие не самого лучшего качества, портупеи износились. Такие люди опасны, потому что готовы на самые гнусные вещи ради наживы и обычно ни за что не отвечают, просто растворяются в воздухе.       — Пришел час платить, еврей, — один из мужчин делает шаг вперед. — Ты обещал вернуть должок за то, что мы прикрыли твою задницу перед китайскими болванчиками, когда ты утащил у них больше, чем следовало.       Кожа Йозефа становится из желтоватой бледной, цвета мраморных статуй. Всплеснув руками, он истерически голосит:       — Помилуйте, господа хорошие, но ведь сегодня еще двадцатое, а вы давали отсрочку до тридцатого! У меня нет денег... Нет денег! Клянусь!       Наемник небрежно сплевывает на пол.       — Трясите их, — коротко отдает он приказ, полуобернувшись к остальным головорезам. — Всех трясите. Будут сопротивляться — прирежьте. Я вижу, Йозеф, у вас сегодня покупатели — возможно, они отдадут нам причитающееся? А закусить мы можем и хорошенькой леди, я вижу нежность ее кожи, хоть она и старается спрятать свое личико от нас. Что, попали в затруднительное положение, мисс?       Пистолет лорда Кавендиша ложится в ее ладонь, но Вероника даже не представляет себе, как успеет перезарядить его быстро и правильно. Наемников слишком много, чтобы они справились с ними, и потом: Йозеф — их единственная ниточка к гедиотису, и он не должен пострадать.       Помощники Йозефа — два худосочных еврея — бросаются к черному входу, но один из наемников, мгновенно перемахнув через прилавок и ряд стульев, преграждает им путь. Вероника лихорадочно нащупывает медальон сквозь ткань плаща и платья и шепотом взывает о помощи. Шпага Кавендиша тем временем храбро скрещивается со шпагой главного нападающего, Вероника, прицелившись, стреляет в его подельника, сильно ранив того в плечо и, отступая, пытается спрятаться за прилавком, чтобы перезарядить пистолет, возле которого двое головорезов трясут Йозефа, перевернув его вверх ногами. Убедившись, что с еврея нечего взять, они зло пинают его ногами и наконец поворачиваются к Веронике.       — Ну, мадемуазель, покажите-ка нам, что вы прячете под плащом помимо золота, — усмехается невысокий, широкоплечий наемник, коснувшись острием шпаги ее подбородка. — Живее, живее. С евреями водитесь — так и заплатите за это...       Шпага вдруг отлетает в сторону, и наемник вскрикивает от боли и страха, зажимая глубокую рану в боку. Филипп, возникнув из воздуха, обрушивается на нападающих с холодной яростью. Он легко уворачивается от удара одного головореза и подсекает другого, потом, ловко вытащив левой рукой пистолет, стреляет ему в бедро, удачно отправляет третьего головой в стену и вступает в сражение с четвертым, оказавшимся немного более опытным соперником.       Йозеф, дрожа и стеная, пытается перевернуться на спину, и Вероника бросается к нему, чтобы помочь встать. Лорд Кавендиш, наконец расправившись со своим головорезом и его подельником, удовлетворенно глядит как один, захлебываясь кровью, оседает на пол, а другой корчится в судороге, и восклицает, обращаясь к Филиппу:       — Черт возьми, откуда вы взялись, сэр? Лавка Йозефа ведь специально зачарована. Отсюда и сюда невозможно трансгрессировать...       — Скажем так: на меня некоторые правила не действуют, — Филипп четким движением возвращает шпагу в ножны и откидывает прядь волос со лба, с отвращением взглянув на наемника, истекающего кровью и стонущего от боли. — У меня к вам встречный вопрос: какого дьявола вы берете с собой леди в такие поразительно злачные места?       — Помогите мне, Филипп, — Вероника усаживает Йозефа возле опрокинутого стола и пытается привести в чувство нюхательной солью. — По-моему, он в обмороке. Или это... Как вы его называете — сердечный приступ?       Филипп опускается возле нее на колени и умело, быстро осматривает еврея. Стоны раненых наемников расстроенным неприятным унисоном звучат за их спинами.       — Нет. Он действительно всего лишь в обмороке. Что вы здесь делаете? — встревоженным тоном спрашивает Филипп, глядя в ее блестящие глаза. — Вы обещали мне не рисковать собой без надобности. Слава богу, я успел вовремя. Страшно представить, что они могли натворить.... Дайте мне руку, я измерю ваш пульс, вы вся дрожите.       Вероника мягко, успокаивающе улыбается.       — Со мной все в порядке, уверяю вас, вы подоспели как раз вовремя. Нам нужно подумать, каким образом сообщить брату о произошедшем. Эти люди хоть и нанятые бандиты, отъявленные негодяи, но мы не можем бросить их умирать, верно?       — Вы никого не убили, — лорд Кавендиш внимательно осматривает наемников, — в отличие от меня.       — Я врач и предпочитаю воздерживаться от убийств, — бесстрастно отвечает Филипп, незаметно сжав ладонь Вероники. — Я ранил их таким образом, чтобы их можно было вылечить, но при этом они не смогли бы совершить никакой подлости сразу после ранения. Кроме, конечно, пули в бедро — но в ходе сражения не всегда получается сделать точный выстрел. Я оставлю для вашего брата магическую метку мракоборцев, они окажутся здесь уже через несколько минут. Вы получили гедиотис от Йозефа, леди Блэк?       Вероника отрицательно качает головой.       — Не успели, к сожалению. Но мешочек лежит вон там, на полке, только оставьте Йозефу деньги... И вот что... Мне нужно с ним поговорить, и вопрос серьезный. Вы можете трансгрессировать всех нас куда-нибудь, где мы можем привести его в чувство и напоить горячим чаем? Какая-нибудь маленькая таверна далеко в глуши? Помните, недалеко от скал Дувра есть совсем непримечательное местечко? Сейчас там наверняка никого нет.       Хозяйка крошечной таверны, куда осенью и зимой заглядывают только редкие путники, но часто угощаются пивом и элем в весенние и летние месяцы, безмолвным жестом указывает им на комнатку внутри помещения, с пустыми столами и лавками. Все четверо со стороны выглядят странной компанией: молодая леди, явно из хорошей семьи, грязный еврей в ободранном камзоле да двое молодых людей со шпагами и пистолетами, обменивающиеся недружелюбными взглядами.       — Чай, какой угодно, если найдется. Или просто горячая, хорошо прокипяченная вода, — произносит Филипп сдержанно. — Похлебка тоже подойдет, если достаточно горяча. И хлеб не забудьте.       Хозяйка, заткнув край длинного подола за пояс, отправляется выполнять заказ, подозрительно приподняв брови, но не отказывая: за сегодняшний день они явно первые или вторые посетители, а деньги нужны всем.       Вероника, сняв плащ, накидывает его на плечи дрожащего Йозефа. Он еще не вполне оправился от потрясения и осознания, что избежал смерти и полной потери денег.       — Кто вы такой, ответьте наконец на вопрос, — лорд Кавендиш впивается глазами в Филиппа, с сомнением рассматривая простой синий камзол и выглядывающую из-под него белую рубашку.       — Студент парижского хирургического колледжа, Филипп Принц.       Лорд Кавендиш несколько секунд не сводит подозрительного взгляда с его лица, потом сердито произносит:       — А! Понимаю, понимаю. Вот кто семь лет назад украл сердце леди Блэк. Студент колледжа! Хорошенькая история, ничего не скажешь. Следовательно, нежная леди выполняет поручения "друга", пока тот изволит учиться премудростям медицины во Франции... Вы рискуете ее жизнью и репутацией, будто они принадлежат вам по праву...       — Я? Это вы взяли леди Блэк с собой, хотя прекрасно могли справиться самостоятельно, — раздраженно возражает Филипп. — Вы же считаете себя вправе присылать ей фиалки каждый день, но вам не хватает ума отговорить ее от посещения еврейской лавки? На кой черт вы уступили? Не знаете? Так я вам сейчас расскажу: желали побыть с ней наедине, особенно побыть наедине в экипаже, где вас никто не увидит.       Лорд Кавендиш ударяет ладонью по краю стола.       — Какие унизительные инсинуации. Я вызову вас на дуэль, богом клянусь!       — Валяйте. Я пришпилю вас за камзол к потолку вашей же шпагой.       — Господа, господа! — умоляюще произносит Вероника, глядя то на одно рассерженное лицо, то на другое, раскрасневшееся. — С ума вы сошли, оба? Прекратите немедленно, мы должны оставаться друзьями. Филипп, полно вам упрекать лорда Кавендиша в неосторожности, я отправилась с ним, потому что мне необходимо было раздобыть особую траву для нашей новой воспитательницы, мисс Вейн. Оказывается, во Франции ее весьма сложно, но вполне возможно достать, но в Лондоне днем с огнем не отыскать, и в Аппер-Фледжи в том числе. Йозеф же знаком со всеми снадобьями...       Лорд Кавендиш огорченно и разочарованно потирает лоб.       — Отчего же вы не попросили меня сразу, леди Блэк?       — Боже мой, я ведь не могла знать, что к Йозефу придут эти ужасные люди. Никто не знал! Конечно, лавка стоит в неприятном месте города, но рядом с вами мне нечего бояться: вы человек военный, и...       — Излишне усердно используете кисть, — не удерживается от едкого замечания Филипп. — Возможно, это ваша особенная тактика по уничтожению меньшего количества врагов, но бесполезное вращение кистью вас только быстрее утомляет.       — Вы еще и великий фехтовальщик?       — Вроде того... — Филипп осекается под просящим взглядом Вероники. — Фехтование — одно из моих любимых увлечений. Ваше? Выращиваете цветы?       — Клянусь, я все-таки вызову вас на дуэль...       — Филипп, ради бога, успокойтесь, я вас совсем не узнаю сегодня, — Вероника нервно развязывает ленты шляпки и вешает ее на крючок над своей головой. — И вы, милорд, убавьте воинственный пыл. Что это вы оба вдруг разговариваете как невоспитанные мальчишки?.. О, несут похлебку, замечательно, я бы и сама не прочь подкрепиться. Филипп, сходите же и узнайте у хозяйки, есть ли у них жареное мясо и картофель.       Все четверо вскоре принимаются за скромный, но сытный и вкусный обед, и хозяйка таверны, обрадовавшись большому заказу, приносит им в качестве угощения ягодную настойку.       — И каким образом вы оказались в лачуге еврея, если находитесь на обучении во Франции? — с неугасающим подозрением интересуется лорд Кавендиш, промакивая губы дешевой салфеткой. — Еще и умудрились невероятным способом обойти запрет на трансгрессию... Вы выдающийся волшебник?       — Я бы не хотел отвечать на ваш бестактный вопрос, — Филипп приподнимает плечо. — Йозеф, как так вышло, что ваша лавка защищена изнутри, но не снаружи? Или эти головорезы каким-то образом разрушили чары?       — Ничего они не разрушали, господин хороший, — страдальческим тоном отвечает еврей. — Я должен им круглую сумму за то, что они спасли мою шкуру месяца два назад, и я ее почти собрал, но они заявились почти на две недели раньше. Теперь уж и не знаю, как дальше жить. Ну поймают их, расспросят, а потом? Там все белыми нитками шито, концов не найдешь. И придут они за мной снова, пропадет Йозеф. Что вам, барышня, от меня-то еще требовалось?       