16. Кофе по-турецки

Сибилла

      Капитан обещает достичь берегов Истанбула через три или четыре дня безмятежного плавания. Все время дует попутный, южный ветер, вода искрится под солнцем за бортом, и Сибилла развлекает себя тем, что учит Фирузе английским словам, а Эйвери терпеливо обучает ее саму основам турецкого.       — Вы отлично схватываете саму суть, — удовлетворенно произносит он, взглянув на записанную ею фразу. — Пожалуй, мне стоило раньше заняться вашим образованием, но на раскопках всегда слишком много забот. Заметьте, что говорит христианская церковь: женщина глупа, она не имеет права посещать университет, у нее нет права голоса — зачем он ей? За нее все решает муж, ее деньги становятся его деньгами с той секунды, как заключается брак, ведь он распорядится ими разумнее. Библия написана мужчинами, для их собственного удовольствия. Древние гречанки и римлянки имели гораздо больше прав, чем вы, и были освобождены от необходимости носить корсет.       Сибилла снисходительно улыбается.       — Позвольте, вы находите древнее общество более справедливым? Оно полностью построено на рабовладельческом строе.       — Я нахожу его менее лицемерным и более прямолинейным, именно этими чертами оно мне импонирует, — Эйвери берет ее руку и, поднеся палец к губам, слизывает с него чернильные брызги. — После того, как я отбил вас у пиратов, вы кажетесь мне еще более соблазнительной. Признаться, вы меня удивили и вместе с тем не разочаровали тем, что сохранили такое самообладание в настоящем хаосе. Я снова в вас не ошибся.       — Человек, поддавшийся панике — мертвец.       — Хорошо сказано. — Эйвери поднимается с постели и подходит к окну каюты. Сибилле отчего-то нравится, что морской воздух жестоко насмехается над его волосами, превращая строго уложенные пряди в мягкие черные кудри. — Вы должны понимать, однако, что общество, в которое мы скоро попадем, совершенно непохоже на привычное вам и отчасти мне. Если Неаполь отличается своими взрывными нравами, то Восток совершает все бесшумно, легкой поступью, и никогда не найдете концов. Держитесь возле меня, я не хочу вас терять: вы женщина, на которую я могу положиться. Иногда я буду просить вас о странных вещах: исполняйте просьбу без колебаний.       Сибилла с сомнением приподнимает брови, но решает пока что не расспрашивать, что же такого странного он может попросить.       Эйвери разворачивается к ней и опирается спиной о подоконник. На нем белая рубашка, смятая после отдыха в кровати, и черные слоппы — так пираты называют свободные кюлоты, широкие внизу.       Сибилла смотрит на него не произнося ни слова, потом делает жест Фирузе, сидящей на скамеечке у стены.       — Милая, беги сюда, давай повторим числа и цвета.       — А если вспомнишь предметы одежды, я дам тебе пригоршню фиников, — усмехается Эйвери, подходя к ним поближе. Фирузе наблюдает за ним немного настороженно, блестя черешневыми глазами. — Вы очень естественны в обращении с девочкой, но я полагаю, что вы не стремитесь как можно скорее стать матерью, равно как и я — отцом.       Сибилла спокойно возражает:       — Но я и не отрицаю свое желание иметь ребенка, однажды, когда мое сердце успокоится исполненной местью. Да, я не из тех женщин, что мечтают только о рождении детей, но я и не вижу свою зрелую жизнь без них.       Эйвери тянется за вазой с финиками.       — Любопытно. И какое количество бы вас удовлетворило?       — Любое.       — Вы забываете, что мы связаны непреложным обетом, дорогая.       — Такое сложно забыть.       — Стало быть, вы допускаете, что родите ребенка от меня? — в его глазах мелькает насмешка и недоверие. — Полно, Сибилла, неужели вам хочется произвести на меня очередное впечатление...       Она быстро взмахивает рукой, прерывая его.       — Отнюдь. Вы, верно, вспомнили, что связаны со мной обетом, так что если я в самом деле захочу родить ребенка, вам будет некуда бежать. Вы станете отцом, вот и все. Вы принадлежите мне, а я — вам.       Мускулы на лице Эйвери расслабляются, и он от души смеется.       — Вы уморительно остроумны, честное слово. Но помилуйте, что я буду делать со своими отпрысками, если удивительное стечение обстоятельств каким-то образом позволит им появиться в этом страшном, неприглядном мире?       Сибилла равнодушно поводит плечом.       — Заразите их своими увлечениями, положите начало династии археологов.       Эйвери подкидывает финик на ладони. Фирузе, облизнувшись, готовится повторять все, что она выучила, лишь бы получить лакомство. Какая странная они все же компания, думает Сибилла отстраненно.       — Видите ли, в чем шутка: то, что ценно для вас, зачастую ценно исключительно для вас и ни для кого более. Полагать, что ваши дети проникнутся любовью к черепкам, весьма наивно. Скорее надо опасаться, что они промотают всю вашу коллекцию ради очередной юбки.       Сибилла раскладывает перед Фирузе кусочки бумаги с каплями разного цвета красок.       — Вы очень пессимистичны, Томас.       Он медлит с ответом: вероятно, имя его, произнесенное вслух, отчего-то сбивает его с толку.       — Я реалистичен. Ну-с, маленький чертенок, извольте отвечать, где синий цвет, глубокий, как океан? Хорошо. А зеленый, как листва кипариса? Браво! Красный, как кровь... мимо, вы указываете на... черный. Впрочем, не удивлюсь, если у некоторых особей кровь в самом деле черная. Берите финик.       Фирузе, как маленькая обезьянка, проворно хватает угощение и со счастливым блеском в глазах прячет его за щеку.       Капитан утверждает, что они причалят в порт на рассвете, так что перед тем, как лечь спать, они укладывают все необходимые вещи в сундуки. Фирузе, радуясь переменам, бегает вокруг хлопочущей Сибиллы. Эйвери на некоторое время уходит на верхнюю палубу выкурить сигару, пока Сибилла, раздевшись и умыв себя и девочку, устало забирается в постель. Фирузе ворочается на матрасике, заворачиваясь в одеяло. Жизнь на корабле, с одной стороны необычная, тяготит Сибиллу: она привыкла долго гулять, а в маленькой каюте даже ходить особенно негде. На палубу Эйвери не отпускает ее из соображений безопасности, говоря, что тревожить своим видом грубых матросов с их вечной жаждой женщины не стоит.       — Надо мной смеются по вашей вине, дорогая, — Эйвери задувает свечи и ложится рядом с ней. — Мол, женщина запрещает мне курить в ее присутствии, где такое видано. И в самом деле, нигде в цивилизованном обществе.       — Что же об этом говорят древние римляне? — сонно интересуется Сибилла, не поворачиваясь к нему.       Эйвери тихо хмыкает. За все пять ночей, проведенных в каюте, он не совершил ни единой попытки соблазнить ее, и Сибилла решила, что это очередной извращенный ход — наверное, он хочет, чтобы она попросила близости сама. Вздор! Ничего подобного она просить не станет.       — Римляне и греки курили лаванду, дубовые листья, на худой конец, опиум, щедро запивая вином. Однако они скорее занимались этим вне дома, на собраниях или встречах с друзьями, в театрах.       Сибилла молчит, прикрывая глаза. Все-таки мадам Лестрейндж просчиталась, желая ее унизить, вышло ровным счетом наоборот.       — Могу я вас поцеловать? Я прополоскал рот мятной настойкой. Кроме того, все дни я вел себя как примерный христианский святоша, полагаю, за это мне полагается некоторое вознаграждение.       — Вам стоит подумать о том, чтобы избавиться от привычки курить, — Сибилла тихонечко переворачивается на другой бок. — В конце концов, это ведь вредно для легких, вы обращали внимание, как кашляют некоторые люди при дворе? Ужасно, будто сейчас все нутро вывернется.       — Каждый из нас чем-то жертвует в жизни. Сигара помогает мне думать и решать проблемы, как вы заметили. Это привычка, въевшаяся в мою рутину, должно случиться что-то невозможное, чтобы я от нее избавился, — Эйвери придвигается ближе к ней. Его глаза блестят в темноте. — Не стану скрывать, я хочу вас, но не стану смущать Фирузе вашими стонами. Девочка еще слишком мала, чтобы присутствовать при взрослых утехах. Поэтому я ограничусь поцелуем, если вы не оттолкнете меня, хотя поцелуй и куда интимнее, чем все занятие любовью.       Сибилла прикрывает глаза, приподнимая лицо ему навстречу. Ее смущает, что она не находит его прикосновение отвратительным или омерзительным, напротив, оно волнует ее кровь, вызывает в ней желание. Ее тело живет собственной жизнью, когда Эйвери разжигает его ласками, а разум будто угасает, потухает, как задутая свеча, но не сопротивляется. Наверное, это должно быть унизительным, но она не чувствует унижения — и сама не знает почему. Кто знает, наверное, это самообман, но если он помогает ей крепко держаться на ногах, она продолжит самообманываться.       — Вы беспокоитесь о девочке? — шепотом спрашивает Сибилла, когда Эйвери неохотно отпускает ее. Лица их все еще слишком близко, так что она задевает носом его подбородок.       — Я знаю, какие грязные слухи ходили и ходят обо мне, но повторюсь, я никогда не прикасался к детям и никогда не поставлял их жадным до низменных развлечений господам. У меня есть собственный предел дозволенного, хотите верьте, хотите — нет. Взрослая женщина не всегда самостоятельно принимает решение стать шлюхой, но все же она уже осознает последствия этого шага. Детей легко совратить, легко внушить им, что черное — это красное и наоборот, и поэтому развращение детей для меня неинтересно и отвратительно.       Сибилла внезапно поддается сближающей темноте ночи, в которой многие вопросы звучат естественно и непринужденно, но которые не задать при ярком солнечном свете.       — Сколько женщин у вас было?       — Зачем вам это?       — Любопытно.       — Черт его знает! В какой-то момент я потерял счет. Бывает черта, переступая которую ощущаешь пресыщение, но не в силах остановиться, потому что уже не представляешь себя отдельно от этого. Как раз перед встречей с вами у мадам Лестрейндж, мучаясь тем, что вы мне недоступны, я совратил одну хорошенькую леди недели за две, вскружил ей голову ухаживаниями, полакомился ее молодым телом — и бросил. Она так рыдала! Все письма ее расплывались от слез.       — Вы негодяй, Томас.       — И самое противное, что я ничуть не хотел ее соблазнять. Так уж вышло: я привык, что обольщаю женщин, всяких, какие мне понравятся: знаете, некоторые проститутки тоже не сразу покупаются. Покорение вошло в привычку, а привычка — вторая натура, — Эйвери закладывает руки за голову вместо подушки. — Я уже говорил вам, что рассчитывал поиграть с вами, а вышло, что я-то и попал в мышеловку. Это Афродита мне мстит, не иначе.       — Судя по всему, ненадолго вы в мышеловке, — Сибилла зевает и натягивает одеяло на плечи. — Рано или поздно вам надоест мое тело. Но вот беда, на мне череда обольщений закончится.       — Вы роковая женщина, — посмеивается Эйвери, потом, подумав, добавляет: — Можете полагать, что я лгу, но ни с одной любовницей я не вел бесед вроде тех, что веду с вами. Половина считала мои раскопки грязью, другая половина — глупостью, вздором, блажью, убеждала найти серьезное дело и взяться наконец за ум. И только вы восприняли мою страсть всерьез, я неожиданно испытал новое острое чувство жажды той, что увлеченно срисовывает фрески на бумагу. Новые ощущения — редкость в рутине любовных утех.       Сибилла погружается в сон, не слушая фразы, направленные на усыпление ее бдительности. Эйвери не так прост, каким хочет казаться, еще два месяца назад он обещал отдать ее другому и наслаждаться зрелищем, а теперь разливается соловьем о том, что она принесла новизну в его жизнь. Снейп всегда говорил, что если люди и меняются, то исключительно при воздействии на них сильных внешних обстоятельств, заставляющих пересмотреть свои приоритеты и ценности. Она была нужна Эйвери для утех и средств для раскопок, он и дальше будет использовать ее, прикрываясь подобными речами. Что же, она всего лишь отзеркаливает его поведение, ни о какой привязанности или влюбленности и речи не идет.       И потом, она совершенно не влюбчивая.       Они сходят на пристань на рассвете, около восьми утра: дрожащая Фирузе заспанно трет глаза, помощник Эйвери жестами дает указания складывать сундуки и мешки в открытый экипаж, запряженный гнедыми лошадьми.       — Отправляйтесь без нас, Маркус, вот адрес и карта, — Томас сухо кивает на экипаж. — Вас встретят и разместят, мы с женой немного побродим по рассветному городу, доберемся до дома пешком. Пистолет у меня при себе, не беспокойся.       Маркус только причмокивает губами, показывая всем своим видом, что жизнь хозяина его ничуть не волнует. Эйвери подхватывает Фирузе и сажает в экипаж, затем протягивает ей два финика, которые она сразу запихивает в рот. Сибилла с грустью вспоминает об остальных пленницах, теснившихся в трюмах. Какая участь их ждет? Наверняка самая незавидная. Кто-то отправится в гарем, кто-то — на грязные работы.       — Идемте, я покажу вам утренний город, — Эйвери протягивает ей ладонь. — Другого случая может и не представиться, я не знаю, как скоро мы отправимся дальше, на поиски сокровищ.       Они минуют шумный, суетливый порт и оказываются на тихих, только начавших просыпаться узких улочках. Друг напротив друга расположены самые разные лавочки, в окнах которых видны незнакомые Сибилле местные сладости, ткани, фрукты и овощи, различное мясо. Женщины, закрытые одеждой с ног до головы, активно принимают участие в этих утренних хлопотах, разговаривая со своими мужьями.       — Лондон многолик, но Истанбул — многоликее, — произносит Эйвери, неспешно шагая по улочке и явно наслаждаясь обстановкой. — Здесь вольготно живут греки, армяне, евреи, населяют целые кварталы. Разумеется, официально город по-прежнему именуется греческим именем "Константинополь", но турки предпочитают свои собственные названия, так что советую их придерживаться.       — Отчего же они не решились переименовать его на свой лад? — непонимающе спрашивает Сибилла, действительно замечая греческую лавку на углу двух маленьких улочек.       — Сложно сказать. Кто-то утверждает, что "Истанбул" — это тот же "Константинополь", только на тюркском, кто-то говорит, что это означает "путь в город". Видите ли, ходит легенда, что Мехмед Фатих считал себя преемником Византии и потому не стал трогать название столицы.       Сибилла презрительно морщится.       — Всего лишь уничтожил население, разграбил город, изуродовал женщин, детей и стариков, тысячи людей захватил в рабство. Каким преемником может считаться такой человек? Кроме того, он мусульманин, а не христианин.       — Однако он же и восстановил город, сохранил в нем христианскую общину, — возражает Эйвери упрямо. Разговор приносит ему удовольствие, это видно по огонькам в глазах. — Пригласил множество людей для укрепления города, постройки мечетей и жилых зданий. Вы же понимаете, что ни одно событие такого масштаба не может быть однозначно черным или однозначно белым. Для Европы падение Византии стало рубежом, крахом Второго Рима, чертой, которая разрезала их реальность на прошлое и настоящее.       — Но утверждать, что Мехмед стал преемником императора — по меньшей мере странно, всем известно, что преемником Византии стала Российская империя, — Сибилла поправляет ленту шляпки, бьющуюся на ветру.       — Смотрю, вы неплохо осведомлены в истории, — усмехается Эйвери. — Впрочем, я склонен с вами согласиться. Взгляните: разве не прекрасный вид?       Они поднимаются на небольшой холм, один из семи, на которых раскинулся великий древний город, видевший и переживший многое: зарождение, расцвет культуры и власти, их утрату, приобретение новой культуры и ее возвышение.       — Отчего-то вспомнилось, как крестоносцы разграбили и сожгли город, христиане — христиан, — произносит Сибилла, взглянув на Эйвери украдкой. Он стоит выпрямившись, искренне любуясь пейзажем, и в карих глазах его отражаются тоненькие минареты далекой мечети. — Вы бы сказали: "вот видите", но потом бы непременно вспомнили, как языческие боги ревностно разрушали Трою.       Эйвери улыбается. Это совсем другая улыбка, не похожая на ту, что она знала в начале их жизни на вилле.       — Послушайте, но ведь та битва была безукоризненно честной по меркам древних греков. А здесь бог — один, разве он может выбирать, кого поддерживать?       — Разумеется, осажденных.       — Э! Вам так кажется. А правда, тем временем, у каждого своя.       На пути к дому Эйвери предлагает попробовать кофе по-турецки со сладостями, и они входят в один из домиков с низкими потолками, пахнущий специями — и сильнее всего корицей и перцем.       Их усаживают на пол, застеленный красно-белым пушистым ковром, и подают подушки, после приносят небольшой деревянный столик с изогнутыми ножками.       — Как необычно, — шепчет Сибилла, с восторгом наблюдая за процессом. — Неужели они всегда так принимают пищу, сидя на ковре? Мы все слышали об этой традиции, но мне не верилось, что она действительно соблюдается.       — Вам, дорогая, конечно, в платье правильно сесть не получится, но некоторые медики утверждают, что, мол, поза со скрещенными ногами способствует пищеварению, — Эйвери наклоном головы благодарит хозяина лавки. — Первый европейский стол появился у османов при Сулеймане Великолепном, при нем же распространилась привычка пить кофе, которая захватила всю империю. Зерна мелют очень-очень мелко, после варят в специальной посуде с тонким горлышком под названием джезва на раскаленных углях или песке. Как говорят знатоки, турецкий кофе должен быть «черным как ночь, сладким как грех, горячим как любовь и крепким как проклятье».       Сибилла с возрастающим интересом разглядывает армуду — ажурно украшенную голубую чашечку для кофе с остроконечной крышечкой в виде купола, похожего на луковку.       Сколько нового она увидела и узнала всего лишь за два месяца, проведенных рядом с Эйвери, и немыслимо представить, что она так бы и томилась в шелковых гостиных Лондона, скучая в ожидании следующей мазурки.       — Какой крепкий, — она не удерживается от восклицания, сделав осторожный глоток. — И умеренно сладкий, терпкий, насыщенный... Боже мой, как же вкусно.       — Попробуйте лукум и пахлаву, — Эйвери придвигает к ней вазочку со сладостями. — Я предпочитаю почти неподслащенный кофе с кусочком лукума, удачное сочетание. Нравится?       Сибилла уверенно кивает, распробовав угощение. Горячий напиток будоражит кровь, сладкое улучшает ее и без того хорошее настроение, жужжащая за окном улица манит неизведанными приключениями.       — Мне здесь нравится, мне также нравится, как вы рассказываете мне обо всем и при этом слушаете меня, — поддавшись внутреннему порыву, произносит она и тут же умолкает.       Эйвери довольно покусывает губы.       — Угости женщину сладостями с утра пораньше и услышишь комплименты. Что же, в свою очередь я замечу, что с вами приятно беседовать: вы умны, а я не выношу глупеньких женщин. С ними приятно в постели, но в остальном они совершенно невыносимы.       Их трехэтажный просторный дом, милостиво предоставленный визирем, находится практически в двадцати минутах путешествия в экипаже от главных строений империи: дворца Топкапы и величественных мечетей.       Как и всякий турецкий дом, он разделен на женскую и мужскую половины, имеющие отдельные входы. Верхний этаж, выдаваясь вперед с опорой на консоли, несколько нависает над нижним, придавая тому загадочный вид.       Фирузе, радостно подпрыгивая и хлопая в ладоши, встречает их на пороге, и Сибилла вместе с ней поднимается в женскую часть — гаремлик. Здесь им отведены две большие комнаты с огромными резными кроватями, выходящие окнами в тихий сад, с плотными, закрывающимися на ночь ставнями.       По ту сторону низкой кованой дверцы в спальне Сибиллы раздается голос Эйвери:       — Воспользуйтесь хамамом и приходите ко мне, одна, без девочки. Во дворце нас ждут лишь вечером, так что торопиться сегодня некуда.       Сибилла в первую очередь тщательно моет Фирузе: сама, без посторонней помощи, хотя пожилая рабыня, присланная пашой, и предлагает свои услуги, что-то бормоча на турецком языке.       Хамам, расположенный позади женской половины, состоит из комнатки с двумя низенькими диванчиками, соуклука — теплого помещения с деревянными скамьями, на которых лежат простыни, и алькова, где стоят каменные чаны с водой, а стены выложены мелкой разноцветной плиткой.       Фирузе, никогда в своей жизни не видевшая мыла, принимает водные процедуры немного настороженно, но под конец уже входит во вкус и даже помогает Сибилле ополоснуть волосы серебряным ковшиком.       Утомившись и разгорячившись после сблизившей их интимной процедуры, они обе крепко засыпают в обнимку на кровати в комнате Фирузе, и когда служанка нетерпеливо будит их своим ворчанием, чтобы позвать к накрытому столу, ноябрьское солнце уже вовсю освещает лучами противоположную стену сада.       Эйвери, несмотря на протест старушки, присоединяется к трапезе, весело поблескивая глазами и объясняя, что стоит попробовать прежде всего. На низком столике расставлены несколько блюд: глубокая миска с пловом, кебабы из разного вида мяса, бобы в сладком соусе, запеченные на огне овощи и лепешки из теста.       — Придется себя ограничивать, — со вздохом замечает Сибилла, отказавшись от второй порции мяса. — Все слишком сытное, так и потерять фигуру недолго, а нам с вами предстоят приключения. В Неаполе кухня была легче, изысканнее, проще.       — Неаполь беден, дорогая. Что выловят, то и съедят, здесь же и простой люд богаче живет, возможно, в его рационе нет баранины, но уж говядина найдется.       Сибилла покачивает головой, наблюдая за Фирузе, уплетающей обед со скоростью голодного щенка, и только молчаливо гладит ее по голове. Девочка не знала ни сытой, ни беззаботной, ни ласковой жизни: на ее теле еще заметны желтовато-синие синяки и ссадины, и иногда она втягивает голову в плечи, будто боясь, что ее ударят.       — Я хочу купить Фирузе одежду, — замечает Сибилла, когда они едут в экипаже по направлению к Топкапы.       — Я и сам хотел это предложить, заодно посмотрим на грандиозный турецкий базар, поверьте, такое зрелище невозможно пропустить, — усмехается Эйвери, поправляя шляпу. — Купим что-нибудь национальное, привычное для нее: шаровары, кафтан — вроде тех, что она носит сейчас.       Сибилла касается края широкополой шляпки. Для первого визита она выбрала голубое платье с расшитым золотыми нитями корсажем, белые перчатки и жемчужную нитку, змейкой прячущуюся в груди.       — Вы уверены, что мне подобает показываться главному визирю и визирю в европейской одежде? Взгляните, как одеты турчанки: я среди них — белая ворона с непокрытой головой. Разве нам не следует уважать местную культуру?       — В разумных пределах. Мне необходимо, чтобы вы были одеты именно по-европейски. Поймите: смотря на вас, визирь обольстится иллюзией, что обладает вами как женой его покорного слуги, то есть меня. Обладание англичанкой, пусть даже иллюзорное, придаст ему вдохновение и заставит решать любые вопросы в нашу пользу.       Сибилле не нравится изменившийся тон его голоса.       — Что, если ему захочется обладать всей англичанкой, отбросив иллюзии?       Вопрос, однако, повисает в воздухе. Эйвери, отодвинув желтую парчовую шторку, некоторое время смотрит на улицу, потом отрывисто произносит:       — Приехали! Ничего не ешьте и не пейте, если визирь предлагает вам попробовать угощения со стола, можете взять только то, что лежит на его блюде. Я понятно говорю?       Сибилла вдруг чувствует подступающий к горлу неприятный, сдавливающий страх. Может быть, Эйвери уже давно спланировал продать ее визирю или самому султану — в гарем, за огромные деньги.       — Что с вами? Вы вдруг побледнели, — он изучает ее лицо. — Не стоить бояться, поверьте, внутри Топкапы очень интересно, и я всегда буду возле вас.       — Именно. Я не определилась: ваше присутствие меня успокаивает или пугает, — произносит Сибилла насмешливо, опираясь на его руку, чтобы выйти из экипажа.       Ажурное кружево дворца поражает своим изяществом, витиеватыми узорами, воздушностью, богатым садом с фонтанами, по дорожкам которого важно вышагивают павлины.       — Многие жалеют женщин, попавших в гарем, — тихо произносит Эйвери, следуя за провожающим. — А ведь здесь они находятся в наибольшей безопасности, если не говорить о внутренних интригах. Они получают деньги, пищу, развлечения, образование и главное — спокойствие. Вне этих стен женщинам приходится достаточно тяжело. И поверьте, многим из них совсем не интересна свобода. Когда ты беден, кусок хлеба приятнее возможности выбирать... Взгляните, слева от вас: церковь святой Ирины, построена при самом Константине Великом и, что уникально, не превращена в мечеть, но используется как склад оружия. Если нам позволят, мы обязательно посетим ее, внутри все дышит историей — просто подарок для археолога.       Визирь принимает их в прямоугольном зале, украшенным арабской вязью. Полный, в зеленой чалме и желтом кафтане, он сидит на низком бархатном диванчике, бронзовый столик возле которого уставлен яствами и графином с шербетом.       Эйвери с Сибиллой одновременно кланяются, выражая свое почтение. Находясь среди османов, они полностью подчиняются их законам и обычаям, зависят от их милости. Никто не спасет их в случае беды.       — Сколько лет прошло со дня нашей прошлой встречи? — спрашивает визирь, поглядывая на Сибиллу. — Вижу, вы обзавелись женой, дорогой господин Эйвери.       — По моим подсчетам, четыре года. Да, мне улыбнулась удача жениться на женщине, разделяющей мои интересы, и как видите, она настолько храбра, что даже помогла мне отбить себя у пиратов.       — Пиратов? Вы попали в плен? Проклятые берберы, наша империя тоже страдает от их злодеяний, — визирь сверкает глазами. — И ведь управу не найдешь, там задушишь гада, он в другом месте голову подымет. Что же, посчитаем волей Аллаха, что вам удалось добраться до Истанбула невредимыми. Как вы находите предоставленный вам дом?       — Чудесный, господин, — произносит Сибилла мягко. — Мы благодарим вас за гостеприимство. Я никогда прежде не видела такое расположение комнат.       — Да! Мы чтим женщину, позволяем ей иметь свою половину, куда мужчине без разрешения вход закрыт. Но и женщина должна помнить свое место, мадам Эйвери. Отмечу, что вы очень бледны, турчанки и гречанки совсем иные: неужели у англичанок вправду такая кожа?       Эйвери издает странный звук горлом.       — Снимите перчатку, дорогая, и покажите вашу прелестную ручку визирю.       Сибилла без колебаний исполняет просьбу, вдруг вспомнив об их разговоре на корабле. Выполнять, не задавая вопросов.       Толстоватые, усыпанные перстнями пальцы визиря жадно ласкают ее ладонь, поглаживают тонкие пальчики, вызывая внутреннее отвращение. Эйвери наблюдает за этой сценой со сдержанным любопытством, но по бесстрастному выражению его лица невозможно сказать, что он чувствует.       Наконец, удовлетворившись, визирь произносит:       — Садитесь, дорогие гости, угощайтесь. Пахлава сегодня необычайно хорошо удалась, возьмите кусочек с моего блюда, мадам Эйвери.       