14. Трон для труса

Северус

      Они собираются утром в полутемной столовой за скромным завтраком. Заспанный лакей в мятом камзоле угрюмо расставляет блюда, Вероника услужливо помогает ему, раскладывая по очереди столовые приборы. Гермиона сосредоточенно листает принесенные другим лакеем газеты, хмурясь и водя пальцами по заголовкам. Блэк сидит, обхватив голову руками и уставившись в свою пока что пустую тарелку. Громко тикают бронзовые часы на камине.       — Я считаю, что нам нечего делать в Йорке, — выдает свой веский вердикт Северус, расправив салфетку на коленях. — Вся основная жизнь течет в столице, так что здесь мы просто-напросто оторваны от всех важных событий. У вас есть лошади, Кастор?       Блэк выходит из оцепенения и угрюмо кладет на тарелку поджаренный хлеб и омлет.       — Нет. Две полудохлые клячи с торчащими ребрами — далеко мы на них не уедем.       — Я схожу в лавку и заложу драгоценности как только мы позавтракаем, — спокойно произносит Вероника, садясь напротив него. — Некоторые вещицы возьмем с собой. Как вы думаете, особняк на Гриммо пуст или занят Мраксами?       — В любом случае соваться туда опасно и опрометчиво, пока мы основательно не выясним обстановку, — замечает Гермиона серьезно, складывая "Йоркширский вестник". — Снимем две комнаты в какой-нибудь таверне на окраине и сперва постараемся прислушаться к тому, что говорят люди. Нам нельзя себя выдавать.       — Рисковать придется все равно, — возражает Блэк, без энтузиазма принимаясь за омлет. — Если мы просто проведем время в таверне, то ничего не узнаем и не добьемся. Меня беспокоит то, что Айрис останется здесь...       — "Йоркширский вестник" совершенно определенно сообщает, что на следующей неделе дворец дает прием, следовательно, Айрис с Морисом непременно будут в списке гостей, — замечает Гермиона резонно, поправив прядь волос. — Я предлагаю разделиться: вы отправитесь посмотреть на лошадей, а мы с Вероникой пойдем в лавку заложить драгоценности. Никки, милая, вам понадобится мужское платье. Два дня верхом в юбках вы не проедете: дорога грязная и скользкая, вам нужно мужское седло, я объясню, как правильно двигаться.       Вероника слегка смущается, но честно признается, опустив глаза:       — Я уже пробовала ездить в мужском седле — Филипп дважды устраивал мне конную прогулку в каком-то далеком году. Не сердись пожалуйста, Кастор, но я считаю, что тебе о таком знать совсем необязательно.       — Откуда же мне знать, если вы оба скрываете от меня правду и назначаете друг другу свидания во времени и пространстве, — фыркает Блэк неодобрительно. — Если бы я не доверял господину студенту как самому себе, я бы незамедлительно запретил тебе видеться с ним до официальной помолвки. Ты же понимаешь, Никки, что встречи наедине с мужчиной — неприемлемы.       Северус тихо хмыкает, взглянув в полное блэковского упрямства лицо Вероники: пожалуй, мадам Лестрейндж права, и девочка окажется характером крепче прочих и сумеет дать Филиппу то, что никогда не могла дать Джемма. Например, уверенность, что дома его ждет жена, а не чертов ассистент по достижению грандиозных планов.       Около полудня они вчетвером выезжают в Лондон, купив двух серых кобыл и запасные пистолеты: женщины едут впереди, негромко переговариваясь, Северус с Кастором шагают позади, держась на небольшом расстоянии. Гермес с любопытством нюхает незнакомую ему кобылу, но та, пофыркивая, всячески делает вид, что он ей не интересен, и для убедительности отворачивает голову в другую сторону.       — Страшно осознавать, что жизнь меняется вот так стремительно, еще страшнее, что она меняется вне зависимости от того, кем ты являешься. Взять жизнь под контроль невозможно, — Блэк на ходу подтягивает стремена. — А если ты к тому же человек семейный, все обстоит на порядок хуже. Сам себя хоть за волосы из болота вытащишь, а если у тебя дети маленькие, да жена в положении? Чертовщина какая-то.       Северус молча соглашается с ним. Однако, если они переиграют Мракса и угроза его возвращения в реальность исчезнет навсегда, то жизнь вернется в свое привычное русло. Привычное — с обычными трудностями, преступлениями, подпольной торговлей и прочими радостями жизни мракоборцев, но с ними не так и сложно справиться, к ним быстро привыкаешь.       В Лондон они прибывают уставшими, промокшими, измотанными проливными дождями и дорогами только к концу вторых суток пути, в вечерних сумерках. Столица выглядит непривычно, совсем иначе, чем при правлении короля Георга: улицы грязные, утыканные брошенными беспорядочно, то там, то здесь повозками, многие лавки закрыты, нестерпимо пахнет навозом и человеческими испражнениями.       — "Белый слон" заколочен, — Северус указывает хлыстом на покосившееся здание в конце улочки. — Посмотрим, как обстоят дела с чайной "Роза Тюдоров". Возможно, там нам больше повезет.       Чайная действительно оказывается открытой, и для них — за небольшую доплату — находятся две более-менее приличные комнаты, хоть и крошечного размера.       Блэк швыряет плащ поближе к огню, отстегивает шпагу, скидывает сапоги и с наслаждением растягивается на кровати. Северус же неторопливо проверяет, сколько склянок с исчезающим зельем они захватили с собой: три, этого достаточно, чтобы получить важную для них информацию. И две на всякий случай остались Поттеру.       Ужин они заказывают в женскую комнату и с трудом размещаются за маленьким круглым столом, касаясь друг друга локтями. Холодная баранина с застывшим жиром и вареный картофель не вызывают особенного аппетита, но голод одерживает верх, и спустя полчаса все промакивают губы салфетками.       — Что случилось? — мягко интересуется Северус, вновь уловив смутную тревогу в глазах Вероники.       — Не понимаю, будто внутри головы что-то звенит, — жалобно отзывается она и отчаянно трет виски. — Как будто что-то внутри меня знает, что с Филиппом в этой реальности происходит что-то ужасное.       Северус переглядывается с Гермионой, которая мгновенно огорчается этими словами.       — И город — город меня тоже неприятно поражает, — продолжает Вероника устало. — Лондон будто превратился в один из кругов Ада из "Божественной комедии" Данте. Люди со впалыми щеками, серыми лицами, голодающие, несчастные дети, кашляющие надрывно, всюду грязь, смрад, изможденные ослики и лошади. Каким тираном нужно быть, чтобы довести прекрасную некогда столицу до такого запустения? Неужели Чарльзу Стюарту наплевать на собственную страну? Признаться, этот человек всегда внушал мне некоторое неосознанное отвращение. По-моему, он ужасно труслив и смешон.       Северус усмехается.       — Полагаю, Чарльз к стране имеет самое поверхностное отношение.       — Допустим, но Мраксы? — Вероника непонимающе поводит плечом. — Ведь если рассуждать здраво, правитель так или иначе зависит от материального положения своего народа. Или я чересчур наивна?       Северус потирает переносицу, все еще ощущая мерзкий привкус баранины во рту. Гермиона, поднявшись со стула, вешает на крючок медный чайник.       — Вы рассуждаете верно. Однако, уверен, что Мраксов ничуть не интересует благосостояние их подданных. Вспомните распрекрасного Ричарда Львиное сердце, который без стеснения говорил: "Если бы на Лондон нашелся покупатель, я бы его продал". Столица, да и сама страна выглядела для него всего лишь дойной коровой. Он жил под непроизнесенным девизом, который позже озвучил за него другой король другой страны: "После меня хоть потоп".       Кастор скептически приподнимает брови.       — Мерлин, а ведь вы не производите впечатление очень начитанного человека.       — Я и не читаю. Особенно презираю учебники. Я лишь правильно женился — раз, два — обладаю критическим мышлением, отсутствующим у двух третей населения планеты.       Гермиона негромко смеется, вновь занимая свое место за столом.       — Скромности тебе тоже не занимать.       — Хорошо, — Вероника задумчиво поджимает губы. — Вы говорите, потоп. А как же наследники? Представьте, какая страна им достанется? Невозможно вообразить, как долго придется исправлять предыдущие ошибки.       Гермиона хмурится:       — Я только не понимаю, каким образом Фабиан добьется своего в будущем, если построит такое общество в прошлом? Или это какие-то экспериментальные реальности, созданные искривлением магии? Фабианство, о котором говорил он сам и Грейс, основывается ведь совершенно на другом, это изменение общества путем реформ, а не путем игнорирования самого общества.       — Ты забываешь, что физически Фабиана здесь нет, то есть — он есть, но не в Великобритании, и ему только шесть. Сомневаюсь, что взрослый Фабиан смог бы договориться с Корвином о том, как следует управлять страной. Отчасти жаль, что мы не полюбуемся этим зрелищем.       