Вероника деловым жестом вынимает из крошечной бархатной сумочки маленькую записочку и протягивает еврею. Тот, поморщившись, прикрывает глаза, потом нерешительно отвечает:       — Достать я корешки смогу, да только за хорошую плату. Вы уж не обессудьте, барышня, нынче время нервное, а ваш заказ уж больно редкий. Пять золотых, и я в вашем полном распоряжении. Но ежели мне голову оторвут, так уж прошу меня милостиво простить.       — Своего не упустишь, да? Достаточно я насмотрелся на твоих братьев, на всю жизнь омерзения хватит, — глухо произносит лорд Кавендиш, морщась. — Только одна нажива в мыслях, больше ничего. Как подумаю, что леди Блэк о тебя руки марает, так тошно становится, честное слово.       — Вам бы оскорблять только, — обидчиво отзывается Йозеф. Покровительство Вероники придает ему немного храбрости. — Я лично вам ничего не сделал, а вы сразу — нажива, нажива...       — Я могу достать растение во Франции, вам следовало сразу же обратиться ко мне, — предлагает Филипп, взглянув на Веронику укоризненно. Йозеф тут же нахохливается, считая его своим конкурентом. — Что за растение вам требуется, Вероника?       Лорд Кавендиш вздрагивает от звука ее имени и стискивает зубы, отворачиваясь. Вероника же с большим сомнением качает головой.       — Я же говорю, что найти растение в лавках травников очень сложно, вам потребуется много времени, чтобы его отыскать. Видите ли, речь идет о корнях степной орхидеи, это очень редкое растение, но оно обладает удивительной силой воздействия на организм. Так же как вам гедиотис необходим постоянно, так и нам нужна возможность достать корни быстро. Йозеф же в отличие от вас знает, где их раздобыть.       Лорд Кавендиш молчит, потом сквозь зубы произносит:       — Я совершенно не понимаю, что у вас происходит — судя по всему, что-то грандиозное — но я останусь верен данному леди Блэк слову и буду рад принять непосредственное участие в ваших приключениях. Вы все можете всецело на меня рассчитывать и обращаться за помощью. Как вы на это смотрите, господин Принц?       И он протягивает тому свою крепкую ладонь.       — Филипп, пожалуйста, — тихо просит Вероника, наклонив голову. После сытного обеда ее вдруг накрывает усталость. — Лорд Кавендиш не желает нам зла, он очень хороший человек, поверьте.       — Черт с вами, — Филипп явно неохотно пожимает его ладонь, исключительно уступая ее просьбе. — Учтите: при необходимости я всерьез пригвозжу вас к стене и оставлю там болтаться. Особенно если я узнаю, что вы позволили себе неподобающее поведение по отношению к леди Блэк.       Весь в отца, думает Вероника невольно. Ужасный, ужасный ревнивец, и она только сейчас в нем это хорошенько разглядела. Впрочем, ни один человек не безгрешен, так что с некоторыми недостатками все равно приходится мириться.       Договорившись, что лорд Кавендиш доставит Йозефа домой целым и невредимым, Филипп вместе с Вероникой трансгрессируют в библиотеку особняка на Гриммо. Здесь тихо и тепло, и лежащий на ковре Сильвер молча виляет хвостом в полусне.       Отпустив ладонь Вероники, Филипп подходит к камину и, опустившись в кресло у огня, откидывается на спинку и закрывает глаза.       — Вы сердитесь? — тихо спрашивает она, нерешительно глядя на него.       — На вас? Невозможно. Я просто устал. Слишком много всего происходит одновременно и ничего невозможно отменить. В больнице операции и отчеты, дежурства, потом занятия с Альбусом и работа над проектом почти по ночам, фехтование — чтобы совсем не сойти с ума — и мисс Спенсер. Боже мой, как с ней сложно ладить! И самое ужасное, что никуда не деться, я вынужден терпеть ее общество и ее капризы.       Вероника подходит к креслу и, наклонившись к Филиппу, нежно целует его.       — Отдохните немного. И я еще так некстати заставила вас выручать нас с лордом Кавендишем из ужасной ситуации. Я сейчас попрошу приготовить чай...       Руки Филиппа касаются ее талии, настойчиво притягивают поближе.       — Не уходите.       — Ложитесь на кушетку, а я сяду подле вас на скамеечку, — предлагает она ненавязчиво, высвобождаясь из объятий, и Филипп послушно выполняет ее просьбу, отстегнув шпагу. — Вот, так же гораздо удобнее, правда? Я накрою вас теплым пледом... Вы можете подремать, а я почитаю вам вслух, хотите? Погодите, только найду Поупа на полке...       После третьего же стихотворения Вероника слышит размеренное дыхание Филиппа и, улыбнувшись, тихо закрывает книгу. Пускай отдыхает, они с Сильвером посторожат его сон. Пес, будто услышав ее мысли, перебирается поближе к ее ногам и широко зевает.       Вероника поворачивается к возлюбленному и любуется чертами его умиротворенного лица. Какие же мужчины беззащитные, когда спят! Совсем как дети... И только слова о мисс Спенсер все еще звучат неприятными отголосками в ее сердце.       Но стоит Веронике углубиться в чтение поэзии и в очередной раз восхититься мудростью Поупа, как Филипп начинает тихонечко стонать во сне и странно стискивать челюсть, лицо его искажается от какой-то внутренней боли, и Вероника, отложив том, спешит его разбудить. Но Филипп долго не просыпается, продолжая мучиться, и тогда она уже бесцеремонно тормошит его, пытаясь вырвать из кошмара.       Он резко садится на кушетке и несколько секунд приходит в себя, потирая виски.       — Господь милостивый, что вам привиделось?       — Я и сам не понимаю до конца, — изменившимся голосом отвечает Филипп, поправляя воротник рубашки. — Черный замок в скалах, и вокруг — тьма. И что-то с бешеной силой толкало меня к замку, а я не хотел в него входить, я пытался убежать, но дорога, петляя, все вела меня обратно. Хорошо, что вы меня разбудили.       Вероника тяжело вздыхает, чувствуя, как волной внутри нее поднимается тревога. Кто же разбудит Филиппа там, в будущем, если он совсем один?       — Как вы думаете... Это связано с пробуждением Беаты Мракс?       — Или с просыпающейся силой мисс Спенсер — такое тоже очень вероятно. Так или иначе мы связаны с ней невидимыми нитями.       Вероника несколько секунд колеблется. Женское любопытство борется внутри нее с чувством собственного достоинства, но в конце концов одерживает верх.       — У вас хранится ее фотография в вашем... аппарате?       Филипп сперва резко качает головой, потом, спохватившись, виновато признается:       — Кажется, да. Честное слово, я просто забыл о ней. Клянусь, я намеревался ее удалить...       — Покажите. — Вероника требовательно протягивает ладонь. — Я знаю, что вы не испытываете никаких романтических чувств к этой женщине, но я должна наконец увидеть ее лицо, раз уж мы никак не обойдемся без ее присутствия в нашей жизни.       Отойдя от Филиппа к окну, Вероника долго разглядывает фотографию мисс Спенсер, сделанную, очевидно, где-то в парке. Да, холодная, гордая, насмешливая красота, но в ней ощущается, угадывается и страдание. Такая женщина — опасный враг, и остается только надеяться, что врагом она никогда не станет. Такая женщина станет бороться за мужчину до конца и не погнушается прибегнуть к любым способам, чтобы победить. Ее безупречный внешний вид, подобранные цвета наряда, прическа, выражение глаз — все выдает крайне сложный, противоречивый, очень сильный характер. И у Вероники едва ощутимо сжимается сердце.       ...На первой неделе ноября Розье дают традиционный семейный прием в честь возвращения капитана в своем уютном особняке, затерянном среди лесов и полей. Деревья уже почти полностью облетели, и на осиротевших, голых черных ветвях недовольно каркают вороны, оповещая о приближении зимних холодов. В небольшой гостиной сегодня несколько тесно и шумно: Розье пригласили не только Снейпов, Блэков и Малфоев вместе с их отпрысками, но и двух новых гостей: молодую леди с Ямайки и временного жителя Аппер-Фледжи господина Поттера в инвалидном кресле и его любопытного сына Альбуса. Дочери Розье, в милых розовых и голубых платьицах, смущенно перебирают тонкими ножками: две из них златокудрые, как ангелочки Ботичелли, и только у Ирэн цвет локонов уже приобретает более темный русый оттенок. Альбус, в детском камзоле из зеленого сукна, заказанном специально для него, с важным видом пожимает пальчики каждой из юных дам и почтительно кланяется. Мадам Лестрейндж наблюдает за процессом со скептически приподнятыми бровями, обмахиваясь веером, и Вероника успевает уловить брошенные ею господину Снейпу слова: "Только не разрешайте им влюбляться, бога ради. Вселенная не выдержит временных перемещений такого количества молодых людей, возьмет да лопнет ко всем чертям".       — Познакомьтесь, пожалуйста, мисс Алисия Дженвей, — представляет капитан, подведя Айрис, Иду и Веронику к затянутой в черный атлас девушке, скучающей у окна. Благородные черты ее худого лица, фарфоровый оттенок кожи не оставляют сомнений в том, что она принадлежит аристократическим кругам. — Дочь моего знакомого плантатора с Ямайки, прибыла со мной по делам плантации. К сожалению, недавний бунт рабов оставил мисс Дженвей сиротой.       — Соболезную вашей утрате, — Ида протягивает свою холеную, но тощую руку в короткой розовой перчатке. — Хотите заявить о праве на наследство?       — Вроде того.       — Непросто вам придется, — вздыхает Айрис, но в голосе слышится равнодушие. Она слишком устала от переживаний об Адриане и нерожденном ребенке и игры в молчаливую оппозицию мисс Вейн, чтобы тратить душевные силы на незнакомых ей людей. — Но вы просто прелесть как хороши, светское общество вас примет, и с огромным удовольствием. Они всей душой обожают экзотические истории, но будьте осторожны: зубки у них хищные, а язычки — ядовитые.       Вероника, заметив тоскливое выражение в серых глазах мисс Дженвей, берет на себя смелость предложить ей пройти в зимний сад Мэри, где помимо хризантем и астр цветут белые и красные розы.       Мадам Лестрейндж, мимо которой они спешно проходят, язвительным тоном обращается к капитану, интересуясь, на каких плантациях рождаются такие "сушеные, как треска" особы и уверен ли он в том, что мисс Дженвей является тем, за кого себя выдает.       Магические светильники поддерживают необходимую температуру в оранжерее, так что внутри тепло и даже немного парко, сладко пахнет жирным черноземом и свежей зеленью.       — Мне показалось, вам не очень приятны разговоры о лондонском обществе, — замечает Вероника осторожно, и Алисия, с видимым облегчением вздохнув, с любопытством осматривает помещение, не отвечая на замечание. — Думаю, леди Мэри вам придется по душе больше остальных дам: она не терпит светскую суету, предпочитает ей свои цветы, леса и поля. Я тоже очень увлечена ботаникой, рисую самые разные растения, много лет собираю гербарий. Я бы очень обрадовалась, если бы вы приехали к нам домой и рассказали о флоре Ямайки. Это наверное безумно интересно: я бы хотела однажды побывать в настоящих тропиках. Они представляются мне невероятно буйными, цветными, даже опасными.       Алисия мгновенно меняется в лице, на щеках ее проступают розоватые пятна. Траурный шелк платья придает ее облику мрачную торжественность, оттеняет бледную кожу и подчеркивает трагичность ее положения.       — Я уже было подумала, что мне придется весь вечер терпеть соболезнования и выслушивать наставления как вести себя от наряженных господ. Вы — мое спасение, и я с радостью нанесу вам визит, только скажите, в какие часы наносят визиты в Лондоне.       — В любое удобное вам время, я обычно всегда дома, — уверяет Вероника ласково, по тону и взгляду понимая, что девушка переживает крайне тяжелый период в жизни, но не ищет ни покровительства, ни жалости. — Я назову ваше имя дворецкому, вас пропустят без лишних вопросов, мисс Дженвей.       — Зовите меня Элис, пожалуйста, я не терплю формальностей. Кроме того, я очень плохо знакома с манерами лондонского общества, так что прошу меня извинить, если допускаю резкость со своей стороны. Ямайская аристократия хоть и чванлива, но до столичной ей весьма далеко.       — Где вы расположились?       — У давнего поверенного отца, господина Гойла. К счастью, у него нашлась для меня скромная комната.       — Я слышала о нем, но лично встретиться не довелось. Человек он уважаемый, — Вероника улыбается, заметив идущего им навстречу лорда Кавендиша. — О, я вас немедленно познакомлю: мисс Алисия Дженвей, лорд Генри Кавендиш, один из наших новых военных министров. Старается принести доблестным солдатам и офицерам пользу как на поле боя, так и в мирной жизни.       Лорд Кавендиш почтительно кланяется и на мгновение задерживает взгляд на помолвочном кольце с сапфиром, которое Вероника легкомысленно забыла снять, торопясь на вечер. Карие глаза его вновь наполняются печалью утраченных надежд. Потом, взглянув на незнакомую ему гостью, поспешно произносит:       — Весьма рад вашему появлению в Лондоне, мисс Дженвей. Я из тех, кто всегда открыт знакомствам, особенно после того, что мне пришлось пережить на войне... Чем шире круг, тем интереснее. Впрочем, сегодня неподходящее время для грусти. Капитан коротко передал мне суть вашего дела, позвольте взять на себя обязательство лично связаться с вашим поверенным и просмотреть бумаги. Насколько я понимаю, господин Гойл человек опытный, но бюрократические проволочки — просто бич нашей системы. Дело не единичное, хоть и не частое, может застрять на пути в кабинет его величества.       Алисия несколько секунд молчит, пристально разглядывая его лицо.       — Что же, если вас не отвлечет мое дело, то я была бы не против вашей поддержки. Я уже рассказала мисс Блэк, что совершенно незнакома с лондонскими порядками. У нас на Ямайке, знаете ли, все на достаточно короткой ноге.       Лорд Кавендиш склоняет голову, вслушиваясь в ее слова.       — Интересный у вас говор, мисс Дженвей. Я как-то на фронте от тоски занимался фонетикой, пока вдалеке грохотали пушки, записывал, чем отличается, скажем, шотландец от ирландца. Вы знаете, что даже англичане, выросшие во Франции, произносят гласные совсем не так, как мы в Лондоне. Могу я попросить вас рассказать о жизни на Ямайке подробнее?       Вероника с наигранным возмущением произносит:       — Позвольте, позвольте, мисс Дженвей первее обещала мне рассказ о флоре тропиков. Вы же знаете, как я люблю ботанику... Вот что: пригласите нас к себе на чаепитие, я в прошлый раз не успела взглянуть на все ваши потрясающие полотна в гостиной, и мы сразу убьем двух зайцев.       Лорд Кавендиш добродушно смеется, но не отказывает ей в дерзкой просьбе.       — Я буду счастлив видеть вас в особняке. Александр вновь устроил какие-то опыты в своей лаборатории, весь дом пахнет травами и маслом, полон страшного скрежетания, но, возможно, к вашему визиту мне удастся уговорить его привести себя в приличный вид.       — Чем же он занимается?       — Создает какие-то машины и экспериментирует с зельями. Знаете, всклокоченные волосы и замазанный камзол — этакий безумный ученый. Его единственная страсть — наука, — лорд Кавендиш печально усмехается. — Так что, боюсь, наш род угаснет: пока старший сын не создаст семью, все остальные не имеют права и думать о семейной жизни. Но пока что никому не удалось очаровать брата достаточно сильно, так что матушка постепенно приходит во все большее отчаяние... О! Слышите? Нас уже зовут обедать.       И они втроем направляются в столовую, подчиняясь требовательному звону колокольчика Полли.       — Я бы хотел поделиться с вами некоторыми семейными новостями, — кашлянув, произносит капитан, и за столом наступает тишина. — Мой отпуск станет дольше на три месяца, так что у нас с вами появится возможность вместе встретить Рождество. Кроме того — прости, Мэри, ангел, я не сдержусь — я все же уговорил мою прелестную жену отказаться от тех дел, где ее присутствие не так уж и необходимо. К чему я это говорю: если кто-нибудь из милых дам желает подхватить заведование йоркширскими приютами, то Мэри охотно введет вас в курс происходящих событий. Мисс Блэк, возможно, пришла пора для вас действовать?       Вероника отрицательно качает головой, взявшись за двузубую вилку:       — Благодарю покорно, но приютами я заниматься не желаю.       Айрис бесстрастно отрезает кусочек баранины:       — И совершенно зря. Вместо того, чтобы покрываться пылью в библиотеке или мочить ноги в парке, ты бы принесла гораздо большую пользу несчастным сироткам.       — Оставь Никки в покое, прошу, — Кастор хмурится и кладет на тарелку еще одну порцию баранины. Полли проворно наливает ему вино в опустевший бокал на высокой ножке. — В городе неспокойно, после войны возвращаются бравые молодцы и не могут найти себе применения, вступают в организованные банды, вооруженные и опасные: не так давно мы арестовали пятерых головорезов в еврейской лавке, бедняга еврей весь трясся от ужаса, я так и не понял, что там черт возьми произошло. Как ему удалось уцелеть, тоже ума не приложу.       Вероника чувствует на себе веселый взгляд лорда Кавендиша и, покраснев, поспешно меняет тему разговора:       — Мисс Дженвей, я смотрю, вы совсем не притронулись к угощениям. Вам не пришлась по вкусу лондонская кухня?       — Уж слишком проста и пресновата, — честно отзывается мисс Дженвей, с сомнением поглядывая на тушеную баранину. — Мое воображение рисовало мне настоящий пир, как на иллюстрациях в детских книгах, а выходит, столица питается скромнее плантаторов.       — Что-то по вашему внешнему виду трудно сказать, что вы купались в изобилии блюд, юная леди, — мадам Лестрейндж делает глоток вина и смакует вкус. — Неужели мой сын морил вас голодом на своей "Персефоне"?       — Протестую! Как можно такое предположить...       — И что обычно можно найти на плантаторском столе? — слегка насмешливо интересуется Айрис, вторя мадам Лестрейндж. Кастор бросает на нее предупреждающий взгляд. — Диких фазанов с ананасами?       — Видите ли, Ямайка — это такой огромный котел, в котором смешались традиции совершенно разных наций, — мисс Дженвей отвечает ей сдержанным тоном. — С недавних пор на нашем острове стали появляться даже представители Поднебесной, они вносят свою лепту в разнообразие кухни. Одно из местных блюд состоит из соленой рыбы, тушеной с фруктом ака. Мы так же любим рыбные оладьи с амарантом, джем из зеленых бананов, острую курицу с фасолью. Мясо часто коптят, повторяя способ приготовления, популярный среди рабов...       — Рабов! — подхватывает Ида, морща нос. Последние роды, кажется, отобрали у ее организма все имеющиеся соки и превратили в сушеную селедку. Она подурнела и постарела, но Флавиану по-прежнему все равно. Его дальний предок, Люциус, только посматривает на свою жену и иногда что-то кратко говорит ей на ухо. — Все цивилизованное общество давно говорит о непомерной жестокости владельцев рабов. Само по себе понятие рабства — отвратительно.       Вероника с трудом удерживается от злого намека на то, что Иду так сильно задевает вопрос несчастных рабов потому, что она сама в каком-то смысле находится в одинаковом с ними положении. Филипп ни за что не позволит рожать больше детей, чем Вероника сможет выносить без последствий для организма — он уже говорил, что все это чрезвычайно "индивидуально" — новое слово в ее речи — и что никто не имеет права заставлять женщин производить запасных наследников.       — Позвольте, леди Малфой, поправьте, если я ошибаюсь, — звенящим голосом отзывается мисс Дженвей, — но вы сейчас едите рис, выращенный черными негритянскими руками с грязью под ногтями, потому как на вашей почве он растет крайне неважно, и вдобавок кладете в чай сахар, полученный из тростника, который вырубается теми же самыми рабами и орошен их потом. Вам не претит употребление в пищу продуктов, добытых рабским трудом?       Мадам Лестрейндж хмыкает, Ида же вспыхивает от неприкрытой прямолинейности мисс Дженвей, и Флавиан впервые за весь вечер вспомнивший, что у него есть жена, обращает на гостью неприязненный взор водянисто-голубых глаз:       — И вы собираетесь посещать приемы и искать способы добиться аудиенции его величества? С таким высокомерием вам быстро откажут от всех домов. Здесь, милая мисс Дженвей, не плантация, а светское общество: научитесь понимать, с кем и как вы должны разговаривать.       — Не сердитесь на барышню, господин Малфой, — быстро произносит лорд Кавендиш, опережая уже сдвинувшую брови Алисию. — Мисс Дженвей не привыкла к нашей манерности. Признаться, я понимаю ее как никто другой. Вспомните, мы с вами едва не повздорили на приеме у баронессы Пемброк, когда я только что вернулся с войны и мои волосы еще пахли порохом. Человеку, не вхожему в наш круг или оторванному от него временем и расстоянием, он кажется излишне фальшивым и бессмысленным. Я не говорю о чудесной компании, собравшейся под этой крышей, но будем честны: лицемерия при дворе хватает.       Кастор, что-то разглядывавший на монете, лежащей в его ладони, вдруг ударяет кулаком по столу и восклицает:       — Дьявол! Это Леннокс. Они наконец обнаружили логово приспешника Спенсера. Очень прошу меня извинить, господа, но мне немедленно придется заняться делами...       Господин Снейп тут же поднимается следом и поправляет камзол. Миссис Снейп обеспокоенно смотрит на него снизу вверх, а господин Поттер отчего-то принимается сворачивать и разворачивать свою салфетку, глядя в пустоту перед собой.       — Я с вами, Блэк. Гермиона, ты доставишь Поттера и мальчика домой, когда вечер закончится.       — И я желаю отправиться с вами, — капитан вскакивает с места. Мэри всплескивает руками, пытается схватить его за запястье. — Я ни за что не брошу вас, господа. Мэри, ангел, прости сердечно, но я не останусь в стороне. Кавендиш, вы с нами?       — Безусловно. — Лорд Кавендиш встряхивает головой и незаметным жестом пододвигает к Веронике записочку. Та быстро зажимает ее в ладони, подозревая, что она посвящена Дэвису. — Я не собираюсь пропускать веселье. Признаться, от сидения в кабинетах у меня уже болит спина. Ну, и куда же мы трангрессируем, господа?       Айрис устало отодвигает тарелку и, к всеобщему удивлению, разражается слезами. Мэри принимается ее утешать, присев рядом, и обнимает за плечи. Ида что-то серьезно шепчет мужу, и тот, сделав жест господину Люциусу, небрежно произносит:       — Я думаю, нам предпочтительнее оставить леди в обществе друг друга. Мэри, ваш ужин был превосходен и приятен, на Рождество мы ждем вас с Гилбертом у себя, в Мэноре. Мы думаем запускать фейерверки, чтобы порадовать детей, так что обязательно приезжайте.       