13. Строго на Восток

Сибилла

      Первое, что она слышит, очнувшись, — приглушенный плеск воды. Темно, сыро и холодно, пахнет плесенью, где-то недалеко от головы едва слышно пищат крысы.       Руки связаны и затекли так сильно, что Сибилла стонет от боли, пытаясь повернуться на бок, чтобы осмотреться.       Кто-то шипит на нее на незнакомом языке, и когда глаза наконец привыкают к полумраку трюма, Сибилла обнаруживает себя одной из четырех десятков девушек, брошенных на соломенные тюфяки на полу.       — Да замолчи ты, — прикрикивает на английском с сильным итальянским акцентом одна из девушек на ту, что продолжает что-то быстро говорить, зло уставившись на Сибиллу. — Замолчи, слышишь? Нет, не понимает, черкешенки вообще ни слова не могут выучить на чужом языке, но продаются очень хорошо, их мигом покупают. Только злые они, агрессивные, лучшую жизнь ищут вдали от своих аулов, так за хорошенького мужа глотку перегрызут. Ты осторожнее будь, красавица.       Сибилла мелкими движениями подбирается к стене трюма и кое-как садится, опираясь на спину. Возле низкой двери раздаются шаги, и в помещение заходит мужчина невысокого роста, с черной спутанной бородой, в грязноватой рубахе и штанах, к поясу которых прикреплена сабля.       Крикнув что-то в приоткрытый дверной проем, мужчина садится на корточки и достает короткий нож, сверкнувший в полутьме.       — Я не понимаю, что вы говорите, — спокойно отвечает Сибилла в ответ на его восклицание. — Я плохо говорю по-итальянски.       — Протяни руки и замри, а то порежу, — повторяет он уже на чистом английском. — Дарий сейчас притащит бадью похлебки, но советую много не есть — блевать начнешь, если волна поднимется, а она поднимется, скоро. Ты на рабовладельческом судне "Икар", добро пожаловать в нашу уютную компанию. Мы держим курс к берегам Османской империи, к невольничьим рынкам. Там мы попрощаемся, когда продадим тебя за звонкую монету.       Растирая саднящие запястья, Сибилла с удивлением замечает, что остальные девушки не связаны и спокойно лежат или полусидят на тюфяках, перешептываясь.       При появлении еды они оживляются и с радостью берут протягиваемые им деревянные миски с плохо пахнущей похлебкой. Сибилла, чтобы не выделяться среди других, принимает свою порцию, но, попробовав варево на вкус, с отвращением отставляет в сторону.       Корабль начинает неприятно раскачиваться из стороны в сторону, и от непривычки у нее нестерпимо болит голова, так что она, стиснув зубы, сидит с закрытыми глазами, прислонившись затылком к стене.       Рабовладельческое судно! Да, мадам де Ванцетти знает, как избавиться от неугодной ей жены своего обожаемого господина.       Станет ли Эйвери искать ее? И что с ней случится, если он решит, что ему выгоднее забыть о ее существовании? Непреложный обет наверняка действует для них обоих как для супругов — следовательно, если ее продадут и принудят к браку и близости, она умрет — быстро и безболезненно. Что же, не такой уж и плохой вариант в ее ситуации, во всяком случае, не придется мучиться. Но что, если она ошибается, и Непреложный обет направлен только в одну сторону?       — Англичанка? — голос раздается прямо над ухом и больно ударяет в виски.       — Да.       — Случайно, значит, оказалась здесь. Тебя и притащили почти перед самым отплытием, бросили на тюфяк. Я знаю, что англичанок среди невольниц почти не встречается. Не повезло тебе, красавица. Впрочем, за тебя много золота отдадут, в служанках не останешься, паша или бей сделает тебя своей наложницей или даже женой, в роскоши купаться будешь.       — Но я замужем, и я христианка.       — Не имеет значения, красавица. И поменьше болтай об этом, а то отношение к тебе легко изменится — за порченый товар дают поменьше денег, хотя, полагаю, в твоем случае такие подробности не сильно повлияют на окончательную цену. Здесь тебя не обидят — чем целее будешь, тем дороже продадут, так что вздохни и спи, пока можешь. Или захочешь в гарем султана попасть, так Аллаха примешь, нашу религию примешь, а откажешься — полы мыть устроят.       Сибилла приоткрывает глаза, рассматривая девушку: она выглядит не очень юной, голос ее чуть сипит, как у тех, кто излишне пристрастился к сигарам и вину.       — Вас тоже украли?       — Украли? — она недоумевающе приподнимает густые брови. — Нет, нет. Я Эсме, я помощница капитана, Исула. Он выкупил меня несколько лет назад, похищенную своими же друзьями, берберскими пиратами, и сделал своей женой, — теперь я подыскиваю ему товар, зазываю за собой в сказку. Взгляни на этих женщин: почти все они здесь оказались добровольно. Бедняки, особенно те, у которых нет денег, охотно продаются и продают своих детей в рабство, чтобы спасти от голодной смерти. Аллах велик, он не позволяет людям голодать, всех накормит, всех приголубит, а женщину вознесет на ложе из золотой парчи.       Сибилла смотрит на нее скептически, очень недоверчиво и презрительно. Боль в запястьях почти утихает, но голова наливается свинцом, и от начавшейся качки к горлу неотвратимой волной подступает тошнота.       — Я слышала совершенно другое: невольников захватывают во время грабежей и набегов, силой уводят в плен девушек, женщин, детей и взрослых мужчин. Возможно, в ваших словах и есть правда, но в них не должно звучать лживое благородство. Если человек продает себя и своих детей в рабство, значит он или зверь, или опустился до такого уровня отчаяния, что душа его омертвела, и следующий шаг — только смерть.       Эсме задирает рукав платья, обнажая плохо различимые в темноте ожоги и рубцы. Сибилла только сейчас замечает, что волосы ее покрыты платком из тонкой муслиновой ткани.       — Вот что делал со мной мой муж, христианин. Мне было некуда бежать кроме как в рабство, развод церковь никогда бы не позволила осуществить, а продать саму себя я еще могла, хоть и за бесценок. Так я встретила Исула, и он выкупил меня, тогда будучи помощником капитана, не успели мы достичь берегов Османской империи. Он рассказал мне о величии и доброте Аллаха, и я приняла новую, настоящую веру, веру моего сердца. Теперь я приглядываю за девушками, чтобы они не покалечили себя и не сильно горевали, оставляя дом позади. Я утешаю их тем, что рисую в темноте трюма прекрасное будущее.       Сибилла с презрением отзывается:       — Словом, вы сообщница вашего пирата и научились искусству сладкой лжи. Что же говорит ваш Аллах на этот счет? Он поощряет набеги на города, разбой и кражу людей? Обещает вам райские кущи за убийство неверных и насильное обращение их в вашу веру? Если да, то как же находите силы в себе уважать такого бога?       Эсме меняется в лице и прикрикивает на нее:       — Прикуси язык! Никто не смеет так говорить об Аллахе, никто! Ты неразумная гордячка, не понимаешь о чем говоришь, и на тебя найдется управа, если позволишь себе еще раз оскорбить нашего великого бога...       Сибилла передергивает плечами и вновь закрывает глаза, отодвигаясь от Эсме и размышляя о том, как часто люди прикрывают свои низменные поступки и желания волей и велением своих богов. Пожалуй, Эйвери прав, утверждая, что самыми честными, настоящими верующими были древние греки: они искренне подражали своим богам, ведь боги отличались от них лишь бессмертием. Возможно, так правильнее — и проще — для смертных, возможно, это вселяет в человека больше уверенности и чувства собственного достоинства, когда он уподобляется Зевсу или Афродите, чем пытается безуспешно дотянуться до далекого, неприкасаемого, непогрешимого бога. Возможно, это господин Снейп заразил ее своим атеизмом, но в отличие от Вероники, Сибилла никогда не чувствовала в себе склонности к набожности и поиску ответов и поддержки в вере. Когда Вероника горячо молилась на воскресных службах, Сибилла тоскливо вздыхала, прося господа только о скором завершении службы. Эйвери бы сказал: это от того, что у нее душа римлянки или спартанки, и ей гораздо приятнее было бы зажигать лампадки, вознося почести Аполлону или Артемиде.       Сибилла слабо улыбается в пустоту. Только Эйвери способен говорить всякие парадоксальные вещи таким тоном, будто они истинны на фоне прочей лживости общественных убеждений.       Шторм длится невыносимо долго, так долго, что Сибилла, изнуренная качкой, голодом и тошнотой, совершенно теряет ощущение времени. Минуты текут как вечность, одна за другой, непроходящая головная боль сдавливает виски будто золотой лавровый венок. Никто не разносит еду, судно скрипит и стонет, испуганные пленницы кричат, и Эсме, лежа на тюфяке, ласковым голосом успокаивает их, что-то рассказывая на своем языке. В соседнем трюме слышен ропот невольников-мужчин, которые всегда содержатся отдельно, чтобы не навредить пленницам. Только спустя некоторое время, когда гул ветра начинает стихать, Сибилле удается заснуть, подложив руку под голову, и она старается не обращать внимание на затхлый запах соломы и человеческих испражнений, доносящийся из другого конца трюма.       — Поешь, красавица, — Эсме присаживается перед ней, бесцеремонно растолкав. Густое варево в миске пахнет чем-то кислым. — Буря прошла, теперь мы поднимем парус и под попутным ветром пойдем к Измиру. Три дня пути позади. Исул говорит, что опасность была огромная, всевышний Аллах милостиво спас нас, и в честь избавления от гибели Исул позволит своей команде выбрать одну из девушек для любовных утех. Такое иногда случается, чтобы не поднялся бунт. Но ты не бойся, красавица: я взяла с него обещание, что тебя не тронут. Я знаю, кто заплатит за тебя хорошие деньги, и Исул согласился со мной. Мы предложим тебя в гарем Ибрагим-бея, и ты утонешь в восточной роскоши.       Сибилла с трудом заставляет себя проглотить три ложки варева, напоминающего не то жидкую кашу, не то похлебку. От недоедания у нее начинает кружиться голова, и голод пересиливает отвращение. Спустя некоторое время в трюм спускаются трое сбитых, рослых мужчин с короткими бородами, в черных тюрбанах. Осмотрев пленниц, на которых указывает Эсме — самых дорогих она приказывает не трогать — они выбирают худенькую, темноглазую девушку с растрепанной косой ниже лопаток и бесцеремонно волокут ее за собой, рыдающую, наверх.       После непродолжительной тишины сверху доносятся страшные крики несчастной жертвы и громкий смех мужчин. Сибилла невольно закрывает уши ладонями и вжимает голову в плечи, а остальные пленницы рыдают, обнявшись и дрожа от страха. Эсме, бледная, но молчаливая, спокойно лежит на своем тюфяке, поглядывая в потолок.       Сибилла неожиданно для самой себя вскакивает на ноги и, подойдя к ней, с ненавистью бросает:       — Ты и твой Исул будете гореть за это в аду, будьте вы оба прокляты!       Невольницы, глядя на нее исподлобья, жалко жмутся друг к другу. На лицах их, красивых и молодых, лежит печать горести и утраты своей свободы. Никто из них не знает, что ждет впереди.       Ночью Сибилла лежит без сна, мечтая о теплой ванне, вкусной еде, и вспоминает далекую теперь виллу Эйвери. Несмотря на все отвращение, что она испытывала первое время к мужу, маленький особняк почти что сразу полюбился ей: светлый и уютный, он просыпался при солнечном свете и засыпал под лунными лучами. Ей ничего не хотелось особенно изменять в нем, кроме разных мелочей, но они не настолько и важны. Вилла стала ее первым настоящим домом, где она была какой-никакой госпожой, а не сидела на жердочке своей комнатки в особняке Блэков на птичьих правах.       Негодование, захлестнувшее ее тогда, на раскопках, после новостей о помолвке Вероники и Филиппа, о скорой женитьбе Киллиана, стихает, как прошедшая буря. Да, нужно признаться самой себе, что она рассердилась, почти ненавидела их за то, что они счастливы в то время как она оказалась далеко от родины, рядом с человеком, которого не выбирала. Но хотела бы она теперь повернуть все вспять? Выйти замуж за Киллиана? Нет, нет. И в первую очередь потому что разрушила бы его любовь, его иллюзию о том, что, взяв ее в жены, он спасет ее, и она однажды ответит на его чувство.       Эйвери ничего от нее не ждет. И она ничего не ждет от него в ответ. Возможно, отсутствие каких-либо ожиданий на самом деле — хорошо, а ничуть не плохо. Вероника всегда восторженно говорила о Филиппе как о добром, чутком человеке с важной жизненной целью: спасать людей. Только такой — и никакой другой не может взять ее в жены. Или, например, Генри Кавендиш с его благородными устремлениями и ненавистью к войне — еще один великолепный кандидат. Вероника, окажись она на месте Сибиллы, или выпрыгнула бы из окна, или убила бы Эйвери, но она не поддалась бы его игре, потому что не в силах представить себя рядом с подобным мужчиной. Будучи гибкой в светском кругу, она совершенно прямолинейна в своей интимной жизни.       Сибилла же не могла смотреть ни на Филиппа, ни на Киллиана, ни на Кавендиша без привкуса тоскливости во рту — впрочем, последний вызывал наибольшее уважение как человек, нашедший в себе силы после разочарования войной вернуться в лицемерное светское общество и найти внутри него себе применение.       Но Сибилла по своей натуре никогда не была ни влюбчивой, ни романтичной, считая, что когда-нибудь несомненно выйдет замуж за того, кого сочтет близким по духу, надежным спутником, на которого можно без сомнений опереться. Но ей всегда казалось, что это случится когда-нибудь потом, через года, в туманном будущем, когда она ототрет кровь Элизабет от своих нежных ладоней.       ...На рассвете, едва ей удается забыться тревожным сном, на верхней палубе раздаются громкие, взволнованные голоса. Эсме, приподнявшись, прислушивается к командам, которые отдает Исул, строго шикнув на шепчущихся пленниц.       — Пираты. Нас преследует другое пиратское судно, они уже близко, — с оттенком ужаса в голосе произносит Эсме, и платок соскальзывает с ее головы на доски трюма. — О, Аллах, избавь нас от страшной участи, как ты избавил нас от бури!       Сибилла быстро переводит взгляд на слегка подгнившую дверь в трюм и заржавелый засов. Вход в трюмы запирают или охраняют снаружи, но сейчас все мужчины понадобятся на верхней палубе, следовательно, никто их не защитит. Однако, если они закроются сами изнутри, то смогут выиграть время, пока идет сражение. Неизвестно, чего жаждут те, кто их догоняет: украсть чужой товар из-за неудачного набега или насладиться пленницами, или — совместить одно с другим.       — Помогите мне, — произносит она голосом, не терпящим возражений. Господин Снейп всегда учил ее оставаться хладнокровной тогда, когда другие теряют рассудок от паники. — Засов заклинило, я одна его не закрою. Ну, живее!       Эсме и еще одна, стучащая зубами от страха девушка, наконец сдвигают защелку, пока Сибилла всем телом наваливается на дверь, прижимая ее плотнее к покосившейся раме.       Корабли ударяются бортами — и Сибилла от неожиданности падает на пол, больно содрав кожу на ладонях.       Сначала они напряженно вслушиваются в звон шпаг и звуки выстрелов, крики и проклятия, а потом дверь в их трюм вздрагивает.       Двое мужчин, переговариваясь на незнакомом Сибилле языке, явно намереваются прорваться внутрь, и даже Эсме заламывает руки от отчаяния.       Сибилла сосредотачивается, пытаясь запечатать дверь невербальной магией, но без палочки у нее практически нет шансов осуществить задуманное. По ту сторону слышатся возгласы и выстрелы, а потом, после коротких секунд тишины, в дверь громко стучат, и знакомый голос произносит:       — Сибилла! Вы здесь?       — Томас! — никогда еще она не была так рада слышать его. — Я сейчас отопру засов...       Но Эсме вдруг бросается к ней и зло хватает за распущенные, спутанные волосы. Сибилла вскрикивает от боли, пытаясь освободиться, и нелепо размахивает руками в воздухе.       — Думаешь, спасешься сейчас, да нас всех на растерзание бросишь? Нет, не бывать тому, — шипит Эсме ей прямо в ухо. — Исула наверняка убили, а ты, что насмехалась над нашим богом, освободишься? Как бы не так!       — Сибилла, что у вас происходит? — кричит Эйвери с тревогой. — Я попробую выбить дверь!       Господин Снейп всегда говорил: "В сражении все средства хороши. Выбили палочку? Выстрели. Нет пистолета? Ударь". И Сибилла, стиснув зубы, изо всех сил ударяет Эсме локтем. Вскрикнув, та отпускает ее, мгновенно разжав пальцы.       Метнувшись к двери, Сибилла тянет ржавый засов в сторону, упираясь ногами в пол и тяжело дыша от сильного напряжения. Наконец тот поддается, хотя ей кажется, что прошла целая вечность.       — Томас!       Он совсем не похож сейчас на привычного себя, скорее на того, каким он был на раскопках: волосы растрепаны, на лбу — глубокая кровоточащая царапина, плечо окровавлено, рубашка порвана в нескольких местах, и на штанах — капли свежей крови. За пояс у него заткнуты несколько пистолетов.       — Вы ужасно выглядите, — произносит он с усмешкой и быстро оглядывает невольниц и держащуюся за лицо Эсме, воющую от досады.       — Вы тоже.       — Возьмите, — Эйвери вынимает два пистолета и протягивает ей. — Стреляйте без раздумий. Нам необходимо добраться до нашего корабля, и не скажу, что задачка из легких. Магия здесь невозможна, теоретически воды отвечают законам Ватикана, я сомневаюсь, что нам стоит их нарушать. Держитесь позади меня, как можно ближе.       Выйдя из трюма вслед за Эйвери, Сибилла с отвращением, путаясь в юбках и пачкая их кровью, переступает через корчащиеся тела тех пиратов, что пытались попасть внутрь — видимо, их-то и застрелил Томас.       В хаосе сражения невозможно понять, кто на чьей стороне. Палуба, скользкая от воды и крови, заполнена убивающими друг друга пиратами: те, кто победит, получат и корабль, и невольниц.       Сибилла проходит мимо Исула, лежащего с распоротым животом, рядом с ним валяется его изогнутая сабля. Эйвери, использовав два пистолета, чтобы расчистить им путь, теперь выхватывает шпагу. Сибилла же, выдохнув, стреляет в одного из пиратов, повернувшихся к ним с мушкетом наперевес.       — Нам осталось буквально несколько шагов до борта, — кричит Эйвери через плечо. — Вы возьметесь за веревку, я подтолкну вас: на той стороне вас сразу же поймает мой человек. Я прыгну следом, не беспокойтесь.       Сибилла сосредотачивается на дыхании. Знать о таких сражениях из рассказов их участников и оказаться в самой гуще событий — два совершенно разных впечатления. Вдох. Выдох. Шаг, еще один, маленький. Мачты мрачно нависают над ней, другой корабль, больше и наверняка быстроходнее, покачивается совсем близко с поднятыми парусами.       Эйвери, всадив кинжал в живот одного из пиратов и оттолкнув того в сторону, неожиданно стонет, упав на колени, и Сибилла с ужасом смотрит на пятно крови, стремительно увеличивающееся на его штанах, какие носят моряки: более свободных, не облегающих тело так плотно как кюлоты.       — Ты не уйдешь отсюда, — голос Эсме заставляет Сибиллу обернуться. Эсме поднимает дрожащую руку с пистолетом, целясь Эйвери в голову, и палец ее дрожит, почти касаясь курка.       Сибилла ни тогда, ни потом не может вспомнить свой выстрел — но Эсме падает как подкошенная, получив пулю прямо в грудь. Господин Снейп сотню раз говорил: колебание — смерть.       ...Эйвери приходит в себя, когда Сибилла неторопливо разбирает сундук со своими вещами в их небольшой, но светлой каюте. Внутри лежат платья, белье, завернутые в ткань куски марсельского мыла, масло для волос, бумага для рисования, карандаши и пастель, мешочек с гребнями, лентами и шпильками. Слава богу, теперь ей есть во что переодеться из пропахшего по́том и подгнившей соломой платья.       — Я ведь предупреждал: вам нельзя было использовать магию.       Сибилла достает голубое платье и невозмутимо встряхивает его, потом тянется за белоснежной нижней сорочкой.       — Пуля застряла в кости: вы бы быстро умерли от потери крови. А если бы остались живы, то умерли бы позже от заражения. Плечо я также вылечила, а вот вашу мужественную царапину на лбу нарочно оставила заживать, чтобы вам было чем гордиться.       Эйвери несколько секунд внимательно рассматривает ее.       — Вы знаете, что тогда, на раскопках, я разыграл вас своим обмороком от ранения? Кинжал в самом деле был отравлен, но я легко бы справился с ним самостоятельно. Я очень хотел посмотреть, на что же вы способны.       Сибилла шумно захлопывает сундук и выпрямляется, поворачиваясь к мужу.       — Вы удовлетворены увиденным?       — Пожалуй.       — Прекрасно.       Эйвери криво улыбается.       — Я знал, что вы рассердитесь. Но отчего-то мне захотелось вам признаться. Не понимаю, отчего.       — Ваша слабость от потери крови делает вас сентиментальным, — язвительно отзывается Сибилла, поджав губы. — А горничные на этом корабле имеются? Я хочу хоть каким-то образом помыться — немедленно. И мне нужна помощь — нет, не ваша. Вам следует лежать и спать — по крайней мере, сегодня. Я желаю смыть с себя всю гадость прошедших дней, вдоволь наесться и уже после прийти к вам с вопросами, у меня их несколько.       Эйвери хмурится, обдумывая ее слова, пальцы его то сжимают, то разжимают край одеяла.       — Горничную я не смог уговорить отправиться со мной вслед за вами. Сундук она собрала добросовестно, в этом вы уже убедились, но заставить ее ступить на пиратский корабль я не смог. Вот что: мне причитается некая доля от захвата корабля, подите вниз, в трюм, и выберите себе служанку из числа невольниц. Только будьте осторожны, пожалуйста, пиратам нельзя доверять. Снаружи стоит мой человек, Марко, попросите его сопроводить вас. И не обольщайтесь: оставаться чистой на корабле — сложная задачка, дорогая. Придется потерпеть до османской земли, там я познакомлю вас с хамамом.       Приглядевшись к невольницам, Сибилла присматривает себе девочку лет десяти, которая знает на английском лишь несколько слов. Протянув ей яблоко, она произносит:       — Я тебя угощаю, а ты мне помогаешь, хорошо?       И жестами показывает, что требуется выполнить.       Девочка часто кивает, не сводя темных, блестящих глаз с фрукта. Она совсем худенькая, тоненькая, но в то же время ладная, довольно высокая для свого возраста.       — Моя — служить, госпожа-джан, — говорит она наконец и прижимает руки к груди в области сердца.       — Черкешенка, — бесстрастно поясняет Марко за спиной Сибиллы, — хитрющие, вороватые, ужасно изворотливые люди. Вы бы кого другого выбрали, синьора. Стащит драгоценности — глазом не моргнет.       Сибилла оставляет его высокомерное замечание без ответа. Любой народ, хоть имеет некие общие черты между собой, все же принадлежит к человеческой расе, а значит, большинство представителей его — люди, а не какие-то особи разных видов. Человечность, доброта, сострадание не имеют национальности, как не имеют их и злоба, ненависть, предательство.       Марко удается раздобыть целых два кувшина теплой воды и поцарапанный медный таз. Сибилла, спрятавшись за старой ширмой, с помощью чрезвычайно усердной Фирузе и куска марсельского мыла приводит в порядок тело, расчесывает и ополаскивает волосы.       — Дикарочку, значит, выбрали, — Эйвери усмехается, когда Фирузе, нюхая яблоко, прячется за ширму, на свой матрасик, чтобы полакомиться подарком. — Неплохое решение. Добром за добро отплатит, это они умеют, если Марко говорил вам обратное, не верьте. Смышленая девочка, по лицу вижу, вам только выучить ее языку придется да женским премудростям вроде затягивания корсета. Садитесь возле меня: обед сейчас принесут в каюту, я и за это заплатил. Король Неаполя прислал мне хорошенькую сумму за обещание вернуться на раскопки, что умножило наше и так неплохое состояние. Сядьте же рядом со мной, дорогая, дайте на вас взглянуть. Я уже говорил вам, насколько поражен вашей храбростью в сражении?       Сибилла укоризненно склоняет голову набок.       — Вы недавно признались, что безжалостно разыграли меня, а теперь пытаетесь загладить свою вину комплиментами? Я к ним абсолютно равнодушна.       — О да, вы крепкий орешек, — Эйвери слабо улыбается. — Впрочем, я по-прежнему ни о чем не жалею. Я помчался за вами на всех парусах — так не достоин ли я прощения? Скажите: вы же сомневались, что я брошусь за вами вслед?       — Отчасти. Я не знаю вас настоящего, как и вы — настоящую меня.       Взгляд его становится серьезным.       — Полагаю, нам лучше постепенно исправить сложившуюся ситуацию. Я говорю так не из-за сентиментальности, а из соображений безопасности. Восток — дело тонкое, как говорится, чем больше между нами взаимопонимания, тем выше наши шансы вернуться в Неаполь невредимыми. Через три дня мы достигнем берегов Османской империи — всегда думайте, прежде чем говорить, а лучше — почтительно молчите. Турки не терпят дерзостей от женщин.       Сибилла поднимается, подходит к окну и опирается руками о подоконник. Сквозь мутноватое стекло, на сколько хватает глаз, видно простирающееся до самого горизонта бирюзовое море. Волны, ударяясь о борт, окатывают его белой пеной.       — Что вы сделали с мадам де Ванцетти?       — Ничего — к сожалению. Вилла была пуста: ни записки, ни вещей. Когда я спрыгнул с лошади и ворвался внутрь, стояла жуткая тишина, лакей спал — нас ждали поздно, после спектакля. Я немедленно разбудил слуг, велел живо складывать вещи, потом бросился в порт, разыскал подходящий корабль — не спрашивайте, каким образом — и уже на рассвете мы отправились за вами на одном из лучших кораблей.       Сибилла оборачивается и недоверчиво приподнимает брови.       — Спрыгнули с лошади? Вы так торопились меня вернуть, что мчались верхом в темноте по нашей извилистой дороге?       — Верно, дорогая. Я слишком хорошо знаю, что случается с женщинами, попавшими на корабль невольницами. Вы — моя жена, и я несу за вас ответственность, не забывайте.       Эйвери откидывает одеяло и, нетвердыми шагами приблизившись к Сибилле, привлекает ее к себе, положив руку на талию.       — Признайтесь: вы думали обо мне?       — Скорее, о вашей способности говорить парадоксами и ставить ценности древних цивилизаций выше нынешних. Странным образом это меня увлекает. Если вы спрашиваете, думала ли я о вас как о мужчине — спешу вас огорчить.       Эйвери качает головой.       — Я же плохо спал все ночи, напротив, думая о вас как о женщине, которую не устаешь желать. Удивительно, но с тех пор как вы стали делить со мной постель, я постоянно нуждаюсь в близости вашего тела. Я хочу ощущать, что вы лежите рядом со мной, в темноте, и не только потому, что хочу вами обладать...       Он резко обрывает сам себя и, наклонившись к Сибилле, целует. И вопреки сопротивлению разума, ее тело отзывается сладкой дрожью предвкушения наслаждения, которое сулит этот собственнический поцелуй.