Ночью Северусу категорически не спится, да и ноющая боль в ногах после двух суток пути мешает расслабиться. Блэк, напротив, тихо сопит под тонким одеялом, подложив локоть под голову вместо подушки.       Северус со вздохом переворачивается на спину и уставляется в сероватый потолок, прорезанный черными балками, думая над словами Гермионы об экспериментальных реальностях. Возможно, она и права: магия часто ведет себя непредсказуемо и создает то, чего от нее не ожидают, и даже Фабиан не способен заставить ее действовать так, как ему необходимо. Трудно назвать это экспериментом, скорее, ответвлением настоящего, одним из многих. Однако так даже лучше, потому что прошлое не коснется будущего Филиппа.       — Я пойду один, — после скудного завтрака Северус выкладывает кинжал, пистолеты на стол и пересчитывает пули. За окном моросит дождь. — Вы останетесь охранять женщин, и это не обсуждается, Кастор. Если я вдруг не вернусь, вы спрячете их в безопасное место, только не в Аппер-Фледжи, и при крайней необходимости разрешите сестре позвать Филиппа.       Кастор хмурится, но не возражает, понимая, что спорить бесполезно. Мысль, что Айрис находится во власти Мориса Мракса, душит его изнутри ядовитыми испарениями.       — А вы уверены, что Филипп в будущем — все тот же, каким мы все его знаем?       — Неизвестно. Но раз медальон Ланселота все еще у вашей сестры, значит, по крайней мере, их связь по-прежнему существует. Возможно, магия времени действительно создала параллельную реальность, а не изменила прошлую, и мы оказались ее пленниками. Да, касательно медальона: будьте осторожны, он не должен попасть ни в чьи руки.       Гермиона, разумеется, упирается своим невидимым рогом как только слышит его план, категорически не желая отпускать Северуса одного. Они стоят у окна в комнатке женщин, где пылающий камин не сильно согревает сырой воздух. Вероника, кутаясь в шерстяную шаль, сидит на низкой скамеечке, протягивая руки к огню, и зевает, прикрывая ладонью губы. Видимо, не одному ему не спалось ночью.       — Северус, что если ты попадешь в беду? Тебя схватят? — больше аргументов у Гермионы нет, все иссякли за короткие мгновения яростного спора. Ореховые глаза ее взволнованно блестят.       — Следовательно, у нас обоих будет больше шансов спастись, — уже мягче произносит он. Гермиона стискивает его ладонь своими маленькими руками. — Ты помнишь: я предпочитаю действовать так, чтобы у других оказалось как можно меньше рычагов давления на меня.       Гермиона огорченно опускает голову, с сомнением качнув ей из стороны в сторону, и Северус знает, что она бы поцеловала его сейчас, но не решается в присутствии Вероники. Северус не терпит проявления чувств в присутствии посторонних, будь они хоть будущие члены семьи. Сухо пожав запястье Гермионы и ободряюще кивнув обеим женщинам, Северус направляется к дверям. Гермиона все же догоняет его, останавливает за порогом, с тревогой шепчет:       — Мы ведь обязательно увидимся, Северус? Ты же понимаешь, что я не могу представить свою жизнь без тебя...       — В любом случае, у нас были прекрасные пять, почти шесть лет. Я ни о чем не жалею, — мягко произносит Северус, в свою очередь сдерживаясь, чтобы не проявить больше эмоций, чем ему самому хотелось бы. Прощания в такие минуты болезненны, и он эгоистично пытается скрыться от них как можно быстрее.       Вернувшись в их с Блэком комнатку, Северус сосредоточенно собирает оружие, накидывает плащ и одним глотком выпивает кисловатое зелье исчезновения.       Мраксы в самом деле превратили Лондон в зловонное болото, полное нищих и попрошаек, голодающих и обездоленных жителей, чье число очевидно постоянно растет. Люди стекаются в столицу в поисках заработка, но оказываются в беспросветной дыре, а вернуться к своему хозяйству, очевидно, способны немногие. Несколько раз по пути к королевскому дворцу Северус слышит проклятия в адрес Стюарта и его придворных и неприкрытые призывы к свержению власти.       Пустая болтовня, думает Северус, лавируя между луж испражнений и навозом и в итоге вступая в чью-то блевотину. Революции совершаются прежде всего с помощью верхов, но никак не низов, с помощью оружия и давления, а не осады особняков толпой грязных мужиков с вилами. С тираном на троне страна стонет и нищает, но без правителя она упадет в беспросветный хаос.       Приблизившись к дворцу, Северус сталкивается с первой сложностью: вход внутрь возможен только через ворота, с которых часто капает голубоватая вода: без сомнения, это гибель воров. Мраксы далеко не глупы, чтобы позволить недругам подобраться достаточно близко и угрожать их благополучию.       Зелье исчезновения неустойчиво к гибели воров, так что рассчитывать на то, что оно справится с задачей и сохранит его невидимым, опрометчиво. Конечно, можно было бы его доработать изначально, но Северус посчитал тогда, что потратит слишком много времени на то, что вряд ли пригодится. В принципе, он оказался не так уж и неправ.       Поразмыслив, он решает испытать удачу другим способом: дворец короля — огромный живой механизм, который не перестает функционировать ни ночью, ни днем. И больше всех обычно работает кухня: вот через чрево дворца он и попадет в его сердце, проще не придумаешь. А крытые повозки надежно защищены от гибели воров, капли внутрь не проникнут.       В подвальном помещении кухни кипит работа: повар дает указания поварятам и кухаркам, в огромном камине раздувают мехами огонь, пахнет мясом, кровью, зеленью, овощами и приправами. Слуги украдкой отправляют кусочки себе в рот, делая вид, что ничего не замечают.       Работа королевским лекарем приносит наконец еще одно преимущество кроме размера жалования: помогает ориентироваться во дворце. Северус прекрасно знает лабиринт залов и комнаток, пройдя сквозь которые можно попасть напрямую в королевские покои. Теперь главное не нарваться на воющие чары и ступать тихо как кошка, чтобы не выдать себя предательским скрипом половицы.       Чарльз лениво полулежит на подушках большого, обитого карминово-красным бархатом кресла. Как человек, привыкший, что главные решения принимают за него, трусоватый по своей натуре и лишенный желания бороться до конца за свое якобы правое дело, он удобно устроился под черным крылом Мраксов. Он получил желаемое — корону, и корона лежит на его голове мертвым блестящим грузом, в его руках нет власти, и слово его ничего не весит.       Джемма, бледная, худая, с болезненно блестящими глазами напряженно смотрит вниз на улицу, стоя у окна. Северус ловит себя на мысли, что совершенно забыл, каким изысканно красивым было при жизни ее лицо, весь ее облик — плод связи англичанки и итальянца. Удивительно даже, что Филипп сперва отдал предпочтение невзрачной Агате Малфой.       — Ваше величество, неужели вы хотели видеть вашу страну такой, когда сражались при Каллодене?       — Милый друг, мы уже обсуждали ответ на этот неприличный вопрос несколько десятков раз. И вы продолжаете его задавать, вынуждая меня полагать, будто вы сами, лично, недовольны моим правлением.       — Но вы не правите, ваше величество. Правят Мраксы — за вас, даже не удосуживаясь уведомлять вас о своих намерениях. Я не могу быть недовольной тем, что не существует. Когда я обещала вам свою дружескую поддержку, вы обещали мне взамен самые лучшие условия для моего мужа, обещали сделать его королевским медиком, членом лондонского медицинского общества... Вы предали меня! То, что Мраксы сделали с моим мужем... Немыслимо.       Северус сдвигает брови. Следовательно, как он и полагал, не выдавая своих мыслей вслух, Филипп не находится на свободе в этом варианте реальности. Мраксы используют его для своих целей, и хорошо бы узнать, как и для каких именно. Без Фабиана — или его ближайшего сторонника Спенсера — здесь точно не обошлось.       — Милый друг, Джемма, оставьте эти разговоры и подите сюда, — Чарльз делает ленивый жест толстыми пальцами, унизанными перстнями. — Вы слишком сильно переживаете, я бы хотел вас успокоить. Поймите, я понимаю, о чем вы говорите, но я бессилен. Вспомните, как они обошлись с Роули.. Корона ведь лежит на моей голове, верно? Разве этого недостаточно? Трон снова принадлежит истинному наследнику, и оставим ваши сетования. Что касается вашего мужа — мне его искренне жаль, но вы сами завлекли его в ловушку, разве не так? Вы сами толкнули его к Мраксам, прекрасно зная, что они только и жаждут его заполучить. Вы продали его в обмен на то, чтобы получить место возле меня. Так подите же ко мне, милая.       