Миссис Малфой, дождавшись, пока они исчезнут, тихим, робким голосом интересуется:       — Могу ли я вместе с господином Поттером пройти в детскую и немного поговорить с Альбусом? Я очень хочу расспросить его кое о чем.       Айрис начинает рыдать еще сильнее, громко всхлипывая и сердито оттирая слезы платком, протянутым Вероникой. Первые месяцы беременности она всегда особенно чувствительна, так что плачет несколько раз в день, даже если ничего особенного не происходит. Вчера, впрочем, они повздорили с мисс Вейн, потому что Айрис нарушила обещание не вмешиваться в воспитание Адриана, и к ее удивлению и гневу Кастор твердо занял сторону воспитательницы. Вероника только слышала из своего будуара, как они разговаривали на повышенных тонах, а после Кастор ушел в свой кабинет и не стесняясь слуг разъяренно хлопнул дверью.       Филипп много раз рассказывал ей, чем занимаются женщины в двадцать первом столетии, и Вероника, глядя на Айрис, все чаще задумывается о том, стоило ли Айрис рожать Майю после Эридана и заводить еще одного ребенка. Наследник у брата появился, на этом можно было и остановиться, вернуться к балам, охоте, матчам по плюй-камням, приемам и заботам о сиротах, — словом, к тому, что Айрис любит всем сердцем. Невозможно быть добродетельной матерью и блестящей светской леди одновременно, слишком уж много усилий и внимания требуют оба занятия.       — Ну, ну, дорогая, успокойся, тебе вредно волноваться, — Мэри осторожно поглаживает ее по голове. — Ты ведь знаешь, мужчины совершенно иначе устроены, у них на уме сперва приключения, дуэли, войны, карьера и, разумеется, пылкие ухаживания, а когда те становятся обыденными, то воспринимаются не такими уж и важными. Гилберт убедил меня оставить лишь больницу, и я уступила, потому что чувствую, что сил моих не хватает управляться со всем. Уж слишком многое я хотела успеть, всем помочь, в итоге ужасно сплю, детишкам сказки не читаю — буквы перед глазами скачут. Но мы женщины, Айрис, нет у нас столько сил и энергии, как у мужчин, особенно после родов.       — Я пытаюсь... Пытаюсь... — Айрис делает глубокий вдох, губы ее мелко дрожат. — Кастор ведь полюбил меня за мою жизнерадостность, мой огонь, живость, а я превращаюсь в степенную матушку, вот, пожалуйста, снова тяжела. Ах, душечки, вы бы знали, как он смотрел на юную баронессу Сеймур! Она так же грациозна теперь, как я когда-то была. Ужасно, ужасно, что нельзя быть одновременно матерью, женой и подругой, как богини Олимпа.       — Полно, сестра, Кастор верен тебе и будет верен всегда, — произносит Вероника укоризненно и подходит поближе к камину, чтобы быстро прочитать записку лорда Кавендиша.       "Дэвис согласен на место секретаря при военном департаменте в Бомбее. Поговорите с мисс Принц. Жилье и жалование обещают достойное, урегулирование возможных вопросов и сложностей возьмут на себя".       — И потом они же все наперебой удивляются и сочувствуют, что ты еще не замужем, — многозначительно замечает мисс Дженвей громким шепотом, приблизившись к Веронике. — В чем радость брака, если он так или иначе превращается из пылкости в тягость и вынужденное сосуществование, не понимаю. У нас на Ямайке брак совсем не обязателен, женщина, унаследовавшая или купившая плантацию, может сама ей управлять, лишь взяв поверенного.       — Вы не находите в этом некоторый привкус одиночества? — Вероника задумчиво кидает записку в огонь. Маргарет, наверное, не согласится на такие условия: она боится уезжать далеко от Лондона, не то что в Индию. — Я наблюдательна и представляю, что брак — вещь достаточно сложная, но если любишь, то трудности не выглядят такими уж непреодолимыми.       Вечер у леди Розье заканчивается только около полуночи. Вернувшись домой, Вероника замечает полоску тусклого желтоватого света из-под двери кабинета брата, направляясь в свою комнату, расположенную в самом конце южного крыла особняка.       — Можно войти? — она тихо стучится, прислушиваясь.       — Никки, ты? Входи, пожалуйста.       Кастор сидит в кресле, вороша угли в камине. Камзола на нем нет, воротник рубашки распахнут, сапоги валяются на ковре, возле свернувшейся клубочком легавой. На лбу у Кастора глубокая царапина, левое предплечье перевязано, иссиня-черные волосы спутаны.       Вероника с тревогой произносит:       — Боже мой, ты ранен!       — Пустяки. Кавендиш показал себя молодцом, не стушевался. Его тоже зацепило немного, но Снейп быстро остановил кровотечение как обычно с саркастическим замечанием о том, что неумение думать часто заканчивается смертью.       — Вы его поймали? Целителя?       — По-моему, ты чересчур много знаешь, — ворчливо отзывается Кастор. Вероника вынимает палочку и проводит по царапине, используя заживляющее заклинание. — Но теперь марионетка Спенсера у нас в руках. К сожалению, без жертв не обошлось: один агент времени погиб до того как мы прибыли, двое мракоборцев тяжело ранены, они сейчас в Мунго. Если бы не Гилберт с Кавендишем, нам бы пришлось гораздо хуже... Айрис у себя?       — Да. Я помогла ей раздеться и лечь, горничная уже ушла к себе, мы не стали ее тревожить, — Вероника нежно приглаживает волосы брата и тихо говорит: — Кастор, Айрис так рыдала там, у Мэри, она переживает, что ты ее разлюбишь, что она располнеет снова, и что у тебя баронесса Сеймур в мыслях.       — Кто?       — Белокурая девушка в изумрудном платье с узором из бантов и розой в волосах — вас представляли на прошлом балу у герцогини Саффолк.       — А, эта баронесса Сеймур, — тянет Кастор озадаченно. — На кой черт она мне может понадобиться? И по какой причине я о ней думаю?       — Мне неведомо, — Вероника вздыхает, на мгновение вспомнив о существовании мисс Спенсер. — Но ты разубеди Айрис, будь добр. Нехорошо, что она так волнуется, будучи в положении, это ведь на малыше отразится, не приведи господь.       Кастор прислоняет кочергу к решетке остывающего камина и вдруг сверкает глазами:       — Я все решил, Никки, все решил окончательно. Как только мисс Вейн научит Адриана вести себя как подобает джентльмену и контролировать свою магию, я отправлю его в Дурмстранг. Все Мраксы учились там — следовательно, в школе прекрасно знают, что мальчик из себя представляет. Я не говорил Айрис, но скажу только тебе: я не чувствую больше привязанности к Адриану, она и так была не слишком сильна из-за... некоторых причин, но теперь все только ухудшилось. Возможно, я совершаю ошибку, но черт побери! Вся его ярость, неприятие, попытки навредить тебе, брату и сестре, собственной матери, няне не вызывают у меня желания его понять, только отправить как можно дальше отсюда. Он умнее, чем кажется, и он меня ненавидит, я хорошо это знаю, Никки. Когда он вернется из Дурмстранга, я не позволю ему жить здесь, на Гриммо. Я дам сколько угодно денег, чтобы он отправился восвояси.       Вероника огорченно опускает плечи.       — Айрис тебя не простит.       — Айрис — моя жена, и полагаю, есть моменты, когда сложные решения обязан принимать мужчина, — нетерпимо возражает Кастор. — У вас, женщин, порой нет способности видеть ситуацию холодным рассудком, вы умеете прощать и любить даже самых отъявленных негодяев. Но я не желаю рисковать своей семьей, а что до остального — я по-прежнему верен Айрис, люблю ее такой, какая она есть — она всегда была взбалмошной, противоречивой, капризной, но за всем этим я вижу и ее доброе сердце, и ее привязанность ко мне. Но я — глава семьи, Никки, и я несу за нее ответственность. Вы все многого не понимаете, например того, что Роули — глава больницы Мунго — начал незаметно поднимать голову, используя свою власть, в то время как влияние мадам Лестрейндж на короля постепенно снижается. Его величество уже немолод, любовные развлечения не волнуют его так сильно, как прежде, а вот политика, как внешняя, так и внутренняя, занимает чрезвычайно. Разумеется, мадам Лестрейндж — невероятно близкий ему человек, но с окончанием войны он начал опираться на разных министров, и среди них не все — сторонники мадам. Лодка понемногу начинает раскачиваться, Никки, а значит, нам следует быть осторожнее. Но знаешь, что я все забываю тебе сказать? Я горячо одобряю твой поступок: мисс Вейн — настоящее спасение, и она появилась в нашем доме исключительно благодаря тебе.       Закрыв за собой дверь спальни, Вероника тихонечко проходит в темноте по ковру, открывает потайную дверцу шкафа, гладит шелковую ткань платья, созданного для предстоящего венского бала, и зарывается лицом в мягкие фиалковые складки.

Филипп

      Тетя Джинни бережно берет на руки хнычущего Джошуа и, укачивая, с любопытством разглядывает. Малыш сразу перестает морщиться, только смешно сучит ножками.       — И ничем от современных детей не отличается: такое же смешное личико и носик. Бедняжка, сердечко у тебя слабое, да? Ничего, ничего, мы тебя оберегать будем... Он смесь кушает?       — Да. Я куплю и привезу вам сразу небольшой запас, — Филипп смотрит на тетю Джинни с благодарностью. — Кажется, вы ему понравились: лежит и сопит. У нас на руках он частенько плачет.       Тетя Джинни снисходительно хмыкает.       — И почему же я не удивлена? Положим, у тебя еще никакого опыта в отношении младенцев не имеется... Но я понимаю: в больницах сложно проявлять участие к каждому пациенту, а дети прекрасно чувствуют равнодушное отношение к себе. Бейл уже запросил разрешение на оформление усыновления? Я все необходимые документы отвезла в социальную службу, но больница же должна предоставить какую-то выписку...       Филипп утвердительно кивает.       — Верно. Честно говоря, я не сильно углублялся во все аспекты процесса усыновления, но процедура крайне сложная и долгая. Джошуа предстоит операция в полгода, сейчас ему требуется забота и специальный уход.       — А я как назло ввязалась в спортивное комментаторство! — тетя Джинни закатывает глаза. — Что же, мы со всем справимся, не бросать же маленького на произвол судьбы. Только я тебя очень прошу, милый, не стоит спасать младенцев из прошлого десятками, у меня на всех не хватит сил... Какой-то нездоровый у тебя вид. Что случилось?       — Ничего. Я второй день дежурю ночью и от души ненавижу ночные смены, я после часа ночи гораздо хуже соображаю, — мрачно признается Филипп, проводя ладонью по лицу. — Кроме дежурства приходится и ассистировать при несчастных случаях, вчера около трех утра привезли девочку с внутренним кровотечением, оперировали два часа.       Отчасти он говорит правду, но на самом деле его больше волнует та нелепая ситуация, что произошла недавно в библиотеке дома на Гриммо. Как он мог забыть удалить фотографию мисс Спенсер из телефона? Бестолочь! Остолоп!       Эта глупая промашка мучит Филиппа изнутри. Вероника, конечно, ничего дурного ему не сказала, не упрекла, но в ее глазах он прочел все сомнения и охватившую ее печаль. Бог знает, что она подумает теперь о нем, хотя она и заверила его, что нисколько не сомневается в его исключительно добрых, дружеских намерениях в отношении мисс Спенсер.       