Филипп

      Вероника с сомнением разглядывает лежащие перед ней черные шаровары для верховой езды, голубую рубашку и белый жакет.       — И вы не находите подобный образ неприличным? — с сомнением произносит она, приподняв брови.       — Боюсь, это наиболее скромный образ, который я могу предложить вам на данный момент, — Филипп беспомощно разводит руками. — Я сперва забылся, хотел предложить вам бриджи, но...       Но вспомнил, ужасно краснея, что Вероника совершенно незнакома с современным в двадцать первом веке нижним бельем, а без него надеть бриджи на голое тело невозможно. То, что без всякого стеснения выставляют напоказ в витринах магазинов на Хай-стрит, могло бы привести к расторжению их помолвки или обиде, осмелься он сейчас объяснить ей, как носить такие вещицы. Пожалуй, проще и безопаснее оставить этот вопрос до свадьбы или... Или попросить мать поговорить об этом, да. Женщина гораздо понятнее донесет правильную мысль другой женщине, хотя... Как он скажет об этом матери? Боже, как сложно!       — Но?.. — переспрашивает Вероника с любопытством.       — Вы... Я попрошу матушку поговорить с вами, — произносит Филипп извиняющимся тоном, смутившись как подросток. — Видите ли, в двадцать первом столетии женщины одеваются абсолютно иначе, не только касательно верхней одежды... Я...       — Вы как мужчина деликатно хотите обойти эту тему, — Вероника понимающе улыбается. — Что же, я попробую примерить то, что вы мне принесли. Рано или поздно мы станем мужем и женой, и тогда между нами не будет никакой неловкости, правда?       Филипп утвердительно кивает. Вероника, взяв одежду с кушетки, уходит в свой будуар и возвращается только через двадцать минут, блестя глазами. Какая же она непривычно тоненькая и хрупкая в этом милом наряде, без облака юбки и рукавов.       — Вам нравится? — тихо спрашивает Вероника, подойдя совсем близко, и Филипп вместо ответа целует ее податливые губы.       Они снова перемещаются в будущее, практически в самый конец девятнадцатого века, в одну из частных конюшен, которую Филипп нашел после долгих поисков. Владельцы ее, потомственные бароны, разводят, продают и выезжают лошадей и за умеренную плату предлагают своего рода "попробовать лошадь в деле", совершив верховую прогулку.       Конюх выводит им двух молодых кобыл, лет шести или семи, гнедую и серую в яблоках, и подводит к небольшому возвышению, созданному, очевидно, специально для дам.       — Возьмите серую, барышня, — конюх жестом приглашает Веронику подняться по каменной лестнице. — Смирная, не пугливая, но бежит хорошо. А вы, молодой человек, гнедую берите, играется, но не укусит, вы только построже будьте. Хлыст сейчас подам.       Филипп помогает Веронике сесть в седло — мужское — и подтянуть стремена и подругу.       — Я никогда не ездила в таком положении, — немного взволнованно замечает она, глядя на него сверху вниз. — Даже не могу понять, правильно ли лежит нога.       — Пока что правильно, — Филипп неспециально кладет ладонь на ее колено, и Вероника вспыхивает от прикосновения. — Не волнуйтесь, любимая, я рядом, подскажу вам, если мой совет понадобится.       Они выезжают на лесную дорогу: Филипп объясняет, как правильно держать корпус тела на рыси, как приподниматься в такт движениям лошади. Вероника слушает внимательно и терпеливо выполняет все советы, хотя, разумеется, с первого раза у нее получается далеко не все, но вскоре с восторгом признается, что мужское седло придает ей больше свободы управления животным.       — Очень живописно, — произносит Вероника радостно, оглядываясь на залитый солнечным светом лес. — Мох будто ковром устилает все вокруг, по-настоящему сказочно. И знаете, мне все же пришлись по душе шаровары. В них довольно удобно двигаться, будто всю жизнь так и ходила.       Филипп отцепляет от седла скрученный плед и постилает его поверх поваленного дерева, потом достает из сумочки, с наложенным на нее заклятием незримого расширения, большой термос с горячим чаем, две кружки и заботливо приготовленные Тиа сэндвичи.       — Какой интересный рисунок, — Вероника с любопытством рассматривает скальпели и стетоскопы. — Это ваши инструменты изображены?       Филипп весело смеется.       — О, да. Кружка досталась мне в подарок на день хирурга от моего друга Лео, Леонарда. Он глазной врач и просто хороший человек. Единственный, кого не оттолкнули мои чудачества на первом курсе университета. Мы частенько обмениваемся жизненными советами.       — Чудачества?       — Привыкнуть к жизни в двадцать первом веке довольно непросто с моральной точки зрения, — отвечает Филипп, протягивая ей кружку с жизнерадостным щенком, полную крепкого чая, и решает все же начать посвящать ее во все тонкости нового времени. — Вы же знаете, я воспитан в религиозной среде, а в будущем многие устои кажутся попранными. Вот, взять хотя бы Лео: они встречаются с Люси уже года три или четыре, живут вместе, но все еще не женаты, и предложение прозвучало совсем недавно. При этом степень их близости совершенно иная, чем у нас с вами. И так живет большинство. Сохранять целомудрие до свадьбы представляется чем-то нелепым, неправильным, старомодным, закостенелым, а близости придается огромное значение, люди считают ее краеугольным камнем супружеских отношений. Получив право на образование, на участие в выборах, женщина практически приравняла себя к мужчине в западном мире. Теперь она легко проводит один месяц в объятиях голубоглазого блондина, другой — возле богатого брюнета. И это воспринимается как норма, как в наше с вами время считается нормой танцевать не больше двух танцев с одним кавалером и не оставаться с мужчиной наедине.       — И вы, проживя семь лет в обществе с подобными стандартами, ни разу не воспользовались своей свободой?       — Некоторые вещи слишком уж сильно противоречат моим взглядам.       — О, я вас теперь еще сильнее люблю, милый Филипп, — глаза Вероники сияют от гордости. — Только подумать, вы живете в мире, где женщине не считается зазорным поступать как ей вздумается, где нет никаких строгих правил ухаживаний, а можно просто подойти — и увести ее за собой при взаимной симпатии, где нет необходимости сперва спрашивать разрешения у ее родителей, ждать год помолвки... С одной стороны это невероятно упрощает отношения, так? Я сейчас внезапно подумала о Киллиане. Урсула своего не упустит, потому что ей непременно нужно выйти замуж — в нашем веке иначе нельзя, иначе — стыд и насмешки, и разочарование, клеймо старого пустоцвета. В вашем же времени Урсула могла бы беззаботно заняться своими интересами, совершенно не беспокоясь о мнении окружающих, и Киллиан был бы ей вовсе не нужен. С одной стороны то, о чем вы рассказываете, грех блуда, но с другой — как же мне неловко это говорить — выбор жизненного пути выглядит несколько естественней, так? Если воспринимать женщину человеком, отдельной личностью, а не придатком мужчины — такое положение вещей даже выглядит честнее. Признаемся, что несмотря на романтические ухаживания и вздохи на балах, мужчинам позволено многое, почти все — и оно не осуждается. Связь до свадьбы с другими женщинами — опыт, а не порок. Мы же должны быть изящными невинными цветами, а потом, вдруг, плодовитыми существами, чья главная цель — родить наследника. И ведь ничего плохого в рождении детей нет, я очень хочу стать матерью, но сама традиция воспитания дочерей... Вы ведь понимаете, о чем я говорю.       Филипп широко улыбается.       — Вы для меня всегда были личностью, Вероника, и весьма выдающейся.       Она с благодарностью сжимает его ладонь и добавляет:       — Или вот бедняжка Маргарет. Как мы, дети, зависим от воли родителей! Мне улыбнулась удача родиться в семье, где счастье детей — главная цель, а сколько таких матушек, как миссис Принц? И надо сказать, она по-своему права, но Маргарет мучается, и мне тяжело на нее смотреть. Они с господином Дэвисом собираются бежать в Индию, и все решится совсем скоро. Лорд Кавендиш поможет им устроиться, во всяком случае, он дал свое слово.       Филипп недовольно хмурится, взвешивая ее слова. Судьба Маргарет ему неизвестна: он просто забыл взглянуть на линию ее судьбы и тех потомков, которые родятся от будущего союза.       — Я замечаю активное участие лорда Кавендиша в ваших делах.       — Перестаньте, вы просто ужасный, ужасный ревнивец.       — Должны же у меня быть какие-нибудь недостатки, — усмехается Филипп мягко. — Полагаю, ревность и нетерпимость к существованию других мужчин возле моей любимой женщины досталась мне от отца. А упрямство — от обоих родителей. И я вас прошу: если вам покажется, что я чересчур углубляюсь в профессию, приведите меня в чувство; медицина — опасное, зыбкое болото особенно для людей, пытающихся помочь всем. Она представляет собой зияющую бездну, оглушающую и поглощающую.       Вероника делает несколько глотков чая и одобряет его вкус, а после, с любопытством взявшись за сэндвич, произносит:       — Говоря о поглощении: знаете, я просмотрела все брошюры университетов, что вы мне принесли в прошлый раз. Я изучила их достаточно подробно и нашла, что мне лучше оставить эту затею. Я не испугалась, не подумайте, но мне понадобится слишком много времени, чтобы даже восполнить все те знания, которые отделяют меня от уровня студентов в двадцать первом столетии. Я обязательно обо всем прочитаю, чтобы не казаться невеждой, но под вашим руководством, не торопясь и не погибая под горой учебных материалов. Может быть, для меня найдется иное дело, не такое сложное?       Филипп задумывается, потом, отрешенно остановив взгляд на пасущихся лошадях, вдруг с жаром восклицает:       — Конечно! Мне раньше и в голову такое не пришло, а ведь идея самая простая. В двадцать первом веке до сих пор популярна верховая езда, более того, есть исторические клубы, где ценятся женщины, умеющие пользоваться дамским седлом и способные обучать других. Вы обязательно им пригодитесь, вы великолепная наездница.       Вероника смотрит на него счастливо.       — Как вы замечательно приду...       Остальные восторженные слова тонут в нежном поцелуе и тишине осеннего леса, и только высоко-высоко на дереве деловито стучит по стволу дятел.       ...Кингсли звонит ему поздним вечером. Отложив нож для шинкования ингредиентов, Филипп тянется к вибрирующему телефону и нажимает влажным пальцем на зеленую трубку. Низкий, густой голос Кингсли заполняет комнату:       — Ты занят? Нет? Отлично. Мы проверили твоего гематолога через нашего человека в департаменте полиции, Филипп. Документы настоящие, применить к нему сыворотку сейчас не представляется возможным. Все, что удалось выяснить, это наличие у него родственных отношений с итальянскими дипломатами. Он легко может быть частью конфедерации, не являясь при этом магом, и в таком случае наше положение еще неприятнее. Надо попробовать связаться со службой разведки, по-моему, там тоже работает наш человек, я проверю бумаги. Хорошего вечера!       Филипп откладывает телефон на столик и берется за нож, возвращаясь к работе. Уже вторую неделю он улучшает зелье для леди Астории, предварительно посоветовавшись с отцом. Вместе они пришли к выводу, что целебные свойства гедиотиса могут усилиться в сочетании с такими травами, как корень астрагала и цветки болиголова.       Леди Астория, уже освоившись в доме, почти всегда проводит часы в библиотеке за чтением книг, если не навещает Скорпиуса на площади Гриммо. Мальчик, к слову, ведет себя так, словно все понимает, и усердно делает вид, что ему весело играть с Лили в храброго рыцаря и дерзкую принцессу.       ...Другой неприятный звонок застает Филиппа посте утомительного ночного дежурства в субботу, во время которого его дважды поднимали ассистировать на операции и после обходить пациентов. Спустившись по ступенькам южного крыльца, он неохотно выслушивает просьбу Драко встретиться в ресторане неподалеку.       — Сэр, я действительно устал сегодня, давайте увидимся в другой раз.       — Я не отниму у тебя много времени, и я уже заказал нам завтрак в "Бохо", ты давно хотел попробовать тосты с гребешками на гриле, а сегодня здесь рыбный день.       Филипп напряженно вздыхает и приглаживает волосы: то, что Драко изъясняется такими фразами, означает одно: он подозревает за собой слежку.       — Как себя чувствует Астория? — Драко щелкает пальцами, привлекая внимание официанта. — Я очень скучаю по ней, я тоскую, даже если ты и не веришь моим словам.       — Новое зелье идет леди Малфой на пользу, — уклончиво отвечает Филипп, потирая виски. Ужасно хочется спать. — Через месяц назначена операция по пересадке костного мозга, мы усиленно к ней готовимся. Что вы хотели мне сказать, сэр?       — Что Мэрилин — не та, за кого себя выдает, — произносит Драко так тихо, что расслышать его невероятно сложно. — Она работает на Мракса и использовала меня, чтобы получить информацию.       Филипп просит подошедшего официанта принести свежевыжатый ананасовый сок, чтобы хоть немного оживить сонный и уставший мозг.       — Как вы узнали?       — Заподозрил ее в убийстве. Ты ведь слышал о смерти ее мужа от сердечного приступа. Чушь драконья, она просто отравила его, я нашел смятую бумагу в мусорном бачке, взгляни-ка.       