Джемма отчаянно качает головой, и ее иссиня-черные локоны вздрагивают от этого движения. Но она покорно подходит к Чарльзу и, повернувшись к нему спиной, позволяет ему приняться за расшнуровку ее синего атласного платья.       Северус аккуратно, чтобы не выдать себя ни единым звуком, выходит в соседнюю комнату, поморщившись от отвращения. Что же, Джемма остается верна своему принцу, но не верна себе и уж точно — не предана Филиппу, послушно отдаваясь Чарльзу. Однако у нее сейчас и нет иного выхода: возможно, она надеется, что в Чарльзе пробудятся королевские жилки, что он попытается отобрать власть у Мраксов, но это наивные иллюзии глупой девчонки, ничего больше. Чарльз — не волшебник, а превратить его в недееспособного овоща не составит труда, и он прекрасно осознает это. Собственная шкура ему гораздо важнее, чем справедливость и благополучие его несчастного народа, который он так жаждал вернуть под тень истинного правителя с католическими взглядами. Чарльз никогда по-настоящему не верил в возможность своей победы, его готовили к роли вечного изгнанника со сворой сочувствующих лиц, и это, пожалуй, основная причина его исторического поражения при Каллодене. Кланы шотландцев верили в выдуманную фигуру — а настоящую, разодетую во французский шелк, пахнущую французским парфюмом, с отполированными ногтями — упорно не желали видеть. Оба — Чарльз и его шотландцы в килтах — верили в мечту, но мечта разбилась о суровость английской армии. Как разбилась мечта о справедливом обществе тех философов, чьи высказывания зародили в головах искры французской революции. Говорить и делать — два совершенно разных занятия, и иногда полезнее молчать. Северус и сам сторонник молчания: ему часто кажется, что мысли, кружащиеся в его голове, превращаются в нечто несуразное, когда он пытается четко донести их хотя бы до Гермионы.       В одном из залов анфилады, зеленом, Северус останавливается, споткнувшись об одну любопытную идею, и пытается ухватиться за нее. Дворец, резко контрастируя с остальным городом, блещет внутренним убранством из золота, шелка и мрамора.       Итак, Роули уже поплатился за неосторожность, вот что имел в виду Чарльз. Люди, участвующие в заговорах, обычно претендуют на дальнейшее признание и благодарность — но их невозможно получить, если ты на стороне Мраксов. Скорее всего, они решили избавиться от свидетелей и удалили Роули вон со своих глаз. Если он все еще жив, то наверняка находится в Тауэре. Обиженные люди легко меняют сторону, если хотят отомстить за унижение, так что стоит рискнуть — и поговорить с ним о том, что он знает об изменении реальности.       Мимо Северуса проходят два лакея в лиловой ливрее: на огромном серебряном подносе они несут блюда, скрытые от глаз толстыми фарфоровыми крышками и шепчутся о том, что "господин Корвин сегодня не в духе". Северус не раздумывая идет за ними следом, желая взглянуть на Мракса: без сомнений, страной управляет Корвин, ведь очевидно, что доверить сопляку Морису власть невозможно. Но что он задумал относительно маленького Адриана? Мальчишка, конечно, еще задаст всем жару, и пусть хоть десяток магических гувернанток пытаются подрезать ему крылья... Возможно, именно он и будет считаться преемником Корвина в обход его собственного сына, но это лишь предположение.       — Больше ничего не потребуется, — Корвин взмахивает своей огромной лапой лакеям, и те, нервно и испуганно поклонившись, поспешно удаляются из покоев, обитых черным шелком с золотыми узорами. Обставлены они гораздо роскошнее, дороже и мрачнее, чем комнаты короля. — Ну, что у вас там?       Напротив Корвина стоит человек в черной маске — вероятно, лорд Спенсер — и нетерпеливо потирает круглый подбородок.       — Мой человек из Аппер-Фледжи подтвердил, что аптекарь и его жена отбыли из деревни три дня назад. То, о чем нас заранее предупреждали, сбылось. Помните? "Наступит день, когда аптекарь внезапно покинет дом, утром или вечером, скрывая лицо под плащом". Вероятно, они сразу направились к Блэкам, а оттуда — прямиком к нам, в столицу. Мы перевернули особняк в Йорке, но никого не нашли кроме слуг. Сейчас мои люди ревностно ищут их в Лондоне.       Корвин издает раздраженный рык и принимается расхаживать по кабинету своей грузной медвежьей походкой.       Северус хладнокровно нащупывает пистолет: искушение убить Мракса сию же минуту велико. Убийство даст ему время — пока возникнет неразбериха и суета, но нет гарантии, что он действительно убьет Корвина и сможет спокойно уйти. Темная магия способна создавать разного рода ловушки, и попасться в них довольно легко.       — Действовать необходимо как можно быстрее, — наконец изрекает Мракс, сжав огромный кулак правой руки, будто демонстрируя, что бы сделал с этим самым аптекарем. — Плевать на Блэка, достаньте мне этого проклятого лекаря! Он один опаснее десяти мракоборцев вместе взятых. Для надежности возьмем в заложники его жену... Мадам аптекарша — женщина крепкая и смышленая, но мы и не таких стирали в порошок. Все эти годы они вели себя тихо, головы не поднимали, и вдруг очнулись?       — Насколько я помню, Роули определенно говорил о сестре Блэка на последнем допросе, — ровным голосом произносит Спенсер. — Якобы от девчонки пахнет магией избранного, и если окажется, что она каким-то образом с ним связана, мы используем ее как дополнительную приманку.       Корвин удовлетворительно кивает.       — Прекрасно. Обеих — сразу ко мне.       — Чертов Принц ведет себя как сумасшедший, — замечает Спенсер тихо. — Хотите взглянуть? Он третий день будто буйный.       Северус, сжав челюсть, проходит в соседнюю комнатенку — иначе ее и не назвать: тесная, душная и темная. В середине ее стоит кресло, на котором полулежит Филипп. Из тела его торчат всякого рода трубки, внутри них булькает разноцветная субстанция, сливаясь в огромную чашу.       Корвин обходит Филиппа по кругу, впиваясь своими темного цвета глазами в беспомощное тело. Пальцы Филиппа слабо сжимаются и разжимаются, губы что-то бормочут, один раз он словно резко приподнимается, и из груди его вырывается яростный выдох.       — Эликсира набралось достаточно? — осведомляется Корвин, взглянув на чашу из-под мохнатых бровей. — Мориса не уведомлять, я разделю порцию с Адрианом. Ясно? Великолепно. Мальчишку можно доить годами, веками: наш род теперь никогда не угаснет и не выродится.       Ощущая подступающую к горлу тошноту, Северус добирается до "Розы Тюдоров" только ближе к полуночи, потому что вернуться через кухни оказывается сложнее, чем он предполагал. Дождавшись наступления темноты и взяв на кухне черную, омерзительно пахнущую тряпку, он незаметно выскальзывает из дворца и, раскрыв влажную ткань над головой, как можно быстрее проходит сквозь ворота, надеясь, что гибель воров не попала на одежду.       Образ лежащего, измученного Филиппа будто пропечатывается с внутренней стороны век, призрачно возникает всюду, куда бы Северус ни посмотрел, и болью отзывается в сердце. Он много раз лично видел смерть, служа Темному лорду, и некоторые случаи было тяжелее выносить, чем прочие. Например, убийство Чарити Бербидж — она всегда относилась к нему с уважением, делилась интересными наблюдениями о преподавании, когда Северус только начал работать в Хогвартсе. Но то, что происходит в его душе, когда что-то касается Филиппа, невозможно описать — только, пожалуй, что ощущается оно будто из него самого выдирают куски плоти; физическая, реальная боль. Так болело его сердце, когда умерла Лили, когда Гермиона отправилась в будущее без надежды увидеться вновь.       Комнаты, которые они сняли в чайной, перевернуты вверх дном, на полу виднеется свежая, не успевшая высохнуть кровь. Горничная суетится, деловито пытаясь замести следы и тщательно прибраться. На кровати раскиданы женские вещи, плащ Гермионы распорот в нескольких местах и также заляпан кровью.       Северус нервно сглатывает, пытаясь остаться невозмутимым и сосредоточенным.       Дьявол!       Неужели их схватили?       Вполне вероятно. Судя по словам Спенсера, за домом в Аппер-Фледжи пристально наблюдали некоторое время, чтобы немедленно засечь подозрительные действия тех, кто их предположительно и должен был совершить. Этого момента ждали, и он действительно наступил, так что они готовы бить противника наотмашь.       Следовательно, Гермиона и Блэки скорее всего тоже в Тауэре, как и Роули, только если им не удалось каким-то чудесным образом ускользнуть от преследования. Кастор и Гермиона, объединившись, конечно способны дать отпор нескольким нападающим, но даже если им это и удалось, они ранены.       И где теперь их искать?