Лео тоже подливает масло в огонь его терзаний, выслушав всю историю от начала до конца:       — Да, дружище, влип ты основательно. Женщины, хоть внешне и ангелы, такие моменты запоминают особенно хорошо, если проживешь долго, то поверь, на смертном одре тебе эту фотографию обязательно припомнят.       Филипп с отчаянием запускает пальцы в волосы и взъерошивает их. Шепотом, чтобы не услышали другие ординаторы, он стонет:       — Благодарю за поддержку!       Лео внимательно смотрит на него несколько секунд, потом садится напротив него и мягко увещевает:       — Брось, она же не перестанет любить тебя из-за дурацкой фотографии. Но оплошал ты здорово, братец, больше постарайся таких промахов не совершать, говори, что мисс Спенсер — совершенно невыносима, и самое главное, срочно подумай о том, как загладить свою вину. Есть какие-нибудь идеи?       Филипп бросает на него взгляд исподлобья:       — Мы идем на венский бал, на настоящий венский бал в середине девятнадцатого века.       Лео покачивает головой из стороны в сторону, взвешивая услышанное, потом заявляет:       — Что же, за исторический венский бал тебя, возможно, быстрее простят. А я... Я купил кольцо, завтра покажу. Хочу сделать Люси предложение — в конце концов, мы ведь ничего не теряем, верно? Скажи-ка мне честно: приятно быть женихом?       — Приятно предвкушение каждой встречи, волнение, когда видишь ее вновь после разлуки — но ведь у вас с Люси совершенно другие отношения, так что я не могу сказать наверняка, что изменится для вас после помолвки.       Лео настороженно хмурится. Светлые волосы его растрепаны после очередного дежурства, под глазами — такие же темные круги, как и у Филиппа.       — Ты сейчас так ненавязчиво намекаешь, что мы с Люси ведем неправедную жизнь? Брось, Фил, нет ничего лучше после тяжелого рабочего дня, чем прийти домой, поужинать и увлечь в постель прекрасную женщину. Как ты существуешь без этого целых семь лет? Я бы спятил, правда. Мы, мужчины, устроены достаточно просто: из базовых потребностей нам нужны сон, еда и секс. Ты просто некий высший организм, который умеет каким-то образом усмирять в себе зов плоти.       — Послушай, Лео, но я же тебя не осуждаю.       — Словесно — нет, но у тебя и на лице все прекрасно читается. Прости, друг, но я — продукт двадцать первого века, я не способен годами встречаться до свадьбы в парках и держаться за ручки. Да и Люси взбунтуется. Мы — дети грешного столетия, результат сексуальной революции... Как там дела у малыша Джошуа?       Филипп не успевает ответить. Прибежавшая медсестра сбивчиво просит их немедленно пройти в хирургическое отделение: скорая только что привезла пятилетнего ребенка, вылившего себе в глаз средство для чистки унитазов, и его маленькую сестру, проглотившую батарейку.       — А родители, наверное, ужинают где-нибудь в Сохо после приятного вечера в Ковент-Гарден. Свалят все на няню, и прощай, свобода и репутация, — ядовито выплевывает в воздух Лео, ускоряя шаг.       Филипп сосредоченно думает о том, что надо срочно вызывать доктора Джайлза, потому что у него нет опыта извлечения инородного тела с помощью эндоскопа. Но когда они оказываются в палате, выясняется, что по показаниям няни батарейка находится в желудке ребенка уже больше часа, а доктор Джайлз ворчит в трубку, что прибудет только через полчаса.       — Я бы на вашем месте все же попробовала, доктор, — Джулия натягивает новые перчатки. — Ничего сложного здесь нет, я вам подскажу, если понадобится. У вас ведь были практические занятия по эндоскопии? Доктор Гримлок всегда настаивает на получении опыта в этой сфере.       Филипп судорожно выдыхает. Эндоскопия никогда не давалась ему особенно хорошо, но сейчас действительно не время для колебаний.       — Я введу наркоз, а вы пока проверьте пульс, — мягко напоминает Джулия, уловив его секундное замешательство. — Ну что, милая, сейчас добрый доктор вытащит из тебя гадкую батарейку, и глазом моргнуть не успеешь. Зачем же ты ее съела, милая?       — В рекламе говорят, что батарейки помогают подзарядить энергию, — испуганно отвечает девочка. — А я к вечеру ужасно устаю.       Цилиндрическую батарейку, уже начавшую окисляться, Филипп извлекает спустя пятнадцать минут, действуя как можно более осторожно и точно. Теперь маленькой пациентке ничего не угрожает, так что можно переводить ее в общую палату, где медсестра уже выполнит все необходимые последующие процедуры.       — Отлично справились, доктор Принц, — Джулия одобрительно похлопывает его по плечу и взмокшей спине. — Я обязательно расскажу доктору Джайлзу. Он не приедет — я сообщила, что мы уже не нуждаемся в его помощи. Идите, отдыхайте, надеюсь, других происшествий сегодня не случится.       Филипп послушно ложится на узкую койку в ординаторской, кое-как накидывает старенький плед и кладет пейджер возле уха. На экране высвечивается время: половина первого ночи. Лео все еще не возвращается, значит, ожог глаза гораздо серьезнее, чем он предполагал. Погружаясь в дремоту, Филипп думает о том, как отреагируют родители детей, когда приедут в больницу, и насколько сильно виновата сама няня — да, конечно, виновата. Казалось бы — ушла на несколько минут, чтобы вынуть печенье из духовки, и даже не предположила, что дети найдут себе развлечение за такой крошечный промежуток времени. Маленькая оплошность — и пожалуйста, ужасные, непоправимые последствия.       Бейл звонит ему следующим утром, в выходной день, когда Филипп, в благодушном настроении усевшись завтракать, мысленно составляет следующую главу проекта. Анна идет по пути выздоровления, и он фиксирует каждое небольшое изменение в ее состоянии.       — Я, к сожалению, должен быть на совещании через два часа, — гудит Бейл в трубку. — Ты случайно не свободен сейчас? Нужно отвезти миссис Малфой на анализы в больницу Ройал Марсден и договориться обо всех процедурах и дате операции. Ты наверняка знаешь, где находится Марсден, и много времени сам визит не отнимет. При любых вопросах вне твоей компетенции сошлись на меня: я разберусь. Справишься? Отлично. Я никому не доверю миссис Малфой кроме тебя.       Филипп бросает взгляд на часы и неторопливо придвигает к себе тарелку с омлетом: Тиа готовит его вкусно, добавляя сыр, шпинат и помидоры черри. У него есть двадцать минут в запасе, чтобы спокойно позавтракать, а завтрак он любит проводить в расслабленном состоянии, собираясь с мыслями для всего остального дня.       — Чай, хозяин, я заварила ягодный, — пищит Тиа, ставя перед ним фарфоровый заварочный чайник и кружку с нарисованным на ней стетоскопом — прошлогодний подарок от Лео.       — Молодец. Садись, позавтракай со мной, — Филипп кивает на стул по правую руку от себя. — Ну, как там дела у других эльфов? Не согласился ли кто доносить на своего хозяина?       Тиа залезает на стул и, высунув язык от усердия, наливает чай в свою чашку с собачками.       — Я уж давно ни с кем не разговаривала. Я шапочку вяжу. Да и некогда, хозяин, за вами только ходи и убирай.       — Что ты выдумываешь, Тиа, я все возвращаю на свои места, — обиженно отзывается Филипп, разрезая омлет на ровные части. — Ну, что ты последний раз за мной убирала?       — Книги полдня на полки возвращала, потом вы забыли зелье в котле и крышкой закрыли — оно стухло, так что от вони глаза слезились, после — ингредиенты вам сбегай купи...       — Довольно, довольно! — Филипп озадаченно потирает переносицу. — Согласен, признаю свою вину. Ни черта не успеваю с этими проектами, дежурствами и лекциями. Честное слово, я был уверен, что избавился от зелья, откуда оно там взялось? И книги... С книгами нехорошо, скверно вышло, нельзя пренебрегать порядком. Прости, Тиа.       Миссис Малфой ждет его в фойе отеля "Дорчестер" с изумительным видом на Гайд-парк. Она очень бледна — вены просвечивают через тонкую кожу — но выглядит храброй и решительной. В своем длинном светло-голубом пальто, с белой сумочкой на золотой цепочке и в голубой шляпке, под которой спрятаны ее потускневшие волосы, она больше напоминает ученицу колледжа, чем взрослую женщину и мать. Драко она не подпускает к себе ни на шаг, и тот временно живет в старом, полузаброшенном особняке Лестрейнджей недалеко от Гросвенор-сквер. Скорпиус же временно перебрался жить на Гриммо, к безумной радости Лили и негодованию Джеймса. Мальчики с недавних пор перестали ладить друг с другом, но Джинни так и не удалось выяснить причину.       — Доброе утро, милый. — Миссис Малфой целует его в щеку, обдав ароматом парфюма с пряными нотками, и виновато произносит: — Доктор Бейл написал мне, что посылает тебя как своего верного помощника. Прости, что оторвала тебя от дел.       — Бросьте, я с удовольствием сопровожу вас. Тем более, мне очень интересно посмотреть, как все устроено в Ройал Марсден. Они же считают себя первой клиникой Великобритании по лечению онкологии.       Филипп помогает миссис Малфой сесть в машину и захлопывает дверцу. Сев на водительское место, он сперва сверяется с картой и только потом, мигнув поворотником, выезжает на полосу.       — Думаешь устроиться в Марсден после окончания обучения? — леди Астория кладет худые ладони поверх сумочки. — Или в Бридж Хоспитал лечат ничем не хуже?       — Бридж Хоспитал — объективно одна из самых современных клиник Лондона, — Филипп сердито смотрит на подрезавшее их серебристое Пежо. — Но Марсден специализируются исключительно на онкологии. У нас же специализация делится на общий, офтальмологический, кардиологический и онкологический профиль, а значит, и бюджет распределяется соответствующе. Как вы себя чувствуете?       — Гораздо легче, наверное, иначе и не объяснишь, — миссис Малфой отворачивается к окну. — Я долгое время терзалась, что стала обузой для Драко, а теперь я счастлива, и мы оба идем своими путями: он — со здоровой, красивой женщиной, я — по дороге надежды. Вы же слышали, что у Мэрилин на прошлой неделе умер муж? Газеты писали, внезапный сердечный приступ. Что же, в шестьдесят такое вполне возможно, как ты считаешь?       — Безусловно.       — Она мне звонила. Мэрилин, я имею в виду.       Филипп так резко тормозит на светофоре, что автомобиль позади них едва не врезается в их задний бампер и яростно сигналит.       — Зачем?       — Извиниться, что так вышло.       — Извиниться?       — Чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что ничего отвратительного в ее желании поговорить со мной не было. Вероятно, она и сама мучается от сложившейся ситуации, так что выбрала самый простой для себя путь, — Астория бесстрастно пожимает плечами. — Как только я выйду из больницы, немедленно начну бракоразводный процесс. Я не разлюбила мужа, что нисколько не упрощает мое положение, но жить с ним я не в силах, Филипп. Я слишком многое отдала, чтобы теперь предавать себя.       