Филипп несколько раз моргает, чтобы вчитаться в слегка размытые буквы. Настойка лирного корня, крысиные глаза, аконит, омела — сомнений не остается: если эти ингредиенты смешать, получится очень сильный, мгновенно убивающий яд, который при вскрытии тела скорее напомнит последствия сердечного приступа.       — Скажи, что я поплатился за свою похоть, — кривится Драко, пряча бумагу в карман. — Ведь я в самом деле поплатился, так гадко! Я разбит, Филипп, я не знаю, что делать, я раздавлен.       Филипп с трудом сдерживается, зная за собой не очень хорошую черту, неотвратимо приобретенную в среде церковной школы: осуждать поступки других людей исходя из своих религиозных и моральных убеждений.       — Прежде всего подумать, что вы в опасности, сэр.       — Они подозревают, кто ты, Филипп. Боюсь, Мракс успел рассказать кому-то из своих ближайших сторонников об избранном. Нам нужно прекратить видеться, будем встречаться раз в месяц в заброшенной часовне в парке Мэнора... Что, это и называется божественной карой?       Филипп с сомнением качает головой.       — Скорее, Господь открыл вам глаза, чтобы вы наконец увидели.       — Благодарю за доброту, — Драко на несколько секунд закрывает лицо руками и молчит. Рядом стоит блюдо с нетронутой рыбой. — И пожалуйста, больше не пытайся со мной связаться, сделай вид, что рассержен и уходишь, брось в меня салфетку. Мэрилин наверняка отправила следить за мной одного из своих людей, и мы должны сделать вид, что крупно поссорились — кроме того, для ссоры есть все основания. Скажи... Скажи Астории, что я ее люблю, и поцелуй за меня Скорпиуса. Не уверен, что я когда-нибудь еще увижусь с ними. Меня убьют, когда я перестану быть нужен.       Филипп резко поднимается и нарочито презрительным жестом бросает салфетку на стол. Несмотря на то, что он не одобряет поступка Драко, он меньше всего хочет услышать о его смерти, и одна мысль о том, что человек погибнет из-за него, вызывает мурашки ужаса.       — Так будьте нужными как можно дольше, — цедит он сквозь зубы, чтобы со стороны вышло действительно агрессивно и, круто развернувшись, выходит из зала ресторана.       ...Флоренс, в своем изящном голубом пальто и черной шляпке, ждет его в парке возле Сейнт-Джеймсского дворца, наблюдая с улыбкой за шаловливой белкой. День стоит на удивление теплый для середины ноября, и солнце, робко освещая слабеющими лучами прохожих, вселяет в них желание наслаждаться жизнью.       — Простите, Флоренс, я немного задержался в больнице: был долгий обход с доктором Бейлом, — извиняющимся тоном произносит Филипп, наблюдая, как она достает из кармана пакетик с орехами.       — Бросьте! Я нарочно пораньше пришла, хотела побродить одна и прийти в себя. После вчерашнего аукциона голова раскалывается, — Флоренс кидает фундук на траву, привлекая внимание пушистой красавицы. — Смотрите, как радуется. Вот, простая жизнь: найти орешек и сохранить на зиму... Не в этом ли счастье?       Филипп изучает выражение ее лица, не отвечая: оно спокойно внешне, но небесно-голубые глаза темнеют от бушуюшей бури.       — Счастье у каждого — свое, Флоренс. Главное — найти его источник.       — Что делать, если источник найден, но испить из него нельзя? — она насмешливо покачивает головой. Золотистый локон, выбившийся из-под шляпки, подрагивает на слабом ветру. — Впрочем, я из своей лодки все равно не дотянусь до поверхности воды. Могу я взять вас под руку?       — Пожалуйста.       Они сворачивают на боковую дорожку, ведущую наискосок через парк. Каблуки на кожаных ботильонах Флоренс дерзко стучат по твердому гравию.       — Я устроила Люси на работу в модный дом Александра Маккуина, надеюсь, ей придется по душе наша собственная британская мода.       — Полагаю, Люси — на седьмом небе от счастья? Лео еще ничего мне не сообщал.       — Что же, ее несомненным талантам не стоит пропадать. А как себя чувствует ваша красавица-невеста?       — Превосходно.       — Простите мне мое женское любопытство, — Флоренс на мгновение опускает глаза, потом дерзко взмахивает ресницами, — но знает ли она о моем существовании?       — Я не держу от нее секретов.       — Смело. Вы рассказываете женщине, что имеете отношения с другой женщиной, пусть даже деловые, пусть даже дружеские. Мы все знаем, что настоящая дружба мужчины и женщины держится на двух китах: отсутствие взаимного влечения с обеих сторон по разного рода причинам или же излишняя добропорядочность одного из них.       Филипп поправляет шарф, подтягивая его поближе к подбородку. Солнце не такое уж и теплое, а вот холодный ветер легко может застудить шею.       — Дело не в смелости, а в доверии.       — Складывается впечатление, что ваша невеста — святая. Не знала бы я вас, сказала бы, что святая простота.       — Флоренс, перестаньте.       — Простите! — она игриво улыбается, чуть сжав его локоть. — Я дурная, вы знаете. А теперь, после обретения матери, я совсем перестала себя понимать, слышать, ощущать. С одной стороны, я чувствую себя сильнее, с другой — плыву во сне. И я не могу довериться матери так, как доверяю вам. Она все еще чужая мне, ее взгляд на мир лишен мягкости, я порой боюсь ее. Что-то случилось с ней, что ее душа ожесточилась, и я понимаю, что все дело в той Грейс, что спрятала меня после рождения?       Филипп замедляет шаг, пропуская вперед болтливую, шумную троицу подростков.       — Грейс отобрала у вашей матери все, обрекла ее на одиночество. Ваш брат тоже не щадил ее чувства, а под конец и вовсе вычеркнул из своей жизни. И думаю, сейчас ваша мать примется делать все, чтобы обеспечить вам счастливую жизнь и безоблачное будущее, а когда к созданию счастья стремятся люди, много страдавшие, они зачастую становятся фанатичными и жестокими по отношению к другим.       — Я иногда не верю, что она — моя мать. У нас нет ничего общего. Возможно, я пошла в отца?       — Я слишком плохо знал вашего отца, чтобы подтвердить или опровергнуть ваше предположение. Полагаю, он сам — жертва семейных традиций.       Флоренс издает странный смешок.       — Кто знает, возможно, меня бросили у алтаря просто потому, что я — плод инцеста.       Филипп негромко возражает, подпинывая упавшую на дорожку веточку:       — На самом деле, влияние инцеста на здоровье плода преувеличено. По разным статистическим данным, вероятность рождения здорового ребенка у близких родственников достигает от шестидесяти до семидесяти пяти процентов.       Флоренс зевает, прикрывая губы ладонью в серой перчатке.       — Вы страшный зануда, вам уже кто-нибудь об этом говорил?       Они неспешно добираются до Косого переулка, увлеченно споря о глубине искусства прерафаэлитов. Флоренс, лихо усевшись на своего конька, утверждает, что прерафаэлиты — ужасные "сексисты", и что их работы лишены истинной глубины и представляют собой некие театральные декорации. Филипп, возражая, замечает, что прерафаэлиты напротив возродили интерес к истории Британии, а значит, называть их поверхностными слишком предубедительно.       Косой переулок уже несколько лет не скрыт от магглов, так что они свободно проходят сквозь "Дырявый котел" и оказываются на узкой мощеной улочке. Среди встречающихся прохожих попадаются и волшебники, и магглы, весело разглядывающие магазинчики по обеим сторонам дороги.       ...Дверной колокольчик, звякнув, оповещает владельца о появлении новых покупателей. Старик Олливандер давно ушел на пенсию, и вместо него в лавке появился не менее загадочный продавец по фамилии Блишвик, довольно энергичный человек лет пятидесяти, способный с ходу оценить магический потенциал волшебника. Филипп слышал, что он невероятно быстро и точно подбирает палочки будущим первокурсникам, и кроме того, экспериментирует с сочетанием самых необычных сердцевин в одном корпусе.       Однако с Флоренс у него ничего не выходит: краснея и потея, он по очереди дает ей несколько палочек, но никакой реакции, никакого взаимодействия не происходит.       — Вынужден признаться, что я опускаю руки — до тех пор, пока вы не скажете мне истинное имя мадемуазель, — тяжело дыша от волнения, произносит Блишвик. — И потом можете наложить на меня заклинание забвения, если вам будет угодно.       Филипп неодобрительно покачивает головой, уже собираясь возразить, но Флоренс быстро и невозмутимо произносит:       — Флоренс Мракс.       Блишвик таращится на нее несколько долгих секунд, потом, прищелкнув пальцами, исчезает за горой коробок с волшебными палочками и что-то приглушенно и возмущенно бормочет себе под нос.       — Вот, пожалуйста! Возьмите в руку, мадемуазель. Волос вейлы и сердечная жила дракона, корпус из вишневого дерева, тринадцать дюймов.       Едва пальцы Флоренс касаются палочки, как свечи в лавке гаснут, а потом вспыхивают вновь. Блишвик одновременно удовлетворенно и озадаченно почесывает макушку головы с всклокоченными волосами.       — Что-то не так, сэр? — уточняет Филипп, не сводя с него внимательного взгляда. Если с палочкой могут возникнуть трудности, они должны знать о них заранее.       — Олливандер всегда повторял: "Из вишни получаются палочки, обладающие действительно смертоносной силой независимо от сердцевины, но если она соединена с сердечной жилой дракона, то ни в коем случае не должна попасть в руки волшебнику без исключительного самообладания и силы ума". В вашей палочке, мисс Мракс, при этом есть одна положительно-нейтрализующая, но в то же время и темпераментная сторона: волос вейлы. Будьте осторожны, весьма осторожны. Палочка необычная, опасная в сомневающихся и неопытных руках, способная склонить вас к темной стороне. Помните: вы владеете, а не подчиняетесь.       — А что скажете о моей? — Филипп из любопытства протягивает Блишвику свою палочку.       — Гм, любопытно. — Тот протирает ее подолом рубашки и поднимает повыше, осматривая со всех сторон. — Двенадцать с половиной дюймов, кедр и перо феникса. Потрясающе! Просто, но мощно. Олливандер отзывался об этой древесине лестно: "У кого кедровая палочка, того не одурачишь. Я не встречал ни одного владельца кедровой волшебной палочки, у которого можно стоять на пути, особенно если вы причинили вред кому-нибудь, кого он любит".       — Вы знаете наизусть его идеи?       — О, Олливандер — великий творец. Если я хочу быть хоть немного похожим на него, я обязан вызубрить все до последней точки. Мы дальние родственники, и за неимением других претендентов на управление лавкой все сложности достаются мне, — Блишвик пожимает плечами, возвращает палочку Филиппу и упаковывает коробку для Флоренс в бумажный пакет с замысловатым вензелем "Б" посередине.       — С какой важностью он говорил о древесине, — усмехается Флоренс, когда они располагаются за столиком в кафе-мороженом Флориана Фортескью. — А о сердцевине? Ведь это все метафоры, верно?       — Ничуть.       — Хотите сказать, в вашей палочке в самом деле скрыто перо феникса? — Флоренс недоверчиво приподнимает брови. — Не могу отделаться от мысли, что все это мне снится или чудится, окутано туманом, как на картинах прерафаэлитов. Может быть, я на самом деле сильно пострадала в той аварии и впала в кому, а все остальное — плод моего подсознания.       Филипп задумчиво пробует лимонное мороженое. Не будучи сладкоежкой, он лишь изредка находит настроение для дегустации необычных для него десертов, и мороженое не является исключением. Наверное, Веронике оно должно понравиться больше.       — Если предположить, что вы в коме и все вокруг — иллюзия, вам в любом случае необходимо в этой иллюзии существовать. Говоря серьезно, да, в моей палочке — перо феникса, и надо признаться, мы поладили далеко не сразу. Фениксы отдают свои перья добровольно, но первое время владения те ведут себя капризно, проверяя своего владельца на прочность. Я несколько раз оконфузился на первом курсе школы — но после мы стали крепкими друзьями.       Флоренс втыкает пластиковую палочку в клубничный шарик и весело смеется.       — Вы — лингвистический динозавр. Оконфузился! Так никто, абсолютно никто не говорит, боже мой... Вкусно! Весьма. Сейчас редко где найдется действительно сливочное мороженое, а не подкрашенная вода со льдом. Будьте моим Ланселотом, возьмите мне еще шоколадное и фисташковое, пожалуйста.       Встав в конец небольшой очереди, Филипп прислушивается к разговорам пожилой пары перед собой. Они убеждают друг друга в том, что магическое правительство наконец разберется с беспорядками в стране, растущими налогами и нелегальными мигрантами. Мужчина поддерживает свою жену, говоря, что после закрытия границ на въезд в Великобританию количество краж резко начало снижаться.       — Они говорят, бывшие колонии имеют привилегии. Но кто их колонизировал? Явно не мы с тобой, так какого черта мы должны их содержать? Вспомни счет на электричество в прошлом месяце! А ведь это мы еще не так часто стирали.       Филипп вздыхает: он плохо разбирается в политической и экономической жизни страны, но ему кажется, что закрытие границ — мера временная, но не постоянная. Однако границу закрыло Министерство, ведь приказ отдан Кингсли, и если Министерство распустят — а такая вероятность существует — то неизвестно, что решит новое правительство, и кто станет главой этого правительства.       — Какой он, ваш друг Альбус? — Флоренс уже выбросила пустой стаканчик из-под клубничного мороженого. — И не смотрите на меня с осуждением: я почти не простужаюсь. А если вы бестактно намекаете на фигуру, то с завтрашнего дня я возобновляю прогулки верхом. Присоединитесь?       — Воздержусь. — Филипп с секунду колеблется. — Но раз уж мы заговорили о верховой езде, то, возможно, вы знаете какие-нибудь хорошие частные клубы, где требуется тренер, лучше всего детский, в том числе прекрасно умеющий ездить в дамском седле?       Флоренс взмахивает пластиковой лопаточкой, лукаво прищурившись.       — Я понимаю, о чем вы говорите. Желаете найти подходящее занятие для вашей будущей жены, я так полагаю. Какая здравая идея! Бедняжке не придется скучать, пока вы орудуете скальпелем, верно? Что же, я подумаю, обещаю. Она ведь не упадет в обморок при виде женщин в облегающих бриджах?       Филипп сердито отвечает:       — Ваши уколы в сторону Вероники мало того, что нелепы, так еще и звучат, будто вам лет одиннадцать.       Щеки Флоренс мгновенно вспыхивают от румянца.       — Браво! Только вы и умеете меня хорошенько пристыдить.       — Вы позволяете себе говорить о ней снисходительно, потому что ревнуете и злитесь, вам горько — я понимаю, и я бы с удовольствием избавил вас от необходимости находиться рядом со мной, но нам с вами придется постоянно поддерживать общение, скорее всего, я стану вас учить обращаться с магией. Поэтому, пожалуйста, следите за своими словами, и уверяю вас, Вероника, будь она здесь, не проиграла бы вам в обмене любезностями, но сделала бы это так изящно, что вам стало бы стыдно за ваше поведение.       Губы ее некрасиво кривятся, и в голубых глазах мелькает гнев.       — Кажется, я вас совсем слегка раздражаю.       — Меня раздражает ваше упрямое желание держать мяч исключительно на своей стороне, — устало отвечает Филипп и отворачивается к окну. — Немногие мужчины готовы заводить романы с женщинами в сияющих латах. Впрочем, вернемся к вашему вопросу об Альбусе...       Он осекается, повернувшись к Флоренс. Она сидит, чуть отклонившись назад и закрыв лицо руками, и беззвучно рыдает. Филипп упрямо поджимает губы: извиняться он не собирается, потому что извиняться ему не за что. Боже всемогущий, почему с ней так тяжело? Он старается, в самом деле старается. И зачем только тетя Джинни тогда проговорилась о Веронике!       Флоренс вдруг выпрямляется, дрожащей рукой бросает на стол две монетки и, схватив сумочку, выбегает из кафе, оставив Филиппа с двумя стаканчиками подтаявшего мороженого. Люди, стоящие в очереди, одаривают его неодобрительными взглядами. Ударив кулаком по столу, Филипп неожиданно для себя следует за Флоренс, выбежав на улицу под начавший накрапывать монотонный, усыпляющий дождь.       — Подождите, бога ради, вы совершенный ребенок, — он равняется с девушкой возле совиной лавки, едва не поскользнувшись на мокром булыжнике. — Если я был резок, прошу меня извинить. Но так больше не может продолжаться, вы пытаетесь меня победить — любым способом, зачем?       Флоренс останавливается, часто дыша. Прохожие оглядываются на них с ленивым любопытством и спешат дальше по своим делам.       — Вероятно, я пытаюсь доказать самой себе, что вы меня недостойны. Одна ссора, вторая, третья, я гну, гну вас — вы не прогибаетесь, даете мне сдачи, даете мне невидимые пощечины. Не боитесь меня, не ускользаете, но отвергаете. Я слишком сильная, чтобы быть слабой, мягкой, такой, какой вы бы хотели меня видеть. Будь я другой, все было бы иначе, верно? Тогда вашей невестой стала бы я?       — Тогда вы не были бы собой, Флоренс, — мягко отвечает Филипп, понижая голос. — Поймите, Господь не просто так пересекает пути разных людей, мы все учим друг друга чему-нибудь новому и важному, истинному. Вы ведь открыли мне глаза на то, что я понапрасну отрекаюсь от земной жизни, а я вам, видимо — что вы можете быть счастливы и сами по себе, не побеждая и не привязывая к себе мужчину. Ваш человек однажды обязательно вам встретится, и с ним вы почувствуете себя легко, но ваш человек — не я. Я причиняю вам боль, так или иначе, а любовь все же не подразумевает боли. И то, что вы ко мне испытываете, может переродиться в ненависть. Давайте перестанем играть, Флоренс, на этот раз окончательно, пока не случилось беды.       Она промакивает глаза платком и язвительно произносит:       — Представьте: вы стоите на берегу в своих рыцарских доспехах, а бурлящий поток проносит мою лодку мимо, и вы едва успеваете взглянуть на красавицу из Шалотт... Как бы вы не пожалели!       ...В Годриковой впадине густо валит мокрый снег. В этой части Англии всегда холоднее, и зима наступает раньше, чем в более теплом, согретом выхлопными газами Лондоне. Занесенная холодным белоснежным пухом деревенька выглядит сказочно, но когда Альбус наконец впускает их в дом, с плеч и капюшонов приходится тщательно стряхивать белые рыхлые сугробики. В соседней комнатке, устроенной под лабораторию, кипит и булькает очередное зелье с кровью дракона.       — Я натопил камин и только что поставил чайник, — Альбус с предвкушением потирает ладони, приветствуя их в гостиной. Сегодня он одет не в свой привычный старый серый костюм, но в щегольские темно-синие брюки и рубашку и черную жилетку. — Ну и погодка! Чувствуется приближение Рождества.       Флоренс чуть наклоняет голову, рассматривая его неторопливо, и стягивает кожаные перчатки.       — Так вы и есть тот самый великий мистер Альбус Дамблдор? Я вас совсем иначе представляла.       — Могу в свое оправдание сказать лишь одно: олух, пузырь, остаток, уловка.       Филипп с усилием сдерживает улыбку. Флоренс, напротив, недоуменно хмурится.       — Вы, наверное, сумасшедший?       — Боюсь, человеку с именем Альбус Персиваль опасно быть здравомыслящим в истинном значении этого слова.       — Персиваль? Так вот куда прибивает мою лодку!       Альбус засовывает руки в карманы брюк и тут же их вытаскивает. Этот жест означает, что он несколько сбит с толку, а сбить Альбуса с толку практически невозможно. Флоренс от души наслаждается мгновением повисшей тишины.       — Поясню: волшебница из Шалотт бросается вслед за Ланселотом на утлой лодке, но поток уносит ее прочь...       — К сожалению, в Годриковой впадине поток слишком мелкий, вы сядете на мель.       — Не беда, брошу лодку и дойду пешком. Вы знаете, что Персиваль — самый загадочный рыцарь Артурианы? — Флоренс кладет перчатки на старый деревянный столик и расстегивает пуговицы пальто. Альбус немедленно оказывается возле, принимает и вешает пальто на покосившийся медный крючок. — Юноша, выросший среди лесов, в уединении, наделенный великими талантами, но лишенный, так скажем, всяких куртуазных пристрастий. При всей своей простоте и некоторой комичности, именно Персиваль снимает заклинание с владельца святого Грааля. За неимением у нас священного сосуда вам придется снять заклятие с меня.       Альбус не улыбается. Он с незнакомой прежде внимательностью всматривается в фигуру Флоренс, будто пытается сфотографировать ее глазами и навеки запечатлеть в сознании.       — Я ничего не делаю без глотка крепкого индийского чая, — замечает он наконец невозмутимо, дернув плечом в пустоту. — Вам чашечку с бабочками или с птенцами?       Филипп изображает негодование:       — А мне вы выбирать не предлагали.       — У вас как у Ланселота и так слишком много выбора, дружище.       Они располагаются за небольшим прямоугольным столом. Альбус гостеприимно ухаживает за ними обоими, подает Флоренс вазочку с печеньем и рассказывает о домовом эльфе своей бабки, которому подарили чепчик, но тот так и остался в доме.       — А это кто? — Флоренс указывает на портрет миловидной светловолосой девочки, стоящий на каминной полке. — Какие благородные черты лица, я бы сказала, породистые.       Альбус очень медленно ставит чашечку с птенцами на блюдце.       — Моя сестра Ариана. Она погибла из-за несчастного случая. Вероятно, будет честнее сказать, что она погибла из-за меня.       Глаза Флоренс наполняются искренним сочувствием.       — Вы ее убили?       — Сложно сказать. Возможно, это был именно я. Впрочем, теперь, когда мы хорошенько почаевничали, предлагаю приступить к делу. Вы купили то, о чем мы договаривались, Филипп? Великолепно. Покажите. — Альбус молча вертит в руках палочку, нюхает ее и постукивает по корпусу пальцами. Потом, вздохнув, с сомнением произносит: — Вишня и сердечная жила дракона. Если бы не волос вейлы, я бы категорически отказался от использования вами этой палочки, мисс Мракс. Но на данный момент я вижу в вас больше света, чем тьмы, и я надеюсь, что этот баланс сохранится. Зло предстает в разных обличиях, искушает нас разными способами, всегда помните об этом. Я твердо уверен, что путь добра сложнее и неоднозначнее, этот путь многолик, порой темен, на нем часто приходится выбирать и сражаться с собой. Зло приятнее, проще, привлекательнее, оно много обещает, но никогда не называет цену сразу. Продажа души — лишь часть сделки. Добро же ничего не обещает кроме любви, сострадания и прощения, во всем остальном следует полагаться исключительно на себя.       Флоренс чуть насмешливо приподнимает уголки губ.       — Бестактно, однако, но я все-таки спрошу: сколько вам лет?       — В августе минуло тридцать пять.       — Для тридцати пяти ваши рассуждения о природе зла и добра несколько наивны.       — Устами младенца глаголет истина, мисс Мракс.       — Вы называете меня мисс Мракс — почему, позвольте спросить?       — Я имею неискоренимую привычку всегда называть вещи своими именами.       Флоренс вскидывает голову, и Филипп тревожно выдыхает, зная, что за этим жестом последуют колкости, но Альбус как ни в чем не бывало принимается рассматривать птенчиков на своей кружке и, пощелкав по фарфору пальцами, заставляет тех бегать по кругу. Флоренс, очевидно, передумав говорить то, что намеревалась, подходит ближе к Дамблдору и наблюдает за цыплятами.       — Как вы это сделали? — негромко интересуется она. — Вы даже не прикоснулись к ней палочкой.       — Палочка нужна не всегда и не всем. — Альбус переводит взгляд на Флоренс и несколько секунд они молча рассматривают друг друга, совершенно позабыв о Филиппе. — У вас приятный оттенок глаз, оттенок незабудки. Они бессовестно заполонили мой сад прошлым летом.       — Ваш оттенок ближе к васильковому, — авторитетным тоном замечает Флоренс в свою очередь. — Вы знаете, что василек имеет множество символических значений? Например, в Древней Греции он означал исцеление и защиту, а в Англии девушки носили венок из этих цветов, чтобы показать свою готовность к замужеству.       — Чаще всего я слышал, что василек символизирует терпение.       Филипп, вздохнув, начинает к своему неудовольствию ощущать, что теряет нить разговора.       — Пора, — вдруг произносит Альбус, снова став серьезным. — Филипп, мне понадобится твоя помощь, подойди ко мне, пожалуйста. Мисс Мракс, возьмите палочку и встаньте в центре комнаты. Будем надеяться, что стены вокруг нас останутся целыми.       Синий луч заклинания, выпущенного Альбусом, ударяет в грудь Флоренс, и та слегка покачивается. В комнате сначала становится беспросветно темно, как будто кто-то рассыпал порошок мгновенной тьмы, но спустя несколько секунд на кончике палочки Флоренс начинает мерцать слабый желтоватый огонек. Огонек пробегает по палочке, перекидывается на Флоренс, охватывает ее целиком, как пламя, скрывая от глаз, и тьма исчезает бесследно. В гостиной по-прежнему пылает камин, и свечи на столе рассеивают дневной сумрак.       Альбус спокойно произносит:       — Теперь поднимите палочку, наведите на книгу в синей обложке и скажите: Вингардиум левиоса!       Флоренс с явным сомнением повторяет просьбу, и сборник волшебных грибов на несколько секунд зависает с воздухе, а потом падает на старенький ковер.       — Превосходно. — Альбус одобрительно кивает и поворачивается к Филиппу. — Знаешь, я, пожалуй, приму участие в начальной стадии обучения как наблюдатель. Мисс Мракс, как вы себя чувствуете?       Флоренс проводит рукой по лицу и снова покачивается.       — Сложно описать словами, мистер Дамблдор. Тяжело и легко одновременно, мне кажется, будто я на все способна, чего бы мне ни захотелось, и при этом сильно кружится голова.       — Обопритесь о меня, мисс Мракс, — Альбус протягивает ей руку. — Не бойтесь, я вас не обижу. А! Вы бьетесь магическим током. Ничего, ничего, это от переизбытка проснувшейся магии. Еще чаю?       Филипп слабо улыбается, наблюдая за ними, и подавляет в себе тревожные мысли о том, что Флоренс теперь легче найти тем, кто ее ищет. А Фабиан обязательно захочет ее найти — поддержка сестры, обладающей сильной магией, ему необходима. Вероятно, тогда и начнется борьба между светой и тьмой в ее сердце, как на то намекал Альбус.       — Что скажете? — негромко интересуется Филипп, когда они вдвоем с Альбусом смотрят, как Флоренс, бродя по лаборатории, разглядывает когти, клыки и другие части дракона.       Альбус небрежно отзывается:       — Что мне повезло родиться с васильковыми глазами.