Филипп

      Филипп просыпается в ледяном поту и, отбросив одеяло, резко садится на кровати, часто дыша. Судя по всему, пульс явно зашкаливает, превышая все допустимые нормы, и если его не сбить, придется трансгрессировать в больницу.       Тиа, услышав его шаги на лестнице, сонно семенит за ним в столовую, потирая глаза кулачками.       — Что стряслось, хозяин? — взволнованно спрашивает она, щелкнув выключателем. — Плохо вам?       — Ложись, я справлюсь. — Филипп открывает дверцы шкафчика с маггловскими лекарствами, соображая, что правильнее принять.       Тиа упрямо наливает стакан воды и протягивает ему. Филипп, продолжая разглядывать названия лекарств, машинально выпивает воду маленькими глоточками — такому учат на первом курсе. — О, вот это подойдет, наверное.       Он выдавливает из блистера желтую круглую таблетку и, положив ее на язык, запивает еще одним стаканом воды, потом, закрыв глаза, опирается ладонями о край стола и опускает голову, выдыхая.       — Хозяин?       — Иди спать, Тиа. Со мной все в порядке, просто приснился кошмар.       Эльфийка обиженно удаляется, надув крошечные губы, в свою маленькую комнатку возле гостиной на первом этаже.       Кошмар!       Скорее, реалистичная явь, в которой он не владел своим телом, где он был скован невидимыми цепями. Из тела его сочилась магия по десятку трубок, что впивались в тело и ранили его, и горло сжималось так сильно, что было сложно дышать, и комната плыла перед глазами.       Филипп на всякий случай приподнимает футболку: кожа на груди и животе не повреждена, она по-прежнему чистая и гладкая, не тронутая ничьей магией. Но ему вдруг становится так страшно от осязаемости кошмара, что он наспех одевается и перемещается в Годрикову впадину, даже не взглянув на часы.       Альбус открывает лишь с пятого назойливого и беспардонного стука, и Филипп успевает порядком продрогнуть под пронизывающим ветром, переступая с ноги на ногу.       — Мерлин всемогущий, а я думаю, кого гриндилоу принес в такой дремучий час, — на Альбусе красуется белая пижама с желтыми пчелами и красные шерстяные носки. — На тебе лица нет, друг мой, проходи скорее, я поставлю чайник. Кажется, завтра у третьего курса отменяется контрольная работа по трансфигурации. Полагаю, что никто не будет огорчен включая меня: проверять гору свитков слишком утомительно... И потом, система оценивания, мягко говоря, чересчур простовата, ты не находишь?       Филипп не отвечает, с дрожью в ногах расхаживая по полутемной гостиной. С тех пор как тихий голос Вероники прозвучал из медальона, он перестал нормально спать, на работе и лекциях стало возможно сосредоточиться только через силу, буквально заставляя себя сконцентрироваться на происходящем.       — Я согласен с Северусом, перемещаться в то прошлое, где находится он, опасно для всех, — замечает Альбус задумчиво, вороша угли в камине. — Если для нас ничего особенного не поменялось, значит, магия сыграла шутку с целителями и создала параллельную реальность, избавиться от нее возможно, но только вернувшись в исходную точку, чем, собственно, твой отец и займется. Раз наше с тобой окружение не поменялось, следовательно, основная ветвь истории осталась нетронутой.       — Я тоже сперва так подумал, — мрачно произносит Филипп. — А потом заглянул в справочник магических родов. Линия Принцев осталась прежней, родители все еще в Аппер-Фледжи, но подозреваю, что со мной что-то не так, потому что Вероника значится замужем за младшим сыном короля.       — Ничего удивительного, погрешности и соблюдение баланса. Ты в настоящем в любом случае останешься неизменным из-за магии избранного внутри тебя, а вот с твоим окружением дела обстоят сложнее. Настоящая мисс Блэк — в искаженной реальности, следовательно, в нормальной будет существовать другая ее версия, — Альбус поспешно убирает со стола толстый том "Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола". —       Но ведь дело не только в изменении прошлого и сердечной привязанности мисс Блэк?       — Нет. — Филипп озадаченно проводит ладонью по волосам. — Я физически ощущал свое присутствие в теле того, другого Филиппа. Следов не осталось, но пульс опасно участился.       Альбус бросает на него быстрый подозрительный взгляд и так же быстро отводит. Удивительно, насколько серьезным может выглядеть человек в пижаме с пчелами.       — Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы ты каким-то образом оказался в теле самого себя из другой реальности. Последствия никто не сможет предсказать. Обязательно пей зелье сна без сновидений и добавь в него толченую кожу бумсланга, вкус безусловно отвратительный, но эффект усилится. У тебя дома ингредиент найдется?       — Да.       — Хорошо. И вот еще что: без крайней необходимости не пользуйся палочкой для осуществления сложных заклинаний или защиты, пока твой отец не исправил ситуацию окончательно.       Филипп недоумевающе приподнимает брови.       — Почему?       — Лучший пример всегда практический, так что рискнем, — Альбус лениво берет свою палочку со столика и направляет ее на Филиппа. — Обороняйся, обороняйся, я атакую.       Магия вырывается таким сильным лучом, что палочка едва не выскальзывает из пальцев, Альбуса отбрасывает за диванчик, и гостиная погружается во тьму, в которой вновь возникают красноватые глаза. Они устремляются к Альбусу, уже успевшему подняться на ноги, черная тень кольцами сдавливает его тело, и Филипп с огромным трудом, насквозь взмокнув, заставляет ее раствориться.       — Неплохо. Но ты прошелся по краю, — Альбус поправляет сползший носок, кашлянув. — Я не стал сопротивляться, чтобы не раззадоривать Змея. Почувствовал, как магия вскинулась, стоило мне поставить твою свободу под угрозу?       Филипп сдавленно кивает.       — Магия знает, что ее хотят использовать в тех целях, которые ей неприятны, и неприятны еще и потому, что цели эти исходят не от тебя, — раз. Два: Змей становится сильнее, потому что чувствует, что ты можешь поддаться его искушениям, будучи слабее морально. Ты все еще не до конца контролируешь магию, Филипп, а поэтому она опасна сейчас, опасна именно дисгармонией, она боится попасть в ловушку, а тебе может не хватить опыта успокоить ее, и выйдет трагедия. Как говорится, лишний раз draco dormiens nunquam titillandus. Следовательно, и обучение мисс Мракс оказывается под вопросом, но я все же жду вас обоих в пятницу, начну процесс знакомства с магией сам, а ты понаблюдаешь с безопасного расстояния.       ...Тетя Джинни немедленно подозревает худшее: когда Филипп через пару дней появляется на Гриммо, она укачивает Джошуа, мурлыкая тому какую-то незатейливую песенку. Над их головами слышен безудержный топот детских ног. Астория, сидящая в кресле у камина с плюшевым медвежонком в руках, тоже смотрит на него вопросительно. Последние недели две она почти каждый день остается ночевать у Поттеров.       — Выкладывай, — хмуро произносит тетя Джинни, заправляя рыжую прядь волос за ухо. — Я же вижу, что что-то случилось, ты плохо умеешь скрывать эмоции, совсем как твои родители.       Выслушав Филиппа, она вручает ему Джошуа и молча уходит вниз, бормоча на ходу, что сил ее больше нет переживать такие трудности и ей срочно необходима мятная настойка на огневиски.       Джошуа открывает глазенки и, обнаружив, что перед ним абсолютно незнакомый человек, принимается истошно вопить во все свои младенческие легкие.       — Что с этим делать? — испуганно интересуется Филипп, пытаясь укачивать Джошуа, но тот и не думает успокаиваться. — Надо петь? Ходить? Нас учили подобному на третьем курсе на перинатальной практике, но у меня и тогда не очень хорошо получалось...       — Ничего. Ты чужой, он тебе не доверяет, — Астория забирает у него младенца. — Ш-ш-ш, малыш, это я, это я. Пум-пум-пум, да... Подай мне медвежонка, пожалуйста. Ух ты! Какой мишка, да?       Джошуа перестает плакать, но по-прежнему огорченно сучит ножками. Джинни, не скупясь, приобрела с десяток детских распашонок со всякими смешными узорами и забавными животными, и сегодня малыш одет в белую фланель с рыжими львятами. Филипп невольно ловит себя на глупой мысли, что у Дамблдора и Джошуа есть нечто общее.       — Иди, поговори с Джинни, — Астория складывает губы трубочкой, чтобы развеселить младенца. — Ей сейчас непросто: грудничок на руках и ворох спортивных статей, которые надо привести в порядок. У меня конечно сил не так уж и много, но я помогаю чем могу, заодно отвлекаюсь от тяжелых мыслей. Почему-то тревожит предчувствие, что я долго не проживу, но ты меня не слушай. Пути господни неисповедимы, я слова эти запомнила и повторяю. Тут недалеко от Гриммо есть церковь — я каждый день прихожу, и на сердце потом так благостно становится, не передать.       Тетя Джинни стоит на кухне, оперевшись спиной о край стола, и сжимает стакан с мятной настойкой.       — Есть хоть небольшой шанс, что они вернутся в правильную реальность?       — Разумеется, — твердо произносит Филипп, отнимая у нее стакан и придирчиво нюхая содержимое. — Вы, конечно, не кормящая мать, но я бы посоветовал не злоупотреблять огневиски с мятой, не самое полезное сочетание.       — Вылей в раковину.       Филипп глухо замечает:       — Я не должен был просить вас взваливать на себя Джошуа...       — Не говори ерунды, — с горечью морщится тетя Джинни. — Он уже стал мне родным за месяц. Я же тревожусь за Гарри, за его здоровье, а теперь еще и новая напасть случилась, дементоры ее подери. Честное слово, я бы прикончила Шарма собственными руками! Не забывай, что я способна сражаться, если понадобится, и никто не превзошел меня в использовании летучемышиного сглаза. Дети для меня превыше всего, но я подниму палочку, если начнется настоящая война.       Филипп ополаскивает стакан и ставит на сушилку.       — Надеюсь, до войны дело не дойдет. Если Шарм вернется, мы будем сражаться один на один, это противостояние двоих, а не многих.       — Как бы не так, — сердито цедит тетя Джинни, но ласково треплет его по плечу. — Флоренс Мракс не внушает мне доверия, и я говорю это не из-за ревности, поверь. Она выглядит как истинная слизеринка, а рядом со слизеринцами нельзя терять бдительность.       Филипп скептически приподнимает брови.       — Напоминаю, что миссис Малфой...       — Цитируя Дамблдора с небольшой поправкой, скажу, что распределение происходит слишком рано — для некоторых людей. Для всех остальных его можно проводить еще в младенчестве.       ...Флоренс ждет его в кофейне "Паризьен" недалеко от Пикадилли-стрит, беспечно помешивая ложечкой капучино. Вид у нее отчего-то дерзкий, хулиганистый и несколько нервный, будто в ее голове произошло некоторое переосмысление действительности, и зеленое шерстяное платье ее на воротничке украшено золотой брошью в виде рычащего льва с изумрудными глазами. Филипп, не желая, чтобы она расспрашивала его о проблемах, сразу надевает маску невозмутимости. Флоренс слишком мало и плохо его знает, слишком погружена в себя, чтобы разглядеть за маской настоящие чувства.       — Я заказала ваш любимый чай и в благодарность прошу рассказать мне о мистере Дамблдоре.       — О Дамблдоре невозможно ничего рассказать кроме фактов, а факты в данном случае совершенно бесполезны.       Флоренс молча поддевает щипчиками кусочек тростникового сахара с неровными краями и изящно опускает его в кофе. Филипп, уставший после двух зачетов и обсуждения практической части проекта, делает знак официанту, прося принести меню.       — Я так и подозревала, — негромко и будто совершенно незаинтересованно произносит Флоренс, поглядывая в окно, на шумную, суетливую улицу. К верхней части стекла прилип желтый кленовый лист. — Тридцать пять — и до сих пор не женат. А этот милейший домик в деревенской глуши — прелесть!       — Ваш второй динозавр?       Флоренс насмешливо улыбается.       — Вы ничего не смыслите в женщинах, но еще меньше разбираетесь в мужчинах. Мужчины, умеющие раздевать глазами, весьма далеки от динозавров.       Филипп кашляет, подавившись воздухом от дерзости прозвучавших слов.       — Раздевать?..       — Расскажите мне о той погибшей сестре.       — Вам не удалось получить меня, и вы теперь решили поиграть на чувствах Дамблдора? — Филипп с благодарностью смотрит на официанта, принесшего чайник крепкого черного чая с мятой. — Флоренс, пожалуйста...       Она вдруг становится серьезной.       — Я дурная, но не бессердечная. Я не стала бы расспрашивать вас о таком, не сопереживая искренне. Что случилось с бедняжкой Арианой? Я ведь ради этого и попросила вас прийти, как вы не понимаете.       Филипп наливает чашку до краев и, обреченно вздохнув, неспешно рассказывает все, что знает о девочке, но все, что он знает, опять-таки исключительно факты. А после, поддавшись невидимому напору, делится и остальными знаниями о долгой жизни Альбуса.       — А! — произносит Флоренс негромко, как бы для себя, делая некий вывод. — Да, такое и свойственно Персивалю. Когда у нас следующая встреча с ним?       — В пятницу. — Филипп смотрит на нее оторопело, вдруг вспомнив книгу о рыцарях Круглого стола, лежавшую у Альбуса. Действительно, он ничего не понимает в отношениях, не стоит и пытаться понять, его голова и так скоро не выдержит всех мыслей. — Как себя чувствует ваша мать?       Выражение лица Флоренс резко меняется с задумчивого на настороженное. Пригубив кофе, она несколько секунд смакует его, прежде чем ответить.       — У нее частенько бывают перепады настроения, так что с ней непросто, как, видимо, и со мной. Я иногда думаю, что рок ее одиночества оказывает на меня плохое воздействие, что я обречена страдать как и она сама страдала все столетия.       — Чушь.       Флоренс неопределенно пожимает плечами и быстро допивает кофе. Тряхнув волосами, она добавляет:       — Между прочим, ваш отвратительный Тедди прекрасно ладит с моим отцом: он помогает усердно со всякими мелкими заданиями, все им весьма довольны.       Филипп недоверчиво качает головой.       — Признаться, мне сложно в это поверить. Тедди ведет себя так неспроста: наверное, хочет усыпить бдительность, а потом выкинуть что-нибудь этакое, свои коленца. Будьте с ним осторожны, Флоренс, мальчик он действительно неглупый и очень себе на уме, он сейчас видит мир, настроенный против него, он обозлен. Обозленное сердце способно на всякие глупости и низости.       Отказавшись от предложения Флоренс прогуляться до Национальной галереи и взглянуть на Боттичелли, Филипп плотнее запахивает пальто и решительно отправляется домой пешком. Лондон становится почти невыносим из-за своего поздне-осеннего характера, то сыпя мелким дождем, то шедро поливая ливнями, то посыпая колючим, быстро тающим снегом.       Бессилие ощущается неимоверно гадко и болезненно, мозг, не занятый работой, не корпящий над сложными терминами, немедленно обращается к родителям, Веронике и Кастору, дяде Гарри и Альбусу. Преимущества на их стороне: маховик, медальон и опыт отца, но силы в любом случае не равны. И он сам ни черта не может сделать!       А еще Анна — динамика лечения девочки начинает снижать обороты, требует более сильных препаратов. Если в начале, после постановки диагноза, прогноз был в основном оптимистичным, то теперь он перешел в категорию "сомнительного" относительно полного выздоровления.       Взбежав по ступеням дома и предвкушая горячий ужин, Филипп тянется к бронзовой ручке и вдруг чувствует резкую боль в ноге, будто от неумелого укола. Реальность начинает расплываться перед глазами, координация движений теряется, и он падает в темноту, не успев позвать Тиа на помощь.       Придя в себя, Филипп сразу же понимает, что находится в какой-то лаборатории: в сумрачном помещении булькают десятки пробирок, в разноцветных сосудах пузырятся зелья. Он сам крепко связан какими-то зачарованными веревками, впивающимися в тело, и не может пошевелить даже пальцем.       Человека, чье лицо появляется над ним, вынырнув из тьмы на свет, Филипп узнает сразу: перед ним стоит, заложив руки за спину, барон Селвин. Выглядит он довольно современно, его темные жиденькие волосы зачесаны налево, чтобы скрыть проплешины, на рыхлом теле немного мешковато висит рубашка и брюки.       — Давненько мы не виделись, господин Принц, — на губах барона играет слащавая торжествующая улыбка. Он оглядывает Филиппа как живой экспонат в музее. — Как долго, тщательно я готовился к нашей встрече, проигрывая несколько сценариев, и как легко оказалось вас заполучить. Что же, я предлагаю неотложно заняться совместными экспериментами. Хочу взять образец вашей магии и изучить его подробнее.       Филипп смотрит на него с нескрываемой яростью, вдруг с удивительной ясностью вспомнив ту самую сцену в особняке Селвинов, когда бездыханная Джемма упала к его ногам. Сколько боли принес ему этот жестокий человек!       — У вас вместо сердца — механизм, — холодно произносит Филипп, оценивая обстановку. Барон не знает, что магия избранного умеет многое, и зачарованными веревками ее вряд ли остановишь. Но получится ли остановить потом ее саму — неизвестно. И насколько мощно она сработает — тем более.       Барон равнодушно пожимает плечами.       — Вы правы, господин Принц, я обладатель кардиостимулятора, как и сотни других людей. Видите ли, я долгое время жил на два столетия, принимая здесь иной облик и искусно путая следы.       — Работаете на Шарма?       — О, я всегда работал на самого себя. Я ученый, а ученые всегда одиноки и эгоцентричны.       Филипп прикрывает глаза, сосредотачиваясь. На несколько секунд все пробирки Селвина перестают булькать и гаснут, потом вспыхивают вновь.       — Превосходно! — восклицает барон радостно. — Ваша магия еще сильнее, чем я предполагал. Однако будьте осторожны, вы, верно, не особенно умеете с ней управляться? Я вам помогу... Будьте паинькой, господин Принц. Да, как же удобно заниматься вами в том пространстве, где нет вашего докучливого отца. Будьте паинькой, и я вас вознагражу, награда находится совсем близко.       Приблизившись, барон сжимает его правую руку, поднося к ней огромный изогнутый шприц. Филипп прищуривается, и шприц, вырвавшись, втыкается арбалетной стрелой в противоположную стену.       Барон досадливо чертыхается и касается палочкой веревок: они стискивают тело Филиппа еще сильнее, глубоко впиваясь в кожу и раня ее. Одна из веревок придушивает его, и Филипп начинает всерьез задыхаться, как в том сне, где он не мог пошевелиться.       — Мэрилин, будьте добры, помогите, — ровно произносит барон в полутьму лаборатории. — Подайте мне второй шприц, пока я удерживаю нашего строптивца. Боюсь, наш студент может выкинуть какой-нибудь особенно хитрый трюк.       Сквозь пелену боли Филипп видит ту самую Мэрилин, которая садилась в мерседес у ресторана неподалеку от собора Святого Павла. Волосы ее гладко зачесаны назад, на носу блестит золотая оправа очков, хотя никаких очков во время короткой встречи на ней не было.       