Филипп не спрашивает, с кем останется Скорпиус: во-первых, его это не касается, так что вопрос прозвучит бестактно, во-вторых, миссис Малфой ждет длительное восстановление. После трансплантации костного мозга около года и в некоторых случаях дольше требуется лишь для адаптации к новым особенностям организма, пациенту прописывается строгое соблюдение диеты, упражнений, прием огромного количества лекарств, постоянный мониторинг состояния. Иммунитет снижается, следовательно, повышается риск подхватить разные болезни. В случае лейкоза пациент вообще словно получает новую иммунную систему, так что первое время она воспринимает все остальные клетки организма реципиента как чужеродные для себя и начинает агрессивно атаковать их. Сложно представить, что пациент в таком состоянии окажется морально готов к процессу развода.       В Ройал Марсден их уже ожидают: серьезная полноватая медсестра проводит их в палату на третьем этаже, где их приветствует доктор Эбби: крепко сложенный мужчина с проседью в каштановых волосах и короткой реденькой бородкой. Лицо его добродушно, он приветливо улыбается миссис Малфой и жестом приглашает ее присесть в кресло.       — Вы сопровождающий? — он мельком бросает взгляд на Филиппа, открывая папку с документами. — От Бейла?       — Верно, сэр. Я ординатор в онкологическом отделении в Бридж Хоспитал.       — А! Стало быть, будущий коллега... Как вас зовут, молодой человек?       — Филипп Принц.       Доктор Эбби смотрит на него чуть хмурясь, потом, пожевав губами, весело произносит:       — Точно! Это ведь вы провели тампонаду сердца лорду Дорсету, все газеты об этом писали, как же, как же. Хорошее начало, хвалю. Что же, давайте внимательно посмотрим на вашу историю болезни, миссис Малфой.       Доктор Эбби производит приятное впечатление на Филиппа, но, судя по всему, слишком боится рисковать в силу опытности. Осмотрев миссис Малфой со старанием и тщательностью, какие обычно проявляют к состоятельным пациентам, он назначает все необходимые анализы, а после просит Филиппа пройти в соседнюю комнату, процедурную.       Прикрыв за собой дверь, доктор Эбби негромко замечает:       — Я сомневаюсь, что трансплантация даст положительный результат, если мы проведем ее в ближайшее время. Вы ведь сами наверное заметили, что у миссис Малфой все признаки кахексии. Ее организм может не перенести нагрузки после пересадки.       — Впереди еще два месяца, сэр.       — Крайне мало, чтобы помочь организму восполнить силы. Миссис Малфой истощена последствиями лечения лейкоза, это понятно, но в таком состоянии брать ее на трансплантацию — крайне непрофессионально.       Филипп упрямо замечает:       — Если миссис Малфой упустит шанс сейчас, она может никогда его не дождаться. Поверьте мне, я сделаю все возможное, чтобы к моменту трансплантации кахексия практически свелась на нет. Пожалуйста, сэр.       — Мистер Принц...       — Пожалуйста, сэр, дайте ей шанс, не отписывайте от очереди на операцию. У нее маленький сын, муж, который не оказывает больше поддержку, — словом, тяжелые обстоятельства. Я едва уговорил ее согласиться прийти на прием. Вы же не хотите лишить ее надежды? У нее больше ничего не осталось.       Доктор Эбби тяжело вздыхает, с сомнением глядя на Филиппа, но потом говорит:       — Давно я не встречал такого упрямства, молодой человек, и желания помочь ближнему. Вы мне напомнили, зачем мы все здесь находимся, и что порой на одной чаше весов лежит риск, на другой — жизнь. Хорошо, хорошо, пусть пройдет все обследования и начнет подготовку к операции, а вы тем временем займетесь лечением ее истощения — но строго под присмотром Бейла, договорились? Я позвоню ему вечером.       На обратном пути до отеля они оба молчат. Миссис Малфой, видимо, взволнована и утомлена приемом, так что почти сразу же погружается в беспокойную дремоту.       Филипп крепче сжимает руль, думая о словах доктора Эбби относительно истощенного организма леди Астории. Если бы в его распоряжении не было опыта отца и своего собственного в использовании трав и зелий, он был бы склонен с ним согласиться: нет ничего хуже, чем ослабленный пациент перед сложнейшей операцией. Но он не отступится.       — Миссис Малфой, боюсь, вам придется переехать жить в мой дом на ближайшие два месяца, — Филипп паркуется перед отелем и выключает двигатель. — Я подожду вас в кофейне неподалеку. Скажем, часа вам будет достаточно, чтобы собрать вещи?       — Полчаса хватит, милый. — Леди Астория благодарно улыбается. — Спасибо. Я заодно напишу Драко, чтобы он вернулся в Мэнор, там все-таки комфортнее, чем в сыром особняке. Он ведь легко простужается.       Тиа принимает миссис Малфой крайне радостно: ей приятно, что в доме она наконец не останется одна, так что бросается сразу готовить обед. Филипп помогает леди Малфой подняться на второй этаж и расположиться в одной из двух гостевых спален, которые Тиа всегда держит прибранными.       — Пожалуйста, делайте все, что вам вздумается, — произносит он ободряюще. У миссис Малфой в глазах стоят слезы. — Вы ничем, нисколько мне не помешаете. Библиотека, гостиная, столовая в вашем постоянном распоряжении, если почувствуете себя плохо ночью — разбудите, моя комната в самом конце коридора, справа. Я сегодня же начну думать о том, как быстро и правильно восстановить ваш организм. Гедиотис его поддерживал, защищал от последствий химиотерапии, но теперь я думаю смешать его с другими ингредиентами. Располагайтесь. Тиа при необходимости вам во всем поможет, она обожает заботиться о гостях, у меня они очень редкие. Я буду ждать внизу, в столовой, как найдете в себе желание спуститься, приходите.       ...Вероника встречает Филиппа в библиотеке, в том самом бальном платье, которое он заказал в девятнадцатом веке у одной из лучших модисток Вены. Модистка обещала великолепный результат, болтая без умолку на своем ломаном английском, и Филипп доверился ее опыту — оказалось, что совершенно не зря.       Фиалкового цвета пышное платье с нежно-розовыми воздушными рукавами подчеркивает темные волосы и ореховые глаза Вероники, облаком охватывает ее фигуру с тонкой девичьей талией. Розовые бутоны закреплены и спрятаны в простой прическе: гладко зачесанные спереди волосы по моде пятидесятых годов превращаются в замысловатый узор из кос, в которых и нашли свое укрытие цветы. На шее у Вероники переливается ожерелье с одним крупным рубином — наверное, позаимствованное у Айрис.       — Вы самая прелестная, изумительная, восхитительная, — утверждает Филипп, с трепетом взяв смущенную Веронику за руку. — Господь всемогущий, я и представить не смел, что когда-нибудь стану женихом такой чудесной, доброй и чуткой девушки.       — Я ужасно волнуюсь, — сообщает Вероника в свою очередь, проверяя, надежно ли ремешок веера облегает ее запястье. — Вы и сами замечательно смотритесь в... Как он называется? Фрак, я вспомнила.       — Сегодня наш первый бал, так что не беспокойтесь, если что-то не удастся, — Филипп улыбается, но внутри и сам волнуется не меньше ее. — Я выбрал один из частных приемов, где гостей вроде бы много, но, так скажем, не все друг друга знают. Если вам придется по вкусу само торжество, то в следующий раз мы отправимся уже на императорский бал в Хофбурге — на Рождество.       Вена в девятнадцатом веке по уровню торжественности и роскоши затмевала все остальные столицы Европы: в день могли давать до двухсот балов, проходящих в самых разных местах, от дворцов до домиков не самых зажиточных горожан, которые старались не отставать от всеобщего веселья.       — О, Филипп, как грандиозно! — восхищенным шепотом произносит Вероника, с силой сжимая его локоть. Ее волосы пахнут фиалковой водой. — И лица, лица как будто немного другие, не такие чопорные, как английские. А платья! Ткани легче, красочнее, приятнее глазу. И как же хорошо, что гувернантка заставляла меня учить немецкий, а не только французский: я буду вам переводить.       Венский бал традиционно открывается полонезом, знакомым им с юных лет, а потому весьма облегчающим первые напряженные минуты в незнакомом столетии. После следует мазурка, которую они решают пропустить, и во время которой Вероника, с пылающими от возбуждения щеками, посылает Филиппа принести несколько закусок, желая попробовать самые разные угощения.       — Потрясающе вкусно, — замечает она, изящно откусив тарталетку с паштетом и травами. — Боже мой, боже мой, нет, не приносите больше ничего, даже если я попрошу. Я не смогу скользить по паркету, если увлекусь всеми деликатесами.       — Вы? — Филипп приглушенно смеется. — Вы стройнее больше половины дам в зале. Вам не стоит волноваться о фигуре, вы взлетите при дуновении ветерка.       — Попробуйте-ка взлететь в этом платье, — возражает Вероника важно. Глаза ее сияют от счастья. — Далеко не улетите, оно хоть и элегантное, но не такое уж и легкое... Но все же красивее, чем то, что носили в эпоху ампира... Видите, я потихоньку запоминаю историю.       — Вы умница, любимая, — отзывается Филипп, и чувство вины перед ней вновь захватывает его с головой. Сердце сжимается, и в висках почти болезненно стучит кровь. — Вероника, я рискую все испортить, но я не могу держать в себе эти мучительные мысли, что я каким-то образом заставил вас усомниться в моей любви и верности к вам той злосчастной фотографией. Умоляю, если вы сердитесь, если вы потревожены моей глупостью, уверяю вас: нет никакого повода думать обо мне дурно. Я ваш, и только ваш, и навсегда останусь вашим, увлечения мне не свойственны, я ведь скучный однолюб, Никки...       Губы ее перестают улыбаться, выражение глаз становится серьезным и несколько суровым, в них мелькают холодные блики.       — Мне было неприятно, не стану отрицать, — спокойно и честно отвечает Вероника, глядя на него сдержанно. — Неприятна сама мысль, что вы храните у себя портрет чужой женщины, но теперь все в прошлом, и я не сержусь. Я просила господа, чтобы он дал мне терпения и душевных сил не придавать значения таким мелочам — и мне стало легче. Знаете, я думаю, что людям свойственна некоторая сердечная, нематериальная жадность: получив желаемое, они перестают его ценить, принимаются хотеть большего, прошлое достижение уже выглядит не таким значимым, каким казалось совсем недавно. Я напоминаю себе об этом: еще полгода назад я бы отдала что угодно, чтобы вы обратили на меня внимание, поговорили со мной, и я не стану теперь, будучи вашей невестой, устраивать сцены только из-за того, что вы слишком заняты, чтобы помнить о всяких мелочах. Ведь для вас эта фотография ничего не значит, следовательно, она ничего не значит и для меня.       Филипп только благоговейно приникает горячими губами к ее ладони, ничего не отвечая. Сейчас вдруг он явственно, остро ощущает близость ее тела, скрытого под платьем, всю его живость, тепло, гибкость; он впервые чувствует не только духовную связь между ними, но и ту самую плотскую, в которой нет ни намека на низменную пошлость, только обожание.       