Северус

      Гермиона снова возвращается поздно: часы на каминной полке почти показывают полночь, Фобос и Деймос зевают в своей шерстяной лежанке, по очереди вылизывая друг друга.       Бросив папку с ворохом бумаг на столик у кровати, Гермиона виновато произносит:       — Северус, я совершенно забыла, что обещала помочь тебе заполнить наш журнал расходов. И ведь нужно провести ревизию ингредиентов, месяц уже прошел... Развяжи шнуровку, пожалуйста.       Северус лениво тянет ленты вниз, ловко подцепив узелок. Из-за того, что Гермиона возвращается невыносимо поздно последние два с половиной месяца, он выполняет роль горничной. Если бы еще можно было совмещать ее с ролью мужа — он бы совсем не роптал. Но присутствие проклятого Поттера в соседней комнате превратило его в добровольного монаха. Учитывая, что близость была единственной весомой вещью, которая действительно примиряла его с постоянным отсутствием Гермионы дома и ее участием в самых сумасшедших делах, Северус понемногу начинает ощущать, что готов к выражению своего негодования. Раньше, до появления мальчишки и его сына в Аппер-Фледжи, Гермиона оказывалась в его объятиях по меньшей мере трижды в неделю: не то чтобы он следовал некой рутине, скорее, не упускал возможности прикоснуться к любимой женщине. Близость была теми восхитительными мгновениями, когда кроме них двоих ничего не существовало, и Гермиона принадлежала исключительно ему одному, шептала нежности, горячо дышала, обвивая его руками и ногами.       — В этом нет необходимости, — сухо произносит он, наблюдая за тем, как она снимает верхнее изумрудное платье и сразу становится более хрупкой и домашней.       Ее брови недоуменно ползут вверх.       — Почему?       — Я нанял Поттера в помощники. Он заметил, что я чертыхаюсь чаще прежнего, и предложил свои услуги. Почерк у него сносный, хотя и далеко не такой аккуратный, как у тебя. Но я хотя бы смогу работать, а не закрывать аптеку из-за бумажных дел, будь они неладны.       Гермиона кладет платье поверх ширмы и оборачивается.       — По-моему, ты рассержен, Северус. Что я сделала не так?       — Взгляни на часы.       Гермиона устало вздыхает, потом опускается в кресло напротив. Фобос, мяукнув, тут же прыгает к ней на колени и ластится, подставляя голову для поглаживания.       — Ты сердишься, что я так поздно возвращаюсь? Ты ведь знаешь, что в пятницу последнее заседание суда по вопросу прав оборотней, и если я выиграю дело, то оборотни получат права наравне с гоблинами, то есть смогут работать и получать медицинскую помощь.       Северус кладет ногу на ногу, чуть отклонившись назад. Ссориться он не собирается, спорить — тем более, но и продолжать притворяться, будто все замечательно и течет своим чередом, больше не в силах.       — Гермиона, выслушай меня, пожалуйста. Я не сержусь на тебя, но я устал от твоего отсутствия дома последние несколько месяцев — раньше ты возвращалась к обеду или несколько позже, мы проводили вечера вместе, гуляли на пустоши, даже ездили верхом, если в аптеке не оказывалось дел. Я не против твоей работы в Министерстве, я понимаю — стараюсь понять — что после того, как ты покинула пост премьер-министра, тебе все равно хочется приносить пользу обществу, но то, что ты делаешь относительно тварей — уже бесполезно.       Разумеется, она сразу начинает защищаться:       — Бесполезно? Я как минимум добилась улучшения жизни домовых эльфов и гоблинов, заставила магическое сообщество признать, что существа требуют внимания, что у них тоже есть чувства и желания.       Северус с сомнением качает головой.       — И боюсь, что это тот максимум, которого можно достичь. Мы в восемнадцатом веке, Гермиона, ты не добьешься равноправия, которого невозможно добиться полностью и в двадцать первом столетии. Я считаю, что теперь, когда ты сделала достаточно, пора бы перестать истязать себя судами и проектами о свободе русалок, а просто поддерживать то положение, которое установилось, наблюдать, анализировать, делать выводы. Подумай о создании отдельной магической больницы для существ — и перестань больно биться в закрытые двери Мунго. Роули очевидно не согласится ни на какие условия, ты только зря потратишь время.       Северус хорошо знает то выражение, что появляется в глазах Гермионы: упрямство и готовность спорить, но оно вдруг внезапно сменяется усталостью и удивлением.       — Ты... Ты правда считаешь, что я справлюсь с открытием отдельной больницы? Там ведь потребуется решить множество вопросов...       — С другой стороны, Диггори вздохнет с облегчением, так что дело пойдет довольно быстро, я уверен. Объединять — сложнее, чем разделять. Выберешь здание, подумаешь над устройством, займешься поиском специалистов.       — И кто согласится работать исключительно с существами?       — Кто угодно при должном жаловании. Деньги умеют уговаривать людей.       Гермиона ерзает в кресле, обдумывая его слова. Северус, глядя на очертания ее коленей под тонкой сорочкой, вспоминает маленький домик лесничего, где он впервые так явственно ощутил желание обладать ее телом. Сколько всяких невообразимых глупостей он совершил после той ночи! Как долго он сражался с самим собой, отрицая чувство, возникшее внутри него, и сражался напрасно.       Гм. Домик лесничего — то, что им как раз нужно: в глуши, в объятиях леса, где слышно только журчание ручья, уханье совы и далекий вой волков. Утром он непременно наведается в домик и попробует разузнать, пустует ли тот.       — Возможно, ты и прав, — произносит Гермиона с некоторым сомнением. — Но это не отменяет пятничный суд по вопросу оборотней. Между прочим, волчье противоядие несомненно помогает: те, кто принимает его, работают наравне с волшебниками и не представляют никакой опасности для окружающих. Если я смогу доказать преимущество такого положения, то следующим шагом станет подсчет количества оборотней, постановка на учет и предоставление им зелья бесплатно. Во всяком случае, мы можем попробовать, я не думаю, что в восемнадцатом столетии представителей этого вида больше пятидесяти или семидесяти.       Северус пожимает плечами. Даже если предположить, что оборотней пятьдесят, расходы на изготовление волчьего противоядия превысят ту пользу, что Министерство извлечет из использования подобных сотрудников. Но вслух он ничего не произносит, только сухо кивает, задумчиво покачивая носком домашней туфли.       ...Поттер старательно выводит в журнале "дремоносные бобы, фунт", "лирный корень, два фунта", "печень бундимуна, три унции" и бросает перо в чернильницу. Левая рука его уже практически не немеет даже после понижения дозы настойки, но Северус пока не представляет, как можно отказаться от нее полностью. Возможно, Поттеру придется до конца жизни пить тонизирующий настой — но эту гипотезу еще предстоит проверить.       — Честное слово, я бы устроился у вас работать: никаких происшествий, сиди себе спокойно, принимай клиентов, ворчи на шотландскую погоду и потягивай чай. После того, как я руководил отделом, вставал на рассвете или мчался куда-нибудь посреди ночи, ваши дела выглядят фантастически безмятежно, сэр. Разумеется, если не брать во внимание целителей Мракса.       Северус язвительно возражает:       — Поттер, я не помню и месяца за свои годы работы в Хогвартсе, во время которого вы бы не вляпались в какую-нибудь историю. Безмятежность — не ваш конек.       Поттер поправляет сползшие на нос очки.       — С одной стороны, это действительно так. Мне и самому постоянно хочется приносить пользу магическому миру, как бы отдавая дань их прежней защите, хочется напоминать своим присутствием о тех временах, когда мы боролись за свет. С другой — я ведь сейчас прикован к креслу, а потому замечаю больше нужного; я смотрю на Гермиону — вижу себя со стороны и понимаю, почему Джинни грозила мне разводом. Наверное, сложно принимать, что твой партнер излишне усердствует вне дома, да?       Северус невозмутимо возвращает на место банку с глазами тритона.       — Во всяком деле есть мера, Поттер. Однако умение сохранять баланс между требующей морального вложения работой и семьей дано единицам и практически недостижимо. То, что вы осознаете свою проблему, уже достижение, особенно для вас.       Поттер сердито поджимает губы, потом тяжело вздыхает, подпирая голову рукой. В аптеке они одни: из-за навалившихся дел Альбус на некоторое время отправлен в особняк Розье, где он уже завоевал безоговорочный авторитет всех дочерей капитана. Мэри, скорее всего, обрадуется возможности немного отдохнуть от детей и заняться наконец своими пионами. Теперь, когда Розье все же удалось уговорить жену отказаться от части обязанностей, Мэри вновь похорошела и расцвела.       — Что можно купить на один золотой, который вы собираетесь платить мне в месяц, сэр? — с ехидством интересуется Поттер, зевнув. — Скажем, камзол? Или лошадь? Или добротную шпагу?       — Хороший гроб. Похороны во все столетия были дорогими.       — Идите вы к черту, — негодующе произносит Поттер, и они, переглянувшись, оба приглушенно смеются. — Учтите: уморите меня здесь, Джинни вам задаст трепку, она вас ничуть не боится.       Северус приподнимает брови.       — Мерлин, да я лечу вас исключительно ради миссис Поттер и вашей маленькой Лили.       Но они оба прекрасно понимают, о какой Лили на самом деле идет речь.       ...Мадам Лестрейндж, шурша своими необъятными юбками, входит в его лабораторию во дворце и останавливается в своей любимой позе: одна нога чуть выставлена вперед, так что черный носок замшевой туфли показывается из-под платья, корпус тела отклонен назад, показывая решимость. Темные локоны надменно покачиваются на уровне ушей с вдетыми в них крупными рубиновыми серьгами.       — Его величество у себя?       Северус вытирает руки о полотенце. Он только что закончил подогревать обезболивающую настойку для ноющих у короля коленей и спины.       — В овальном кабинете, у него срочная встреча с военными министрами, велено никого не впускать.       Мадам Лестрейндж покачивается, меняя опорную ногу. В свои годы она все еще производит впечатление женщины, точно знающей, как доставить мужчине удовольствие, о котором он никогда не забудет и захочет получать его снова и снова. Но Георг постепенно теряет интерес к постельным утехам. В свои шестьдесять пять лет ему уже тяжело находить в себе силы на длительные любовные игры, и если еще года четыре назад мадам Лестрейндж могла не покидать королевскую спальню несколько часов подряд, то сейчас король закуривает сигару спустя полчаса. Впрочем, мадам Лестрейндж остается надежным другом и советником для его величества, но это уже несколько другие отношения.       — Я вынуждена уехать на некоторое время, — заявляет мадам прямо, глядя на Северуса. — У Элизабет серьезные трудности в отношениях с чертовым Мраксом, подозреваю, что он принялся за свои любимые методы воспитания жены: насилие и побои. Как только я уложу его в могилу и надежно присыплю землей, непременно вернусь. Ваша задача — не подпускать очередных шлюшек вроде мадам фон Вальмоден к опустевшей постели Георга.       Северус бросает полотенце на край стола и смотрит на нее исподлобья.       — Не думаю, что такая потребность возникнет. Вместе с тем ваш отъезд сильно усложнит решение вопросов, если таковые появятся. Проклятый господин Роули практически каждую неделю появляется у его величества, и подозреваю, что он, работая на Шарма и на себя самого, собирается расправиться с неугодными ему людьми вроде меня, вас и Блэка.       Мадам Лестрейндж настороженно вскидывает голову, оценивая услышанное.       — Я в любом случае не имею влияния на Роули. Он родственник Георга, так что отправить его ко всем чертям не представляется возможным без веских оснований: то есть, вам нужны доказательства его причастности к разного рода делам, а отыскать их сложно. Такие как Роули умеют маскироваться и заметать следы. Но я полагаю, что за два или три месяца моего отсутствия ничего особенного не случится, разве что я не смогу присутствовать на оглашении помолвки вашего Филиппа с юной мисс Блэк, жаль, жаль. Но свадьбу я не пропущу, будьте уверены, даже если меня туда не пригласят. Мы с вами — на одной стороне, господин королевский лекарь.       Северус хмыкает, потом, взболтнув пузырек с настойкой, интересуется:       — И когда вы отплываете?       — Сегодня вечером, после обеда. Гилберт считает, что "Олимпия" доставит меня в Вирджинию без происшествий. Маргарита останется вместо меня заведовать издательством, если вам понадобится напечатать что-нибудь вызывающе скандальное, обращайтесь. Порой такие меры — тоже меры, на войне и в любви все средства хороши. Как там миссис Снейп, я краем уха слышала, что суд за права оборотней проигран?       Северус хмурится: он еще не видел Гермиону с раннего утра, и если мадам Лестрейндж права, то разочарование окажется очень сильным и болезненным. Надо быстрее разобраться с зельями и возвращаться домой, в Аппер-Фледжи.       Мадам Лестрейндж тем временем замечает:       — Уверена: это Роули подначил несчастного Альберта Аббота выступить против вашей энергичной жены. Аббот мстителен, он все еще не простил вашей семье смерть сестры, так что я бы на вашем месте имела в виду, что он способен на всякие мелкие пакости. Угораздило же вашего мальчишку влюбиться в такую несносную девицу! Что же, ошибки молодости — кто из нас их не совершал? Зато годами позже особенно ценишь правильный выбор... Я буду вам писать — так что не сердитесь, но нам с вами необходимо поддерживать связь... Никого не впускают в кабинет, говорите? Я — не никто, я фаворитка.       Северус оставляет подписанные пузырьки на столе и, закрыв дверь лаборатории на ключ, имеющийся только у него самого и у короля, трансгрессирует в деревушку. Его величество в любом случае не нуждается в его услугах до завтрашнего дня, а вот неудачное решение суда может испортить всю атмосферу в доме на длительное время. Несколько секунд Северус колеблется, вспомнив, что обещал встретиться с Блэком в таверне "Белый слон", но встреча подождет. Они собирались обсудить дальнейшие планы относительно той информации, что узнали от приспешника Спенсера: за какие ниточки будут дергать исторический процесс и когда им следует выступить. Возможно, действовать придется стремительно. Но если Спенсер — главный помощник Шарма, то основной целью все равно останется его поимка. Паук плетет паутину, и им нужно поймать паука, но он только и делает, что изящно ускользает от них.       Передав сообщение с помощью монеты, с наложенными на нее протеевыми чарами, Северус тут же перемещается в деревушку.       То, что Гермиона в дурном настроении, Северус понимает сразу по кислому выражению поттеровского лица: тот молча кивает в сторону лестницы. Торопливо поднявшись наверх, Северус застает Гермиону в слезах на кровати: она лежит на боку, сминая свое атласное бордовое платье, и плачет навзрыд, так что ее плечи крупно трясутся.       — Оставьте меня в покое, все! — истерически всхлипывая, произносит она, оторвав голову от покрывала. — Северус, уйди, дай мне прийти в себя! Всем наплевать на мои чувства, на мои дела, все улыбаются за спиной и считают меня "немножко сумасшедшей, с этакими причудами"! "Ах, это миссис Снейп, та, что борется за права домашних эльфов"? Почему убивать друг друга на войнах — занятие уважаемое, но жажда справедливости так осмеивается? Уйди!       Северус невозмутимо садится возле нее и осторожно вытирает слезы с ее щеки, достав платок из кармана.       — Успокойся, пожалуйста. Я не смеюсь над твоей борьбой, просто считаю ее слишком выматывающей тебя и твое здоровье, но с годами я научился ее уважать. Что произошло?       — Аббот подговорил большую часть присяжных проголосовать против, — Гермиона гневно передергивает плечами, отнимает у него платок и сама стирает остатки слез, неровно дыша. — Никакого бесплатного противоядия, никаких возможностей работать. Весь месяц подготовки к суду, выстроенные аргументы, все насмарку. Просто потому что я женщина, и потому что оборотни — не люди. Аббот так же тщательно настраивал часть Министерства против меня все недели, как я работала над проектом. Давай, давай, спроси в сотый раз, на что же я могла надеяться в этом диком, варварском столетии.       Северус спокойно поднимается с кровати и требовательно протягивает ей руку.       — Вставай, Гермиона. Тебе нужно отдохнуть, а я знаю самый правильный способ. И не вздумай со мной спорить.       Сторожка уже несколько дней пуста: Северус нашел записку, что лесничий наведается лишь через две недели, так что их никто не потревожит, но на всякий случай все же накладывает защитные заклинания. Вчера он тщательно навел внутри домика порядок, принес два пледа и одеяло, дрова для маленького камина и хорошенько натопил его, чтобы ушла сырость, захватил кувшин для воды и две глиняные кружки, очистил заклинанием старый чайник.       — Я совершенно забыла об этом месте, — признается Гермиона, высовываясь из распахнутого окна. Она все еще тихонечко всхлипывает, но уже перестала рыдать. Опушка леса таинственно окутана промозглым туманом, по крыше мерно, убаюкивающе постукивает дождь. — А какой ароматный, тягучий воздух! У нас на пустоши, конечно, хорошо гулять, но в лесу совсем иначе дышится, мне сразу стало легче... Северус, что ты задумал?       Он криво улыбается, подойдя ближе, со спины, и тянет ленты ее шнуровки.       — Месяц, разумеется, не сравнится с тремя безумными годами моего монашества, но, по-моему, платонические отношения не идут нам обоим на пользу.       Гермиона пунцово краснеет. Ее удивительное умение смущаться даже после стольких лет близости только усиливают его желание и чувство затаенной нежности к ней, заставляя поскорее избавить ее от тяжелого платья и отбросить его в сторону.       — Северус, а если...       — Никто не придет, обещаю.       — А волки? Помнишь, как ты дрался с волком?..       — К счастью, волки мало что понимают в человеческой страсти, да и в сторожку им не пробраться. Разве что любопытная белка увидит, как ты просишь меня не останавливаться.       Она краснеет еще ярче в блеклом свете дождливого дня, но охотно тянется к пуговицам на его камзоле и снимает его. Нос у нее еще слегка распухший от слез, но губы уже не дрожат, и в ореховых глазах мелькает улыбка.       Северус не собирается торопиться, медленно задирая вверх ее нижнее платье, обнажая стройные ноги. Глубокий выдох помогает ему успокоить чуть ускорившийся пульс и биение сердца. Гермиона, закусив губу, смотрит на него испытующе, и он радуется, что хоть на некоторое время она забудет о своей сегодняшней неудаче.       Вопреки его желанию познать ее медленно, Гермиона пылко увлекает Северуса в водоворот страсти, будто только и ждала мгновения, когда они останутся наедине. Впрочем, она действительно ждала — и обижалась, что он упрямится — и теперь наконец дрожит в его объятиях.       — Я вспомнила, что впервые призналась тебе в любви здесь, когда мы прятались от волков, — шепотом произносит Гермиона, удовлетворенно, с наслаждением растягиваясь рядом с ним на мягком пледе, и жмурится от счастья, поджимает пальцы босых ног. — Мерлин, какое же блаженство. Я даже успокоилась, Северус. Твоя идея отдельной магической лечебницы сразу же заставила меня на ней сконцентрироваться...       Северус хмыкает и все же слабо надеется, что несколько предыдущих минут она была сконцентрирована совершенно на другом. Вслух он замечает:       — Если бы не твоя подвернутая нога в ту далекую ночь, я бы не стал колебаться, я бы непременно овладел тобой и даже не подумал о своей кровоточащей прокушенной ладони.       Гермиона тихонько смеется, приподнимаясь, гладит его по щеке и смотрит с неподдельной, глубокой нежностью.       — Это ты сейчас такой храбрый, а тогда ты наверняка лежал и думал: Мерлин великий, куда я влип!       Прикосновение ее пальчиков снова будоражит его только что успокоившееся мужское естество.       — Гм.       — Разве не так?       — В какой-то степени. Но часть меня уже тогда знала, что обратной дороги нет: я стоял на пороге и понимал, что любой шаг вперед одновременно неизбежен и безвозвратен.       Гермиона наклоняется и горячо целует его, скрывая его лицо за волной каштановых волос, и Северус, не выдержав, снова осторожно переворачивает ее на спину, накрывая своим телом.       ...Сова, влетевшая с криком в приоткрытое окно за ранним завтраком, бросает письмо прямиком на голову Северуса. Ухватив его так, чтобы оно не упало в горячий омлет, он стремительно разворачивает послание и, пробежав его глазами, громко и без стеснения чертыхается.       — Газету! Дайте живо газету, Поттер!       Северус резко хватает "Пророк", потом — услужливо поданный Констанцией "Йоркширский вестник" — и издает горлом булькающий звук, прочитав несколько заголовков подряд. Дьявол!       — Что случилось? — подозрительно спрашивает Гермиона, вернув кусочек поджаренного хлеба обратно на блюдце.       — Целители все же изменили прошлое, как и собирались. Мы пытались предпринять попытки противостоять им, но, видимо, что-то упустили. Чертов пленный наверняка наврал, — Северус мрачно постукивает пальцем по первой странице. — Первый пункт предполагаемого плана выполнен: принц Чарльз выиграл битву при Каллодене, на троне — Стюарты, в стране — католицизм. Георг казнен, его сыновья и внуки заключены в Тауэр. Настоящее доброе утро, господа и дамы.       Гермиона испуганно прижимает ладонь к губам и хватает "Йоркширский вестник", Поттер озадаченно взъерошивает волосы, понимая, что Альбус по-прежнему в особняке Розье. Северус же внимательно отмечает, что ни Фобоса, ни Деймоса, ни Тии рядом нет, и дверь под лестницей заколочена. В самом деле, он ведь удивился, что жмыров в спальне утром не было, хотя когда они с Гермионой вернулись из сторожки, те мирно посапывали в лежанке у погасшего камина. А на завтраке не появилась Тиа — но он решил, что она возится в маленькой оранжерее, пропалывая свои обожаемые крокусы.       Все волшебство вчерашнего вечера в сторожке исчезает, выбрасывая его в реальность как в полымя.       — Блэк пишет, чтобы мы ни в коем случае не использовали магию и ни в коем случае не обращались за помощью к Филиппу, — Северус принимается расхаживать по столовой, заложив руки за спину. — Но до такого мы и сами додумаемся, пустая болтовня. Мы втроем, Кастор и Вероника и, видимо, Констанция — то есть те, кто входит в непосредственный контакт с избранным, никак не ощутили перемены, но мы ни черта не знаем, что конкретно происходит в стране.       — Думаете, если мы используем магию, то невольно повлияем на ход событий? — Поттер с досадой ударяет по подлокотникам здоровым кулаком. — Но как же Альбус? Что с ним? Напишите капитану Розье, немедленно.       — Я бы на вашем месте беспокоился за себя, Поттер, — резко возражает Северус, останавливаясь посреди комнаты. — В прошлый раз нам с Филиппом удалось предотвратить изменение истории, теперь же все мы попали в ловушку. Если за проклятым Красавчиком Чарльзом стоит Шарм, ситуация окажется гораздо хуже, чем выглядит сейчас. Если мы вернем все на свои места, Альбус будет в порядке. У нас есть маховик, и наша задача его не потерять.       Поттер, взглянув на закрывшуюся газетой Гермиону, быстро спрашивает:       — Шарм знает о вашем маховике?       — Вероятно. Предположительно. Сказать наверняка невозможно.       Гермиона вдруг складывает "Йоркширский вестник" и смотрит на Северуса ошарашенно.       — Здесь написано, что миссис Мракс дает бал на следующей неделе. Миссис Мракс — это ведь Элизабет, верно? Но "Вестник" также упоминает о леди Айрис Мракс — выходит, целители каким-то образом изменили и эту часть истории: Морис жив. Что пишет Кастор?       — Ничего особенного, никаких деталей. Полагаю, боится, что письмо перехватят, — Северус нервно поглаживает подбородок. — Вот что: Поттер останется в аптеке вместе с Констанцией, а мы отправимся к Блэкам, верхом. Переоденься в мужское и возьми свою шпагу и пистолет.       Гермиона страдальчески морщится: несмотря на то, что она привыкла к верховым прогулкам, они по-прежнему не приносят ей особенного удовольствия, и если она и ездит верхом, то исключительно ради того, чтобы составить ему компанию. Но другого выхода у них нет: трансгрессию отслеживают, и неизвестно, на чьей стороне сейчас Министерство и жив ли сам Диггори.       Взволнованный голос Констанции, вышедшей на улицу выплеснуть грязную воду из ведра, доносится снаружи:       — Сэр, там на дверях табличка с именем лекаря Эванса. Так и написано: "Лекарь Северус Эванс, прием по четным дням с восьми, по нечетным — с полудня".       