Взяв со стола второй шприц, Мэрилин неторопливо приближается к барону, даже не взглянув на Филиппа, который уже решает: пусть он не совладает с магией, но не отдаст ее барону. Неизвестно, что случится, если даже ее частица попадет в чужие руки, тем более руки, принадлежащие заинтересованному человеку.       — Мы изучим ее настолько внимательно и пристрастно, насколько это возможно в нашей лаборатории, — барон словно читает его мысли. Голос у него дрожит перед предвкушением достижения своей цели. — Ваша магия станет одновременно лекарством, оружием и инструментом управления. Универсальная вещь! А вас я временно оставлю здесь, подле себя, я изготовил особое зелье, оно нейтрализует... Спасибо, Мэрилин, моя верная помощница.       И тогда происходит то, что и барон, и Филипп ожидают меньше всего: Мэрилин стремительно выхватывает пистолет и выстреливает в упор в сердце барона. Выронив шприц, тот падает навзничь, не издав не единого звука.       В лаборатории повисает тишина, и только зелья бурлят в своих пробирках. Мэрилин, выждав несколько напряженных секунд, наклоняется к барону, потом, выпрямившись, с презрением произносит:       — Мертв. Не двигайтесь, Принц, сейчас я вас освобожу.       — Вы работаете на Шарма?       Мэрилин сначала разрезает зачарованные веревки кинжалом с выгравированными на нем рунами, потом, сняв очки и убрав их в карман халата, протягивает Филиппу ладонь.       — Я не настолько слаб, — произносит он сдержанно, отказавшись от помощи. — Ответьте на вопрос, мэм.       — Вы знаете профессора Риверса?       — Доводилось встречаться.       — Он — глава ордена масонов здесь, в Великобритании, и я — его правая рука. Мы давно ждали Избранного, выслеживали тех, кто ждал его не меньше нас, и наша вера все же вознаградила нас. Тот человек, о котором вы говорите, наш враг, потому что по пророчеству он угрожает вашей жизни.       Филипп поднимается и одергивает свитер, глядя на Мэрилин неодобрительно.       — Ваши методы получения информации беспринципны. Вы ведь нисколько не заинтересованы в чувствах Драко, он был нужен вам исключительно чтобы выйти на мой след. И прежде чем вы выдумаете веское оправдание, я спрошу вас, знаете ли вы о болезни миссис Малфой.       Мэрилин виновато кивает.       — Поверьте, я никогда не прощу себе то, что я совершила в отношении миссис Малфой, однако Драко не так и сложно было увлечь, он совершенно потерял опору под ногами, он выжат морально, и я даже прониклась к нему неподдельной жалостью. Но одновременно как масон и сотрудник Ми-5, я многим вынуждена жертвовать. Послушайте, вы вольны думать обо мне что вам угодно, мистер Принц, но нас впереди ждет много работы и взаимодействия. Я позже все объясню вам подробно, но сегодня мне необходимо заняться делами барона, чтобы скрыть его исчезновение от сторонников Шарма. Полагаю, полностью остаться незамеченным ему не удалось, хотя действовал он чрезвычайно профессионально. Такой человек незаменим, работай он на нашей стороне, но проблема в том, что такие люди предпочитают работать исключительно в собственных интересах.       Филипп медленно обходит небольшую лабораторию, пока Мэрилин со знанием дела обыскивает тело барона. Видимо, изначально он оказался жив благодаря колебаниям магии из-за изменения оригинального хода истории и появления параллельного мира. Скорее всего, большую часть времени он проводил именно в двадцать первом веке: по меньшей мере десяток зелий пузырится в разного размера сосудах, а такие эксперименты требуют пристального внимания и наблюдения. В голове вдруг эхом раздаются слова: "Я изготовил особое зелье, оно нейтрализует..." — нейтрализует что? Магию Избранного? Но ведь это невозможно, только если зелье лишает человека способности думать, двигаться или приглушает какие-то магические рецепторы...       — О какой награде шла речь? — вспоминает Филипп, повернувшись к Мэрилин.       Та выпрямляется и жестом велит ему следовать за собой. Они проходят сквозь невысокую дверь в соседнюю комнатку, больше похожую на каморку без окон, заставленную разным хламом. На узкой кровати лежит спящая девушка в голубом шерстяном джемпере и длинной черной юбке, скрывающей ноги.       — Усыпляющие чары, — бесцветным голосом произносит Мэрилин, внимательно наблюдая за его реакцией. — Барон держал ее в качестве своей прислуги и помощницы, усыпляя каждый вечер, чтобы не сбежала. Мы практически не разговаривали, разумеется, чтобы не вызывать подозрений, но я прониклась некоторой симпатией к девушке и сочувствием к ее положению.       Филипп искренне надеется, что находится в очередном кошмаре. Негнущиеся и дрожащие ноги сами ведут его к кровати. Опустившись на колени, он тщательно прощупывает пульс спящей и с облегчением выдыхает.       Пульс ровный.       Черты ее точеного лица с тонкими бровями нисколько не изменились, остались полны холодной аристократической красоты, только теперь в ней отчетливо сквозит оттенок трагичности.       Ему бы сейчас определенно не помешала таблетка валокордина, потому что сердце не выдержит такого потрясения и разыграет инфаркт.       Достав палочку, Филипп легонько касается виска девушки и прерывистым громким шепотом произносит:       — Джемма, очнись.       На его безымянном пальце возникает обручальное кольцо.

Флоренс

      Флоренс похлопывает по серой в яблоках, теплой шее Венеры, и та отзывается негромким довольным пофыркиванием.       Погода сегодня им благоволит: ветра нет, низкие лучи ноябрьского солнца пронизывают голые ветви деревьев, громко и встревоженно кричат вороны, перелетая с дерева на дерево.       Мать, сидя в седле так, будто ей не больше двух сотен лет, а всего лишь пятьдесят, замечает:       — Ты прекрасная наездница, дочь, а как вы с лошадью хорошо подходите друг другу — одно загляденье, настоящая ожившая картина. Приятно, что ты ухаживаешь за собой, что ты знаешь себе цену: настоящая леди, иначе и невозможно представить.       Флоренс поводит плечом, не отвечая на комплименты, только замечает:       — Венера — давний друг. Между прочим, она стала причиной моего знакомства с Филиппом: испугалась выбежавшую на тропинку лису и понесла. Я всегда говорила, что возле Элторпа слишком много диких животных.       Мягкость и доброта матери, вот это ее вечное восхищение всем, что делает или говорит Флоренс, отчего-то вызывают в ней неприятное чувство раздражения и виноватой досады. "Тебя не было в моей жизни столько лет, ты ничего обо мне не знаешь, не знаешь, какая я на самом деле," — эта мысль бьется в голове и в сердце, а мать будто и не пытается узнать ее настоящую. Мать видит ее такой, какой хочет видеть — или притворяется. Однако, теперь она наконец обрела мать и должна быть благодарна судьбе за подарок и милость, но благодарности отчего-то не возникает в ее душе.       Мать многое скрывает: Флоренс всю жизнь вращается в обществе, где принято недоговаривать, умалчивать и отгораживаться от расспросов ненавязчивой улыбкой, так что несложно заметить малейшее желание уйти от вопроса. И Флоренс тоже не распахивает свою душу, невольно отзеркаливая поведение матери. Может быть, все дело в наследственности? Филипп очень настороженно относится к Мраксам, а теперь выходит, она и сама Мракс: значит ли это, что он тайно ожидает от нее какой-нибудь гадости? И обречена ли она совершить эту гадость исключительно потому, что она Мракс и другого пути для нее нет?       — Филипп занимает тебя, если я верно угадала, — произносит мать сдержанно и печально. — Жаль, что твое чувство невзаимно, жаль.       Флоренс вспыхивает. Никто не смеет жалеть ее и обсуждать ее больные точки — намеренно обсуждать.       — Мои чувства вас не касаются.       — Почему же?       — Вы не имеете на них права. Вы думаете, что раз вы появились в моей жизни, то я буду непременно вам доверять, целиком и полностью, что я обязана быть с вами искренней, что мы сблизимся. Вы чересчур торопитесь.       И снова этот понимающий, грустный кивок. Ничего, она ничего не понимает! Только делает заинтересованный вид.       — У меня сложилось впечатление, что ты одинока. Я тоже всю жизнь была одинока и знаю, насколько это тяжело. У меня отнимали любимых, Флоренс, и я тоже старалась выглядеть сильной, будто меня высекли из цельного куска мрамора. Но такая сила, горькая, едкая, убивает нежность. Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива и не повторяла моих ошибок, и я намерена бороться за твое счастье.       — Благодарю покорно, я вполне способна бороться за что угодно самостоятельно.       Губы матери трогает легкая снисходительная улыбка, и Флоренс сердито поджимает губы, отвернувшись. Эмоциональные качели, которые она испытывает рядом с матерью, изматывают ее раз за разом, оставляя неприятное чувство вины и жалости.       — Поговорим о другом, — примирительно предлагает Флоренс, высылая Венеру в рысь. — Вы обмолвились позавчера, что собираетесь поговорить с министром волшебников Кингсли. О чем?       Мать поворачивает к ней голову, в глазах ее сквозит насмешливая загадочность, и Флоренс сразу мысленно закипает, ненавидя снисходительное отношение.       — Кингсли нашел очередную причину улизнуть от разговора. Ничего: рано или поздно ему придется со мной встретиться, оборотни на моей стороне, а это огромная сила. Впрочем, раз уж ты спросила, то спрошу и я: что ты собираешься делать со своей магией?       — Честное слово, прекратите говорить намеками, которых я не понимаю.       Мать приглушенно смеется, перекладывая хлыст в левую руку. Ее вороная кобыла Дейзи нервно вздрагивает всей кожей, ощущая прикосновение кончика к крупу.       — Твоя магия, возможно, не такая сильная и мощная, как у твоего брата — впрочем, ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение мы еще не можем. Однако скоро за тобой устроят такую же охоту, как за другими избранными, и устроит не только твой брат, но и конфедерация. Раз Филипп посчитал нужным распечатать твою магию, значит, и он имеет на нее свои виды. Мы должны остерегаться всех: любой способен стать предателем, играя себе на руку.       Флоренс резко возражает, вскинув голову:       — Не смейте наговаривать на Филиппа, он — святой человек. Если я в ком-то и уверена, так только в нем. Я говорю святой не потому, что над его головой блестит нимб вроде тех, что изображают на полотнах. Он искренен в своих стремлениях, он благороден душой, верен своему слову, честен и добр. В наше время только такого и назовешь святым. Он...       Флоренс прикусывает язык: матери не обязательно знать всю природу ее взаимоотношений с Филиппом. И, пожалуй, лучше не знать вовсе.       — Ты влюблена, дорогая. Влюбленные видят все в розоватых оттенках.       Флоренс иронично вздыхает, но не собирается ее разубеждать, уже некоторое время отчетливо зная, что ощущает к Филиппу не любовь. То, что она жаждала получить от него, было скорее желанием почувствовать себя в безопасности, окруженной заботой и пониманием, нежностью, атмосферой всепрощения, какой окутаны маленькие и капризные, но такие дорогие сердцу дети. Ей хотелось, чтобы такой чистый человек как Филипп доказал: ее растоптали, бросили у алтаря незаслуженно, несправедливо, что она достойна счастья, чтобы эта мысль крепко поселилась в ее голове и дала возможность шагать вперед, не оглядываясь поминутно назад.       Разумеется, они бы не смогли сосуществовать вместе: с каждой новой встречей Флоренс убеждалась в этом снова и снова, осознание этого возмущало ее, захлестывало ледяной волной, наполняло отчаянием и безнадежностью. Но мысль о том, что она не сможет больше никогда полюбить, ужасала ее сильнее, потрясала до самых корешков сердца.       Филипп, конечно, довольно быстро распознал этот страх, заметил в глубине ее голубых глаз, почуял, что за "сияющими латами" прячется обескровленное сердце. Его жалость сначала была невыносима, но потом Флоренс позволила ей войти внутрь, позволила пожалеть саму себя, прожить боль, чего до этого ни разу ей не удавалось. И ей стало немного легче, появились силы двигаться, а не замирать на месте.       Филипп стал для нее этакой путеводной звездой, за которой следуешь без раздумий, он привел ее в Годрикову впадину. И щеки Флоренс чуть заметно краснеют от воспоминания о Дамблдоре.       Мать смотрит на дорогу перед собой, и ее профиль с едва заметным вторым подбородком выдает в ней замкнутую, сконцентрированную на себе и своих взглядах натуру. Она будет действовать так, как считает нужным, не посвящая Флоренс в происходящее. Очередная политическая игра, которая закончится плохо для обеих сторон. Впрочем, играть она и сама умеет — и виртуозно, об этом говорил даже отец, а он давно вращается в тех кругах, где без игры невозможно существовать.       — Вы ничего не рассказываете мне о брате, — вслух, с ноткой обиды произносит Флоренс. — Есть какая-то веская причина?       — Время еще не пришло, — отвечает мать расплывчато. — Однажды я хотела остановить его любым способом, теперь же я всего лишь хочу, чтобы мои дети были счастливы. И я приложу все усилия для достижения этой цели, сделаю все, что от меня зависит.       Для первого занятия с Дамблдором Флоренс выбирает плотное голубое платье чуть ниже колена и отказывается от всех украшений кроме жемчужных сережек в виде двух длинных капелек, сделанных на заказ после бурного очарования картиной Вермеера.       Филипп, с помощью магии оказавшийся в Элторпе без машины, выглядит на удивление отвратительно: Флоренс даже не решается на привычную колкость, заметив его хмурое, бледное лицо с темными кругами под глазами, и только негромко усмехается:       — На вашей планете упал метеорит? Вы похожи на вымирающего диплодока.       Филипп с вымученной улыбкой отзывается:       — Боюсь, что так.       И ведь ничего не скажет, ни словечка правды о том, что происходит с ним, но в этом виновато ее дерзкое беспринципное поведение. Иначе она не умеет. Она пыталась заводить романы после той несостоявшейся, позорной свадьбы — и первая бросала партнеров. Психолог, выслушав ее с пристрастием, уверенно заявил: "У вас избегающий тип привязанности", и Флоренс выгравировала этот девиз на своем невидимом щите.       Дамблдор явно готовился к их визиту: на нем не просто надет серый, подогнанный по фигуре костюм с жилеткой вместо пиджака — видимо, чтобы не сковывать движения, но и густые рыжевато-каштановые волосы аккуратно причесаны. Короткая борода так же приведена в порядочный джентльменский вид: хоть сейчас отправляйся слушать "Богему" в Ковент-Гарден.       Васильковые глаза приветствуют Флоренс иначе, чем традиционные слова приветствия, слетающие с губ. Они восхищаются, испытывают, успокаивают, обещают, и — подозревают. Флоренс на мгновение теряется: такой человек еще никогда не встречался в ее жизни, и первое, что подсказывает ей чувство самосохранения — закрыться щитом и отражать этот многоликий взгляд. Но васильковые глаза молчаливо обезоруживают, и Флоренс, храбро улыбнувшись, проходит в гостиную, позволив ловким рукам принять ее шерстяное пальто с рыжим лисьим воротником.       Здесь тепло и уютно, осенний ветер уныло завывает в каминной трубе, трещат поленья, и из носика пузатого чайника валит пар. На столике уже расставлены чашки, в центре стоит вазочка с кексами.       — Располагайтесь, друзья, — весело произносит Дамблдор, пододвигая себе третий, колченогий стул.       Флоренс обескураженно моргает, уставившись на картину с погибшей сестрой профессора. Она могла бы поклясться на Библии, что в прошлый раз девочка стояла неподвижно, а сейчас она расхаживает по полотну, собирая нарисованные цветы.       — У волшебников картины живые, — объясняет Дамблдор с добродушной улыбкой, заметив потрясенное выражение ее лица. — Поскольку вы теперь волшебница, вы обнаружили правду. Не находите, что таким образом яснее выражается характер изображаемого человека?       — Позвольте, — Флоренс быстро овладевает ситуацией, — но каким же образом тогда оценивается художественная значимость работы? Начнем с композиции. Скажем, Ренессанс боготворил треугольную композицию, вы легко обнаружите ее на полотнах Рафаэля, но на живых полотнах она ведь невозможна.       Филипп мрачно отвечает:       — У нас иные критерии, только и всего: мастерство создания полотна оценивается уровнем живости человека на портрете, а он в свою очередь зависит от силы самого умершего волшебника.       — Умершего?       Дамблдор подхватывает:       — Портреты обычно создаются посмертно. Впрочем, исключения изредка случаются, оставим разговор о них на другой раз. Садитесь, мисс Мракс, вам необходимо подкрепиться перед занятием... Гляньте-ка, опять снег повалил. Как обстоят дела с погодой в вашем времени?       — Дождь, пасмурно, не выше шести градусов, ожидается туман, — Флоренс садится напротив него и кокетливо берет кекс. Он пахнет ванилью, тыквой и каким-то алкогольным напитком. — Вы сами печете?       — Рецепт моей прабабки, семейная тайна. Был момент, когда она едва не продала ее за три галеона по огромной нужде.       — Ваша прабабка добавляла в начинку виски?       Дамблдор хитро блестит глазами.       — Раньше жизнь была сложнее, мисс Мракс, простые люди спасались от передряг любыми доступными средствами... Филипп! Я не могу на вас спокойно смотреть. Выкладывайте, что стряслось, и возьмите кекс. Там кусочки особого шоколада, они приободрят вас.       Филипп измученно проводит ладонью по лицу.       — Шоколад не поможет. Не вдаваясь в подробности, скажу, что моя умершая семь лет назад жена жива и сейчас находится в моем доме в Примроуз-Хилл. Она долгое время была в плену у человека, выследившего меня ради магических экспериментов. Я ведь говорил тебе, Альбус: изменение исходной истории обернется жуткими последствиями.       Флоренс изумленно приоткрывает губы, только сейчас вдруг разглядев тускло блестящее обручальное кольцо на его левой руке.       — Но вы же помолвлены! — хмурится она непонимающе. Дамблдор с сочувствием и тревогой качает головой, погладив бороду. — Теперь я понимаю. Такие метеориты и уничтожают динозавров. Что вы намерены делать?       — Я не знаю.       Голос его звучит глухо и с надрывом, и сердце Флоренс заполняется приливом страстного сострадания, но она не решается ничего сказать, потому что не видит выхода из сложившейся ситуации.       Они молча пьют чай: Филипп сидит, закрыв лицо ладонями, Дамблдор, рассеянно щелкнув по рисунку на кружке, заставляет цыплят бегать друг за другом, Флоренс не замечает, как берется уже за третий кекс, зато натыкается взглядом на книгу о рыцарях Круглого стола, лежащую на диванчике у камина, и хмыкает.       — Вот что, друзья мои, — произносит Дамблдор наконец, грустно вздохнув. Чашки, поднявшись в воздух, сами плывут в сторону кухни. — Мы с мисс Мракс отправимся на освежающую прогулку по окрестностям, поищем место на отмели, куда прибило ее лодку, а Филипп поспит, и возражений я слышать не желаю. У вас теплое пальто, мисс?       — Вполне.       — Но сапоги никуда не годятся для нашей местности: обязательно наденьте сверху вон те галоши. Просто поднимите ногу, они прыгнут на нее сами.       Годрикова впадина похожа на десятки таких же английских деревенек: вдоль узких, мощеных улочек с утерянным местами булыжником тянутся двухэтажные домики из светло-коричневого камня. Жизнь здесь течет размеренно, суета ей незнакома и чужеродна, окна некоторых домов увиты пожухлым плющом, другие уже украшены рождественскими огоньками.       — Бедный мальчик, — бормочет Дамблдор себе под нос. Пальто у него темно-фиолетовое, оттеняющее рыжину в каштановых волосах, и на ногах красуются точно такие же галоши, как у Флоренс, только иного размера. — Лишь бы ему хватило сил выдержать все до самого конца.       — Какой сейчас год? — интересуется Флоренс, вспомнив, что они возвращались в прошлое. — Не замечаю ни одного опознавательного знака для определения эпохи, все деревеньки живут вне времени.       — Шестнадцатый.       — Бог мой, да ведь это разгар Первой мировой войны.       — Вы сейчас совершенно ненавязчиво намекнули, что грядет вторая. Впрочем, я ничуть не удивлен. Люди по своей природе редко делают выводы с первого раза... Осторожно, мисс Мракс, здесь очень скользко: миссис Балз любит выплескивать застоявшуюся воду для фиалок прямиком на булыжник.       Теплая ладонь Дамблдора касается ее ладони уверенно, не вздрогнув от пробежавшего между ними магического разряда, и Флоренс не отнимает руки, почувствовав как ее обволакивает спокойствие.       — Было бы неприлично и некрасиво умолчать, что некоторые из нас участвуют в сражениях, — Дамблдор прерывает повисшее молчание и чуть размыкает ладонь, проверяя, не желает ли Флоренс освободиться. Но она лишь сильнее сжимает этот теплый якорь, и Дамблдор как ни в чем не бывало продолжает: — Тесей Саламандр уже дважды ранен, но стоически продолжает помогать нашим солдатам.       — Слышу нотки досадливой зависти в вашем голосе. Хотели бы украсить грудь орденами?       — Отчасти. Всплески честолюбия мне все еще присущи, хотя и в сотой доли не столь сильны, как прежде. Честолюбие, тщеславие и ревность — три человека, три сущности — убили мою сестру. Что до орденов — у каждого, мисс Мракс, своя работа. Вы, насколько помню, аукционист? Поделитесь, насколько сложно оценивать редкие, штучные экземпляры, не встречавшиеся вам ранее и отсутствующие в каталогах?       Флоренс ехидно улыбается.       — Зависит от различных факторов, мистер Дамблдор. Мастерство оценивания практически всегда зависит от опыта эксперта. Насмотренность, образование, годы взаимодействия с различного рода объектами.       — У вас-то богатый опыт, полагаю?       — В области разочарований. Только собираешься прихлопнуть на видное место бирку "уникально", так всякий раз оказывается, что это искусная подделка.       Через две извилистые улочки деревенька резко заканчивается, и мощеный тротуар превращается в проселочную дорогу с хлюпающей под ногами грязью, ведущую к неширокой речушке. Отсюда, с низкого берега, покрытого вялой выцветшей травой, деревушка выглядит сказочно. На покрытой рябью воде покачиваются лебеди, мальчишки на противоположном берегу рыбачат, криком распугивая рыбу, возле них переваливаются с боку на бок утлые рыбацкие лодки.       — Мою, видать, на дно утащило, — Флоренс усмехается, разглядывая суденышки. — А вы говорите, мель. Здесь даже искупаться можно, летом.       — Вам бы хотелось здесь искупаться?       И снова — пронизывающий взгляд васильковых глаз.       — Вода везде одинакова — разумеется, с химической точки зрения, как вещество. Вода в Брайтоне и в Годриковой впадине отличаются лишь ценой бокала просекко.       — Ставлю золотые коронки миссис Уайт, что в нашей глуши вам придется хорошенько раскошелиться: дополнительную плату возьмут за срочную необходимость узнать, что такое просекко, и доставить его на ваш столик, — Дамблдор несколько мгновений поглядывает на уже уставших мальчишек, и те вдруг радостно кричат: "Попалась, попалась! Да еще жирная какая! И у меня!"       — Живописная у вас глушь, — Флоренс наконец освобождает ладонь и подходит к самой кромке воды. Низкие, мятежные серые облака с бешеной скоростью несутся по небу. — Напоминает полотна романтичного Каспара Фридриха или Констебля с его густыми убедительными мазками. Я искусствовед и не существую без искусства, но в равной степени не существую и без природы. Все остальное — неважно, роскошь приятна, но необязательна.       Дамблдор снимает шляпу и стряхивает с нее капельки влаги.       — А власть — важна?       — Не задумывалась об этом.       — Однажды вас поставят перед выбором. Тьма всегда приятнее и проще, не забывайте. Я и сам однажды не заметил, как вступил в тень: Ариана ценой жизни обернула меня обратно к свету. И вот я здесь, одинокий холостяк Персиваль, а возле моего берега затонула лодка волшебницы из Шалотт.       Флоренс с отчаянием замечает, касаясь носком галоши темной воды:       — Волшебница из Шалотт погибнет, выйдя на берег, так уж ей предначертано.       — Уж позвольте мне об этом позаботиться, мисс Мракс, — Дамблдор встает возле нее, наступив на алчно чавкнувшую кочку. Флоренс, не выдержав, прислоняется виском к его плечу, тоже сняв шляпку, и прикрывает глаза. Тепло. И нет необходимости защищаться. — Я сильнее многих чар. Расскажите мне, что вы видите.       Флоренс вдруг ясно представляется совершенно отличная от реальности картина:       — Летнее утро здесь, у реки, вода зеленовато-прозрачная, вся в взволнованном движении как у импрессионистов, прохладная, искрится под лучами солнца. Берега еще покрыты легким золотистым туманом, постепенно тающим, дети уже радостно бегут купаться, предвкушая веселье, рыбаки проверяют удочки...       Дамблдор негромко интересуется:       — Приглядитесь внимательнее: у детей нет ли медового цвета волос?       — Каштановый ген, мистер Дамблдор, доминантный.       Он издает тихий, довольный смешок, потом обнимает Флоренс за талию.       — У вас имеется дар предвидения благодаря силе вашей магии, и я бы попробовал развить его. То, что вы увидели, необязательно сбудется, но вполне способно сбыться. Вам необходимо знать одну важную вещь обо мне, мисс Мракс, помимо той, что периодически я теряю носки: зло для меня неприемлемо. Во всем остальном я неимоверно далек от нравственных совершенств Филиппа.       Флоренс поднимает на него глаза и отстраняется. Удивительно, как можно без всяких слов осознать, что перед тобой — человек, которого ты всегда хотела встретить. Человек, который точно так же безмолвно показывает, что разделяет твои чувства. Она не ощущает в нем превосходства, только подлинную человечность, выражающуюся в уважении к любому живому существу, будь оно малым или великим, жалким или благородным, угадывает в нем и непреходящее чувство вины за смерть сестры, и горькую каплю одиночества.       — Вам нравятся мои волосы?       Маленький шаг ей навстречу.       — Чудесный медовый цвет.       — Любите мед?       Еще один шаг. Страшно — и одновременно захватывающе. Впервые в жизни навстречу шагает не она — а к ней.       — Липовый хорошо добавлять в утренний кофе вместо сахара: на него нынче дефицит.       Мужчины давно не касались ее губ, и ни один из них не касался их так. Прикосновение мягкое, обжигающее, затягивающее в водоворот обещаний и надежд, не лишенное намека на страстность. Крошечный разряд магического тока лишь добавляет ему пикантности.       — Вы хулиган, мистер Дамблдор.       — Ничуть. Вы меня зачаровали, леди из Шалотт, опутали своей паутиной, своей магией вуду, как поется в одной незатейливой блюзовой песне. Я хочу знать о вас все, что не смог разглядеть на поверхности, но я не желаю торопиться. Нам обоим не идет спешка. Пойдемте обратно, скоро начнет темнеть — а с наступлением сумерек мое зелье с кровью дракона дойдет до точки кипения — и взорвет весь дом. Не таким способом я бы хотел облегчить страдания Филиппа.       Флоренс, вторя его движению, водружает шляпку на место, поверх влажных волос, и берет его под руку.       Внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, она почти шепотом произносит:       — Я боюсь своей магии.       — Могу лишь научить вас обращаться с ней, могу помочь ненавязчивым советом. Но я не выбираю путь за человека, мисс Мракс. Путь человек всегда выбирает самостоятельно.       Только войдя в маленький теплый холл, пахнущий ароматными тыквенными кексами, Флоренс понимает, что немного продрогла.       — Хотите каплю виски? Я сейчас принесу. — Дамблдор смотрит на нее проницательно, принимая пальто. — Чтобы снять галоши, тряхните ножкой, они спрыгнут сами... Мерлин! Драконья кровь!       В лаборатории слышится звон склянок и шипение, будто откуда-то под давлением выпускают пар. Флоренс, с любопытством понаблюдав, как галоши послушно соскакивают на ковер и встают рядом друг с другом, проходит в гостиную. Филипп крепко спит, завернувшись в теплый шерстяной плед из красно-желтого кашемира, лицо его сейчас, в полутьме комнаты, выглядит болезненно-худым, но все же безмятежным.       Флоренс, бесшумно подойдя к нему по начищенному паркету, наклоняется и с сочувствием, с каким-то материнским состраданием целует его в горячий лоб.