Вальс увлекает их в середину зала с натертым до блеска паркетом, музыка звенит в ушах, и ноги сами танцуют те фигуры, что они так упорно разучивали в библиотеке. Самое сложное, пожалуй, оказывается для них присутствие других танцующих, и несколько раз им удается избежать столкновения уже в самый последний момент. Вероника беззаботно смеется, но у Филиппа так и не получается разделить ее настроение: когда Беата вернулась к жизни, незримое присутствие Фабиана ощущается еще сильнее, еще осязаемее. Черный замок из его сна в библиотеке вполне может быть его реальным пристанищем: замок, существующий только во снах.       Венский бал оказывает на Веронику огромное впечатление: уставшая, но восторженная, она долго не может успокоиться, вспоминая и вспоминая все моменты прошедшего вечера, когда они перемещаются обратно в особняк на Гриммо.       — Вы подарили мне настоящую сказку, — шепотом произносит Вероника наконец и с присущей ей внутренней страстностью обвивает его шею руками. — Быть рядом с вами, танцевать под эту волшебную музыку, никого не знать, никому кроме вас не улыбаться, не дарить танец, — сущее блаженство. Я вас люблю, люблю!       И она, приподнявшись, пылко приникает губами к его губам, а потом, прервав поцелуй, густо краснеет и прижимается к его груди. Филипп чувствует, как часто бьется ее сердце, и ласково гладит ее по волосам. Господи! Как оторваться от нее? Ведь надо вернуться в дом, одиночество которого теперь немного скрашено только присутствием миссис Малфой, лежать в темноте и мечтать, что когда-нибудь все закончится, и они будут вместе, будут мужем и женой.       ...Пустошь покрыта серебристым инеем и в лунном свете выглядит загадочной и таинственной. Отец шагает неспешно, заложив руки за спину, и слушает сетования Филиппа на все свои неудачи.       — По-моему, тебе нужно просто больше спать, — невозмутимо изрекает отец, подпинывая носком сапога попавшийся под ноги камень. — Ты своим желанием везде успеть пошел в мать, но ты не женщина, Филипп, ты мужчина — на тебе семья будет держаться, от твоего настроения будет зависеть и настроение в доме. Иногда надо выбирать себя, и всегда выбирать семью, будь ты хоть трижды великим врачом, запомни мои слова. Хочешь жертвовать собой ради науки — не женись, а женившись, не жди, что твоя жена станет безропотно принимать все твои ночные дежурства и бесконечные разговоры о пациентах. Грань, сын, довольна зыбкая, и тебе сейчас нужно начинать ее видеть. Если ты не способен вовремя избавиться от фотографии чужой женщины, то что говорить о другом. Мы не имеем права принимать чувства любимых нам людей как должное — вот что я хорошенько уяснил за прошедшие годы. Вероника знает, на что соглашается, отдавая тебе свое сердце, и ты где-то обязан пожертвовать наукой и работой ради нее — иначе рано или поздно все развалится. Понимаешь, о чем я говорю?       Филипп поеживается под ледяным ветерком и с надеждой смотрит на приближающиеся огни деревеньки, предвкушая горячий чай и пироги Констанции.       — Да, отец.       — Альтруизм, Филипп, штука обоюдоострая. Жить с человеком, который всегда пытается в первую очередь помочь другим людям и при этом ждет от тебя бесконечного понимания, непросто.       — Ты сейчас о маме?       — Честно говоря, я и сам запутался. Иногда мне кажется, что она рвется всех спасти из-за того, что так и не испытала материнство во всей его полноте. Иногда — что она такая по своей природе, и никакое материнство бы ее не изменило. Со стороны наверняка выглядит, что у нас все замечательно — поверь, это далеко не так. Твоя мать уж слишком усердно занимается идиотскими тварями, она несколько раз оказывалась в опаснейших ситуациях, но продолжает борьбу. Она часто забывает обо мне, Филипп.       — Погоди, погоди. Вспомни, как ты яростно защищал свое право на уединение в аптеке.       Отец несогласно взмахивает рукой.       — Желание иногда поразмышлять наедине с самим собой в тишине и стремление заниматься всеми остальными кроме своей семьи — не одно и то же, верно?       Филиппу приходится согласиться. Ему и самому начало казаться, что мама чересчур много времени посвящает разработке законов и борьбе за права магических существ, и дело ее действительно благое, но выражение лица отца четко говорит о том, что ему грустно.       — Когда я только сближался с твоей матерью и по большей части вел себя крайне невыносимо, меня непреодолимо восхищало ее яростное желание справедливости, ее упорство в этой борьбе, хоть я и скрывал его за злыми насмешками. Я боялся — она, напротив, шла напролом. Но сейчас мне не хочется борьбы, потому что мы и так боремся постоянно, с чертовыми целителями, Фабианом, болезнями, — со всей этой дьявольской сворой, и дома я мечтаю обрести покой и посидеть у огня рядом с любимой женщиной. Что я получаю в итоге? Мяуканье жмыров. Гермиона возвращается к полуночи и немедленно ложится спать, а я, если не провожу несколько часов во дворце, торчу дома с проклятым Поттером. Альбус, разумеется, несколько скрашивает мое одиночество, и да, предвосхищая твой вопрос, я наконец могу сказать, что самую каплю к нему привязался.       Филипп искоса поглядывает на профиль отца в лунном свете. Удивительно! Он бы никогда раньше не признался ни в чем подобном. И ведь ему нет еще и пятидесяти — следовательно, на старение эмоции никак не спишешь. Неужели он действительно так одинок?       — Благодарю за урок, — произносит Филипп тихо, вдруг осознав, зачем же отец делится с ним настолько сокровенным. Обычно он говорит более сдержанно, не считая нужным затрагивать свои личные отношения с матерью.       Отец останавливается и криво усмехается:       — Надеюсь, ты его усвоишь и никогда не забудешь. Я известный эгоист и не скрываю этого: все, что не касается моей семьи, идет ко всем чертям, однако я полагаю, что так абсолютно правильно. И пожалуйста, не говори ничего матери, хорошо? Договорились. Ну, как там дела у Мраксов? Мы вышли на след Спенсера и получили список тех исторических моментов, которые они собираются изменить. Скажу, что список внушает уважение — и отвращение.       Филипп некоторое время молчит, перебирая в голове события двух прошедших недель. Мисс Спенсер первые два дня после пробуждения матери обрывала ему телефон, так что пришлось поставить его на беззвучный режим: она была в таком страшном смятении, то радовалась, то рыдала, что он всерьез задумался о том, чтобы выписать ей успокоительное. Но к концу первой недели все начало налаживаться, и телефон замолчал.       — Мисс Спенсер сейчас проводит почти все дни с матерью.       — Ты продолжаешь обращаться к ней официально?       — Не желаю сокращать дистанцию.       — А! — Отец понимающе хмыкает. — Жаль, что ты удалил эту дурацкую фотографию. Я бы посмотрел на эту капризную мадемуазель, чтобы понимать, с кем мы имеем дело. Твои дальнейшие действия?       — Беата настаивает, чтобы мы немедленно начали попытки "распечатывания" магии мисс Спенсер. Интересно, что изначально она была категорически против, они с мисс Спенсер едва не поссорились, споря, но потом внезапно переменила свое мнение. Она что-то узнала, но правду не скажет.       Отец мрачно отвечает:       — Скорее всего, она понимает, что Фабиан скоро объявится. Дьявол! С одной стороны — безумные идеи твоей матери, с другой — ты, сражающийся со всеми чертями в одиночку. Я уже говорил, что в Министерстве работают исключительно идиоты?       Филипп отрывисто смеется, выдыхая облачко пара. До дома остается меньше десяти минут, и он дует на замерзшие пальцы.       — Как ваши отношения с дядей Гарри, и как его здоровье? Выглядит он гораздо лучше, я думаю, мандрагора действует на него положительно. Твое чутье тебя не подвело, отец. Чувствительность ног же восстанавливается?       — Постепенно, очень медленно. Экспериментирую с дозировкой, и надо сказать, Поттер терпит мои эксперименты с присущей ему стойкостью. Мальчик же впитывает все как губка, все запоминает с первого раза, голова у него работает отлично, и я даже затрудняюсь сказать, в кого он пошел. По-моему, ему нравится старшая дочка Розье, Ирэн: он все удивлялся, что она такая рассудительная и сдержанная, и совсем не похожа на своих сестер и на Лили. Он сам еще не понимает, одобряет он это или нет, но факт остается фактом: болтал он о девочке три дня подряд.       Филипп хмыкает. Тетя Джинни все-таки зря переживает, что Альбус женится на зельеварении.       — Ирэн ведь около десяти, если я правильно помню?       — Сейчас это весьма критично, конечно. Семь и десять — пропасть. Но если рассматривать подобные отношения в целом, то женщина на несколько лет старше тебя — неплохой расклад.       Филипп стучит сапогами по мокрой брусчатке, стряхивая прилипший песок и гравий с подошвы. Он еще отлично помнит, как Констанция кричала, что сил ее больше нет подметать холл осенью и весной. Он до сих пор избегает разговора о здоровье Джошуа, переживая, как она воспримет правду.       — А что вы собираетесь делать с прихвостнями Спенсера?       Отец толкает дверь в аптеку, пропуская Филиппа в помещение, и медленно снимает плащ. В тусклом полумраке он выглядит старше своего возраста, уставшим от нескончаемых проблем. У Филиппа болезненно сжимается сердце.       — Отец, ты ведь знаешь, что я тебя люблю?       Тот кивает в ответ и кладет руку ему на плечо.       — Не переживай, Филипп. Даже со всеми нашими неприятностями и некоторыми сложностями я счастлив так, как никогда не был счастлив в Хогвартсе и Паучьем тупике. Что касается Спенсера — он пешка, а его помощники — разменные монеты. Мы попытаемся заставить одного из тех, кто находится под стражей у Блэка, показать нам, как пользоваться Выручай-комнатой в Мунго... О! Я слышу голос Гермионы. Идем, идем, ты явно замерз.       ...Другой, молодой и щеголеватый Альбус вешает над огнем старый пузатый чайник и задумчиво потирает подбородок, сквозь который едва заметно прорастает колючая щетина.       — Давай уточним: ты хочешь, чтобы именно я распечатал силу мисс Спенсер? Боишься, что твоя магия каким-нибудь образом свяжется с ее?       — Верно.       — Я не до конца уверен, что мисс Спенсер стоит, как бы это странно ни прозвучало, распечатывать, — Альбус наклоняется и подкидывает в камин толстое полено. — Обретение магии приводит к разным последствиям, да и Беата Мракс, судя по твоим рассказам, — темная лошадка, Филипп. Чем меньше она знает о тебе и твоих планах, тем лучше. Но, возможно, есть и другая сторона: мы не можем не снять печать с мисс Спенсер ради ее же безопасности. Если магия уже начала проявлять себя, скорее всего, она не остановится. Мы также не представляем и последствий для тебя самого: ты практически освоил контроль над своей магией в те моменты, когда злишься или огорчаешься, но соприкосновение с мисс Спенсер вполне может выйти неожиданным. Будь осторожен, если всерьез намерен ее учить.       Филипп садится в потертое кресло и осторожно интересуется:       — Что, если ее обучением займешься ты?       — Нет.       Слово прозвучало так внезапно резко, что этому удивляется и сам Альбус. Сняв чайник с огня, он ставит его на подставку на столе и бросает прихватку на стол.       — Поверь: мой отказ — не прихоть, но необходимость. Объяснить довольно сложно, так что подождем удобного случая. Ты как будто хочешь еще что-то мне рассказать?       Филипп колеблется. Возможно, тот сон про замок был навеян чем-то, не связанным с Фабианом, — и потом, он больше не повторялся. Вчера во сне он снова блуждал по дороге, но в густом, темном лесу, и никакого замка в округе не было.       И он отрицательно качает головой.       Змей, неизменно появляющийся во время их занятий, теперь ведет себя иначе: то ли он делает вид, что подчиняется Филиппу, то ли тот действительно научился управлять им, но... Змей — силен. Как говорит Альбус, он — то проявление тьмы, что находится в сердце любой магической материи, и без тьмы нет света.       Филиппу иногда кажется, что Змей пытается показать ему те возможности, что открыла бы ему магия, рискни он использовать ее во благо себе и другим. Путешествия во времени без маховика, обход всех запретов на трансгрессию — ничто по сравнению с тем, что безмолвно предлагает ему тьма. Поддайся ей, отдай часть контроля над разумом, и она сможет не то что исцелять — управлять людьми так незаметно, что мир бы лег у ног послушным щенком. Не отказывайся от силы, используй ее во благо — как творили святые, описанные в священных текстах.       Возможно, не будь он верующим, Филипп бы и начал постепенно раздумывать о словах Змея. Но человек, с детства оказавшийся и выросший в религиозной среде, больше трех месяцев проживший в монастыре послушником, не помыслит о том, чтобы поставить себя в один ряд со святыми, и осознает четкую грань между ними и собой. Филипп предпочитает считать, что магия избранного поможет ему достичь результатов в медицине таким образом, чтобы ими могли пользоваться все врачи. Начни он один просто исцелять больных, и вся его научная деятельность обернется прахом, будет полезна только для узкого круга пациентов и умрет вместе с ним. Если же ему удастся изучить природу рака и нащупать верное средство его лечения, оно поможет миллионам, станет доступно во многих клиниках мира. Выбор настолько очевиден, что о нем нельзя и рассуждать.       — Я сниму печать с мисс Спенсер, — произносит Альбус задумчиво. — В следующий раз приходите вместе. И напоминаю: чем меньше ты взаимодействуешь с ее матерью, тем безопаснее для всех нас. Мать — это всегда сосуд силы для ее детей, а ты ей — чужой. Чужие быстро и легко становятся врагами.       Беата выглядит как обычно выглядит женщина лет пятидесяти: в темных блестящих волосах, разделенных строгим пробором и уложенных в низкий пучок, заметны редкие нити седины. Чуть желтоватый цвет ее лица напоминает о тех годах, что она провела в магической коме, но в остальном никто бы не догадался, что она родилась в начале семнадцатого столетия.       Они сидят втроем в "Морже", заказав напитки. Флоренс — Филипп наконец примиряется с вынужденностью называть ее по имени — курит, изящно стряхивая пепел прямо в тарелку.       — Альбус отказался вас обучать, — произносит Филипп сдержанно, наблюдая за проворной официанткой, разносящей пиво. — Но он снимет с вас печать, и вы станете полноправным членом магического сообщества. Однако вам понадобится палочка.       — Мы вместе сходим в Косой переулок, — Беата ласково улыбается дочери, но Флоренс не реагирует на ее улыбку. — Я бы все свободные часы проводила вдвоем, но я понимаю, что существует работа... Когда у тебя аукцион, дорогая?       — В пятницу. — Флоренс поднимается и тушит сигарету. — Сейчас вернусь.       Она уходит в сторону дамской комнаты, и Беата, проводив ее сосредоточенным взглядом, поворачивается к Филиппу. Они впервые разговаривают один на один не по телефону, а в реальности.       — Я сразу поняла, что дочь в вас влюблена, она часто говорит о вас таким тоном, каким говорят лишь влюбленные. Полагаю, к ее несчастью, что это не взаимно?       — Я помолвлен.       — И нет ни малейшего шанса, что вы перемените свою привязанность?       — Ни малейшего.       Беата отклоняется на спинку стула. Ее темные глаза беззастенчиво изучают Филиппа, и в них мелькает огорчение.       — Жаль. Ваш союз был бы очарователен и непобедим.       — Как вы думаете, что произойдет, когда ваша дочь обретет свои магические способности? — быстро спрашивает Филипп, наклоняясь к ней через стол. — Как вы считаете, насколько сильно они связаны с братом не физически, но духовно? Ведь они близнецы — или двойняшки, хоть и черты их лиц не совсем похожи.       Беата неопределенно пожимает плечами.       — Сложно сказать. Одно я ощущаю четко: мой сын рано или поздно вернется, силы его сторонников растут, несколько нитей сойдутся в одну. Посмотрите на правительство, Филипп: оно практически заполнено волшебниками, причем совсем не теми, что поддерживают Кингсли. Многим нравилась идея моего сына об отмене Статута, многие были недовольны тем, что магглы считают их за уродов и веками жгут на кострах. Но теперь и настроение магглов сильно изменилось: вы читаете газеты? Многие уверены, что в свете новых открытий о существовании магии и магических существ только правительство, состоящее из волшебников, способно надежно их защитить. Даже если на минуту забыть о Фабиане, не находите ли вы саму идею разумной?       Филипп скрещивает руки на груди, приподнимая брови. Настороженность и недоверие шевелятся внутри его груди, и он пытается запомнить и взвесить каждое слово Беаты.       — Разумным я нахожу баланс, больше ничего. Статут его обеспечивал: магглы не мешали нам существовать, мы в свою очередь ничуть не мешали им. При желании объединить оба мира необходимо прийти к гармоничному сосуществованию, а не к диктаторству одной из сторон.       Флоренс садится рядом с ним и с интересом спрашивает:       — О чем говорите?       — О равенстве положений и о вашем брате. — Филипп снимает со стула кардиган и надевает, застегивая пуговицы. — Сила никогда не является решением, вот простая истина. Простите, мне пора бежать на работу.       Флоренс с подозрением переводит взгляд с него на мать и обратно, потом торопливо произносит:       — Я провожу вас, до больницы идти всего пять минут. Мама, ты подождешь меня, хорошо? Я скоро вернусь, и мы точно успеем в театр.       Филипп идет быстро, выдыхая облачка пара в стылом осеннем вечере. Флоренс, деловито стуча каблуками, не отстает, кутая руки в меховую муфту.       — Объяснитесь, — требовательно произносит она, касаясь его предплечья. — Я ненавижу оставаться в неведении. О чем вы на самом деле говорили с мамой?       Филипп останавливается и оглядывается по сторонам. Прохожие почти не встречаются им, только автомобили проезжают мимо, расплескивая на край тротуара воду из луж. Флоренс, в коротком меховом пальто из серебристой лисы, из-под которого виднеется бордовая юбка платья, смотрит на него вопросительно. Ее маленькая черная шляпка кокетливо сидит на медовых волосах.       — У меня мало времени до начала дежурства, так что буду краток: ваш брат, если вернется, попытается осуществить задуманное. Вы слышали о фабианском социализме? Удивительная игра слов, да. Не удивлюсь, если ваш брат и основал это сообщество.       Губы Флоренс насмешливо кривятся.       — Любой образованный человек знает о фабианстве, Филипп. Кроме того, оно в несколько измененном виде лежит в основе действий Лейбористкой партии. Но что в нем такого уж плохого? Фабианцы считали социализм путем эволюционного развития общества, в обход революций и потрясений. Вы не одобряете этот путь?       Филипп выдыхает, вдруг сжавшись как пружина, и холодно отвечает:       — У вашего брата свои взгляды на эволюционное развитие общества. Он, так скажем, ускоряет его путем привнесения крупиц тоталитаризма и устранения неугодных ему людей. Он убежден, что люди — стадо, которым следует управлять, так что отрицает их право на принятие решений. Он хочет вести их за собой, создав якобы положение, при котором каждый окажется на положенном месте — на том, какое ему укажут. Знайте: я убежден в обратном, я христианин, и я верю в свободу воли и выбора, данную нам господом, и я буду бороться за нее до конца. Вам стоит определиться, Флоренс, на чьей вы стороне, уже сейчас, потому что если вы выберете сторону вашего брата, одним врагом у меня будет больше. Раньше, возможно, я был бы нерешителен, я бы размышлял, что... Не важно, не важно. Но у меня есть за что сражаться, и я буду сражаться, запомните это. Хорошего вечера.       Флоренс остается позади, растерянно приоткрыв губы, и не следует за ним.       Филипп раздраженно ускоряет шаг, засунув руки в карманы пальто и ощущая, как магия внутри него ожидаемо пришла в движение, встревоженная его всплеском чувств.       Надо поговорить с Кингсли, и как можно быстрее. Беата наверняка начнет вести свою личную игру — они изначально и опасались именно этого поворота событий. На ее стороне — оборотни и вампиры, чьи интересы Кингсли старательно поддерживал все прошедшие годы, чтобы не терять с ними связь. Но они не колеблясь подтвердят свою верность Беате, если та попросит их.       Приближаясь к огромному зданию Бридж Хоспитал, Филипп к своему неудовольствию чувствует настойчивую вибрацию телефона в нагрудном кармане.       — Добрый вечер, бабушка, — разом сменив тон, произносит он радостно. Дышать становится легче, и на несколько мгновений тяжелые мысли отступают. — Прости, я, наверное, забыл позвонить сегодня? Прости, прости, одно за другим навалилось... Как у вас дела? Как твои черри?       Дедушка еще работает стоматологом в своем прежнем кабинете недалеко от Чаринг-кросс, а вот бабушка в прошлом году приняла решение уйти на пенсию: выявленный остеохондроз не позволял ей работать так же как раньше, сидя в одном положении, поэтому она передала своих пациентов другому врачу и с облегчением занялась садоводством. Чтобы поддержать ее бурную деятельность, дедушка с помощью Филиппа приобрел симпатичный маленький домик в Шропшире, состоящий из трех комнат и кухоньки, и теперь бабушка уезжает туда в мае, возвращаясь только в сентябре.       — Ты бы хоть Тию послал, — произносит бабушка с безмятежностью человека, ровным счетом ничего не знающего про надвигающийся шторм. — Я уже трижды напоминала, чтобы ты забрал ежевичный джем. Ну для кого я все лето старалась?       — Хорошо, хорошо, завтра обязательно загляну, обещаю, — убеждает ее Филипп, укоряя себя в забывчивости. Он старается звонить бабушке раз в день в свободную минуту, но иногда и минуту сложно найти. — Ты ведь приготовишь пирог?       — Спрашиваешь! Смотри только, жду тебя, милый, не забывай о стариках, — радостно произносит бабушка и вешает трубку.       Убирая телефон, Филипп вдруг натыкается взглядом на горящее ярким электрическим светом окно на втором этаже: уже выучив расположение кабинетов, он знает, что это окно гематологического отделения. Странно: сегодня у них нет дежурства. Слова Лео о новом подозрительном гематологе эхом раздаются в его голове, и Филипп, поежившись от порыва холодного ветра, решительно поднимается по ступеням больничного крыла.