Северус встречается взглядом с Поттером и замечает:       — Сегодня пятнадцатое ноября. Следовательно, вас не потревожат еще около четырех часов. Отпускайте только простые капли и настойки, в которых уверены сами, за сложные случаи не беритесь. При необходимости используйте пистолет, перезаряжать вы умеете, пуль в запасе достаточно. А у нас есть время собраться и покинуть Аппер-Фледжи более-менее незамеченными.       Чтобы не привлекать внимание цокотом подков, они с Гермионой натягивают капюшоны плащей и сворачивают от аптеки сразу налево, чтобы как можно скорее оказаться на пустоши. С серого неба накрапывает дождь, ветер неприятно дует в лица, и впереди лежат несколько десятков миль пути. Гермиона молчит, кутаясь в плащ, Северус ощущает раздражающую беспомощность от невозможности использовать палочку, лошади меланхолично хлюпают по осенней грязи, и остается только надеяться, что дорогу совсем не развезет. Однако его опасения сбываются, и большую часть пути им приходится тащиться шагом, чтобы не поскользнуться, так что в Йорк они добираются только к позднему вечеру и мысленно благодарят небеса, что их путь лежал не до самого Лондона.       Особняк Блэков выглядит заброшенно, как раньше выглядел особняк Мраксов: поросший густым плющом, с грязными, засиженными мухами стеклами. В окне второго этажа мелькает желтоватый свет от свечи. Привязав лошадей к коновязи, Северус входит в дом вслед за Гермионой, надеясь, что за ними никто не наблюдает.       Блэк выглядит отвратительно: серое, усталое лицо с темными кругами под глазами — он совершенно не похож на обычного себя. Вероника, бледная, в простом сером платье из атласа, встречает их слабой улыбкой. Судя по пустым, пыльным гостиным, мимо которых они с Гермионой прошли, слуг в доме практически нет, и только в одной из соседних комнат слышится звон посуды.       — Я нашептала медальону, что нас ни в коем случае нельзя ни навещать, ни спасать, — сообщает Вероника твердым голосом, доверительно взглянув на Северуса. — Уверена, Филипп меня услышал, он всегда слышит.       — Главное теперь, чтобы его горячая жертвенная голова не одолела разум, — отзывается Северус вполголоса и вопросительно смотрит на Блэка. — Ну, проморгали целителей ваши молодцы, раз мы оказались в таком идиотском положении?       Блэк неопределенно дергает плечом.       — Полагаю, что дело не в моих ребятах, а в агентах времени. У них есть свои полномочия, но они не всесильны, кроме того, их гораздо меньше, чем было до начала всей истории с проклятущим Шармом. Да и целители намеренно выслеживают их, а потом убивают. Вы взяли с собой маховик?       — Разумеется.       — Следовательно, надежда есть, — Блэк выдыхает, и потемневшие от печали глаза его на мгновение становятся светлее. — Но я совершенно сражен, друзья. В самом страшном сне мне не могло привидеться, что Айрис выйдет замуж за подлеца Мракса...       Вероника мягко увещевает:       — Милый брат, но ведь ее могли заставить, ты не подумал об этом? Мало ли какие обстоятельства вынудили Айрис стать женой Мориса, не думай сразу о дурном.       Блэк горячо пожимает ее руку, благодаря за поддержку, потом сосредоточенно произносит:       — Некогда горевать, друзья! Я совсем забылся. Нам следует сосредоточиться на том, чтобы вернуть подлинную историю обратно на место. Единственный способ, который я вижу, это найти того, кто повернул события в нужное ему русло, и узнать точные данные. Остальное — за малым: вернемся в исходную точку прошлого и не дадим негодяям совершить преступление.       Северус тяжело вздыхает, с сомнением скрещивая пальцы.       — Звучит невероятно легко, но на деле довольно трудно осуществимо. Мы оказались в действительно сложной ситуации, Кастор. Надеяться на успех крайне опрометчиво. Что вам удалось узнать сегодня о вашем собственном положении?       Блэк угрюмо усмехается.       — Ничего хорошего. Красавчик Чарльз — марионетка Мраксов на троне Великобритании, все бывшие сторонники короля Георга в опале или под домашним арестом, земли и титулы конфискованы. По сути страной управляет Корвин и его жалкий сын. Могу предположить, что указания они получают от Спенсера, а каким образом тот связывается с Фабианом, сложно понять, если, как вы говорите, его физически не существует. Возможно, он действует по какому-то тайному плану.       — Что насчет Диггори и капитана Розье? — Гермиона отстегивает шпагу и кладет ее возле себя. Северус некстати замечает, что в мужском платье она невероятно хороша и притягательна, и если они выберутся из чертовой переделки, то он уговорит ее одеться похожим образом на прогулку возле лесной сторожки.       — Диггори в бегах. Премьер-министр — знакомый вам всем Альберт Бут, — Блэк вытягивает вперед ноги, усаживаясь удобнее. — Мои ребята не служат в Министерстве, Леннокс уволен из гвардии, я ему написал, возможно, он окажется на нашей стороне. Капитан Розье спился на Ямайке, Мэри, очевидно, все так же работает в больнице. Мадам Лестрейндж, как мать Элизабет Мракс, скорее всего, вынуждена вести себя соответствующе политике правящей партии. Вот, пожалуй, и все, что мне известно на данный момент.       Северус устало опускается рядом с ним. Вероника, приподнявшись, подбрасывает полено в огонь, и по ее серьезному профилю видно, что она хоть и боится и сбита с толку, но не показывает этого открыто, чтобы приободрить брата.       — Неплохо для одного дня. Ваши навыки мракоборца заслуживают похвалы.       — Неужели?!       — Бросьте, я никогда не говорил, что вы — плохой мракоборец, — возражает Северус резонно и морщится. После непривычно долгой дороги верхом ноги ноют от усталости. — Только я ни черта не понимаю: мы четверо все помним, Поттер — на месте, Альбуса, жмыров и Тиа — нет. Почему?       — Скорее всего, погрешности изменения времени. Магия непредсказуема, неоднородна, и если целители изменяли события принудительно, вся магическая сущность времени могла создать некоторые побочные эффекты и волны, — задумчиво отзывается Гермиона, потирая переносицу. — Ничего хорошего в этом, разумеется, нет. Но как только мы повернем действия вспять, она успокоится.       — Есть еще одна интересная новость, — Блэк опирается спиной о нижнюю часть дивана, затянутого в чехол. — Джемма Аббот жива и, похоже, открыто, с гордостью, без всякого стеснения представляет себя как любовницу и фаворитку Красавчика Чарльза. Самое любопытное при этом то, что на пальце у нее заметно обручальное кольцо.       Северус смотрит не на него, но на Веронику. Губы ее сжимаются в тонкую линию, но выражение лица не меняется.       — Всегда знал, что эта странная женщина не оставит свою безумную идею посадить истинного претендента на трон, пусть даже претендент похож на хромого тупого козлика, — произносит Северус презрительно, после прошедших лет не испытывая никакого особенного сожаления относительно смерти Джеммы. — Черт с ней. И даже если другой Филипп каким-то невероятным образом существует в этой версии истории, нам категорически нельзя с ним встречаться. Завтра попробуем проникнуть в особняк мадам Лестрейндж, разузнаем, как обстоят дела. А сейчас я предлагаю ложиться спать, дамы очевидно устали. Горничная у вас найдется?       — Несколько слуг остались, — кивает Вероника, стряхивая охватившее ее оцепенение. — Нам хоть и отказано от двора, но Кастор ходит на канцелярскую службу, мы нашли бумаги. Немного денег в запасе есть, на какое-то время их хватит, чтобы платить жалованье и самим не голодать. С остальным придется туго, лошадей и экипажа нет, но если они понадобятся, я продам платья и драгоценности. Они не тронуты — я нашла свою шкатулку в потайном шкафчике у окна. Все это не имеет значения, главное — исправить то, что разрушили целители.       Они располагаются в противоположных комнатах: Гермиона с Вероникой занимают большую, хорошо натопленную спальню с окнами, выходящими в сад, Северус с Кастором устраиваются в помещении поменьше, прохладном и даже несколько зябком.       — Бедная Никки! — бормочет Кастор, вороша красноватые угли в камине и подкладывая поленья. — Она не привыкла к таким условиям. Еще и Джемма... С ума сойти как подумаешь, что я всерьез собирался жениться на этой девице.       — Ваша сестра хорошо держится.       — Я...       Его фраза обрывается едва уловимым дребезжанием стекла, словно в него ударили каким-то нетяжелым предметом. Кастор, вынув пистолет, осторожно подходит к шторе и выглядывает на улицу.       — Там какая-то фигура внизу, в черном плаще, похожа на женскую, она просит спуститься, если я хоть немного разбираюсь в жестах, — озадаченно произносит Блэк, заткнув пистолет за пояс. — Давайте выясним, что стряслось.       Северусу не очень нравится идея открывать дверь незнакомцам в параллельном историческом пространстве без возможности использовать палочку, но он молча следует за Блэком по темным коридорам особняка и спускается по широким ступеням пыльной лестницы в холл.       Женская фигура бросается им навстречу, как только Блэк приоткрывает тяжелую дверь, едва взглянув на крепко спящего в дальнем углу лакея.       — Слава Мерлину, ты здесь, ты жив, — из-под плаща показываются женские руки, и знакомый голос раздается из-под капюшона. — Я так боюсь! Наших Майи и Эридана не существует, а Адриана воспитывает Корвин...       — Айрис, — хриплым шепотом произносит Кастор, чуть опуская ткань ее плаща, и рыжие волосы тускло блестят в полутьме. — Так ты все помнишь, любимая?       — Разумеется. Господин Филипп ведь несколько раз принимал у меня роды, я думаю, после такого и я с ним связана, если я верно угадала причину, почему весь двор выглядит так, будто ничего не произошло, — быстрым шепотом отвечает она. — Я сделала вид, что ничего не понимаю, веду себя так, словно я действительно счастлива быть женой Мориса... О, он ужасен, Кастор! Я должна признаться тебе, что когда-то, когда-то давно я всерьез размышляла, как бы сложилась моя судьба, выйди я за него замуж — теперь я понимаю, что это была бы трагедия. Я бы умерла!       Блэк смотрит на нее мрачно.       — Он... Он прикасался к тебе?       — Ужасно грубо, словно я его вещь... Если он потребует... Я не вынесу, нет. Но дело не в этом. Будьте осторожны, умоляю: если они узнают, что вы все помните и их выходка не удалась до конца, они объявят на вас охоту и казнят. Никакой поддержки у нас нет, Блэки в опале, Диггори бежал, к Розье не благосклонны, но Малфои по-прежнему занимают хорошее положение, как и Кавендиши.       — А что касается мадам Лестрейндж?       — Погружена в себя — так мне показалось, — отвечает Айрис, немного подумав. — Ее Элизабет — главная женщина в стране сейчас, и у меня не получилось поговорить с ней. Я буду стараться передавать вам сведения, если что-то узнаю. Кастор, только бы все скорее вернулось на свои места!       — А наш ребенок... — голос у Блэка прерывается. — Он жив?       — Да, — шепотом отвечает Айрис, улыбнувшись. — Хорошо, что я еще в самом начале пути, еще ничего не видно, но... Нет, не думай ни о чем. Мне пора бежать, иначе меня хватятся.       Северус отворачивается, когда Блэк наклоняется, чтобы поцеловать жену. Ясно одно: каждый раз сведения передавать она не сможет, ее немедленно выследят. Но тем не менее хорошо, что она сохранила память о том, что случилось в правильном измерении. Сохранила ли Джемма? Не могла не сохранить: она была женой Филиппа, а связь между мужем и женой крепка. Однако, если Джемма от этой связи отреклась, то, возможно, и чувства ее изменились. Впрочем, истинное положение вещей им еще предстоит узнать.       Когда Айрис исчезает из виду в темноте неосвещенной улицы, Блэк с отчаянием и стоном обхватывает голову руками.       — Я его убью! Если он к ней прикоснется — я его убью, я не могу представить, что он... Я едва пережил это однажды, второй раз мне не хватит терпения и душевных сил...       — Успокойтесь, — коротко произносит Северус, закрывая дубовую дверь. Лакей, услышав их повышенные голоса, сонно приподнимает голову. — Будете валять дурака — быстро отправитесь на плаху, а мне без вас вернуть всю историю в правильное русло невозможно. Ваша жена, Блэк, — истинная женщина, поверьте, она приложит все свое очарование, чтобы избежать принуждения к близости. Идемте спать, завтра рано подниматься. Чем раньше мы вычислим целителей, тем быстрее все вернется на свои положенные места.