Сибилла уступает и этой просьбе. Визирь тем временем переходит на турецкий, наверняка обсуждая с Эйвери подробности задания, ради которого его пригласили ко двору султана. Самого же правителя Махмуда они увидят только после того, как с тем поговорит визирь и убедит, что иностранцы понимают, что от них требуется, и что на них можно положиться.       И ей не остается ничего, кроме как тоскливо рассматривать арабскую вязь и ждать окончания долгого разговора, после которого визирь вновь переходит на английский язык и подтверждает свою заинтересованность. Он обязательно пригласит их на аудиенцию к султану — скорее всего, уже послезавтра.       — Вам было противно? — с едкими нотками интересуется Эйвери. Экипаж неспешно едет по улочкам города.       Сибилла немедленно понимает, о чем он спрашивает.       — Да.       — Удивительно.       Ее брови взлетают вверх.       — Вы полагаете, что я должна была испытать наслаждение от того, что меня трогал незнакомый мужчина?       — Следовательно, познакомься вы с ним поближе, вы бы стонали под его жирной тушей не меньше, чем в постели со мной, — Эйвери резко снимает шляпу и кладет возле себя. — Я давно говорю, что христианство подавило и спрятало в женщинах их языческую, естественную любовь к разврату, их стремление отдаваться любому мужчине, не отказываясь от наслаждений.       Сибилла сердито вспыхивает.       — Опять вы за свое! Не каждая женщина — шлюха, как бы ни противно было мне произносить это слово.       — Даже моя мать была шлюхой, о чем вы говорите?       — А! И вы свою ненависть, обиду к матери вымещаете на других женщинах, вот и ключик от вашего ларца, я угадала? Если обращаться с женщинами как с падшими, если вращаться среди падших и превращать их в таких, то, разумеется, можно оставаться глубоко убежденным в своих гнусных предположениях.       Эйвери вдруг повышает голос:       — Но вы дали ему руку!       Сибилла пылко защищается:       — Вы ведь сами сказали: выполнять просьбу — и не спорить. Такую просьбу я могу выдержать, но его прикосновение было омерзительным...       Он неожиданно тяжело дышит:       — Омерзительным?! Мне захотелось его ударить, хотя я признаюсь без всякого стыда, что люблю наблюдать за тем, как другой мужчина ублажает мою же любовницу, это невероятно освежает. Что вы за существо такое, в конце концов, что так раздражили меня исполнением моей же просьбы? Помолчите. Я не желаю слышать ответ, не желаю! Если понадобится, вы это повторите, вам ясно? Оставайтесь в экипаже, Сибилла, я вернусь домой пешком.       И Эйвери громко хлопает дверцей. Его черная шляпа остается одиноко лежать на бархатном сидении.

Северус

      Часы уже пробили восемь, но Гермиона все еще крепко спит, обняв подушку рукой: она всегда выглядит такой нежной и беспомощной во сне, что и не подумаешь, будто внутри скрывается упрямая и волевая натура.       Северус наклоняется и осторожно, чтобы не разбудить, целует ее в разгоряченную от сна щеку.       События параллельной реальности оказались эмоционально тяжелыми для нее, но в этом нет ничего удивительного. Он и сам с трудом отбросил все мысли о страданиях Филиппа, о том, что ему бы хотелось немедленно найти Корвина Мракса хоть на краю света и свернуть ему бычью шею.       Северус тихо прикрывает за собой дверь и спускается вниз, в кухню. Он уже успел выпить чай с гренками и повесить на аптеку предупреждение, что никакие сложные случаи сегодня не принимаются. Констанция, напевая тихую мелодию, возится на кухне, нарезая овощи для обеда, Фобос и Деймос неизменно крутятся возле нее, трутся об ноги, жалобно мяукая. Поттер, зевая, читает в гостиной свежий выпуск "Пророка".       — Вернусь к обеду в лучшем случае, — Северус надевает шляпу и снимает с крючка плащ. — Гермиону можешь разбудить через час: долгий сон тоже не особенно полезен для здоровья.       — Бог с вами, пусть спит миссис, не стану я ее будить, — Констанция провожает его до дверей, вытирая ладони о передник. — Вас в такую рань куда-то несет, так и ступайте с богом.       Трансгрессировав в Лондон, Северус сверяется с картой, чтобы свернуть на нужную ему улицу Сент-Джеймс: Вероника назначила ему встречу в старинном магазине шляп, работающем с семнадцатого века. Владельцы "Лок и Ко" успешно развивают свою деятельность, продавая шляпы всем: от бедных студентов до премьер-министров и их жен. На втором этаже можно выпить кофе и подождать, пока продавец подберет наилучшие варианты по запросу посетителя.       — Вы одна? — Северус садится за столик, внимательно окинув взглядом девушку. Как часто бывает с ней в последнее время, она строга в своем темно-синем платье из шерстяного бархата, какие носят в холода, но прелестна своей девичьей аристократической красотой. И только искорки в ореховых глазах напоминают о бесенке, который спрятан где-то глубоко внутри ее сердца.       — Анна ждет внизу, подсказывает мои вкусы продавцу и откладывает подходящие шляпки, так что нас никто не потревожит, сэр.       — Я удивлен, а удивить меня сложно: вы выбрали отличное место для важных разговоров, ваш ум превосходно работает. Боитесь, что дома вас подслушивают?       — Именно. — Вероника, с секунду поколебавшись, произносит: — Не буду вас задерживать, сэр, скажу сразу, хотя и чувствую себя ужасной предательницей: параллельная реальность не прошла бесследно для магии. Филипп не появлялся в прошлом три недели по одной веской причине: миссис Принц, Джемма, появилась вновь в его жизни, она помогала барону Селвину в его лаборатории. Сейчас она находится в одном доме с Филиппом, ведь ей некуда идти, и, разумеется, ситуация складывается очень сложная.       Северус опытным взглядом замечает, как вздрагивает ее рука, потянувшаяся к чашечке с кофе. Мерлин! А у нее весьма завидное самообладание для такого юного возраста. Можно лишь догадываться, что она почувствовала, узнав о такой страшной для себя новости.       Но Филипп! Мальчишка, совершенный мальчишка. Бестолочь и остолоп — явился, конечно, первым делом к женщине вместо родного отца.       — Барон мертв, вот что самое важное, — добавляет Вероника, покрутив чашечку в разные стороны. — Но я не представляю, как Филипп выберется из непростой ситуации с миссис Принц. Они ведь муж и жена — о каком разводе он говорит? Такое запрещено.       Северус с облегчением выдыхает и залпом выпивает теплый кофе. Раз мальчишка заговорил о разводе, следовательно, ему хватит ума не похоронить себя в отношениях с женщиной, которую он наконец отпустил.       — В нашем с вами времени развод практически невозможен, вы совершенно правы, он разрешается исключительно Парламентом и рассматривается больше года, да и случаи можно по пальцам пересчитать, о них везде пишут. В двадцать первом веке дела обстоят гораздо проще: если оба супруга пришли к осознанию, что брак их тяготит, они подают заявление на его расторжение в соответствующий суд графства, оплачивают некоторую сумму денег — и становятся свободными. Проблема только в том, что если одна сторона отказывается от развода, то процесс затягивается надолго.       Вероника с интересом приподнимает брови.       — Выходит, человек может жениться и развестись несколько раз за жизнь? И подобное не порицается?       — Подобное даже одобряется теми, кто вправляет людям нового века мозги. На первое место ставится личное счастье. В одном случае такой совет разумен, в другом же поощряет супругов бросать друг друга при малейших трудностях, — Северус старается придать голосу ободрительности. — Так что обождите отчаиваться, полагаю, мальчик и сам видит невозможность своего существования с Джеммой несмотря на все религиозные чудачества.       Вероника слегка покачивает головой.       — Мне ее жаль, действительно жаль.       — Вздор! Вы излишне тактичны. Нельзя жалеть женщину, пытающуюся прямо в эти мгновения вернуть себе вашего жениха всеми известными ей способами.       Вероника слегка краснеет и отводит взгляд.       — Я считаю недостойным желать ей зла. В конце концов, она страдала. И я доверяю Филиппу — иначе бы я никогда не смогла связать с ним свою судьбу. Мысль, что он оступится, представляется мне невозможной, но еще и поэтому я опасаюсь женского коварства. Филипп слишком добр, он может попасться в ловушку.       Северус задумчиво постукивает пальцами по столу. Им обоим понятно, о какой ловушке идет речь, но это-то опасение и выдает в Веронике ее пока что неосознанную страстность и сдерживаемую ревность — ей мучительно даже представить своего любимого человека в объятиях другой. Если боги существуют, они второй раз посылают ей испытание соперницей, теперь уже вполне реальной.       — Благодарю вас за информацию, мисс Блэк, — Северус поднимается и смотрит на нее сверху вниз. Ее темные блестящие волосы уложены в самый незатейливый, но элегантный пучок, чтобы было удобнее примерять шляпки. — Уверяю, вы поступили правильно, передав ее мне: положение трудное, но я надеюсь, что все сложится в пользу здравого смысла и подлинных чувств. Хорошего вам дня.       Размышления о том, зачем и каким образом барон Селвин выслеживал Филиппа, уводят Северуса в сторону от нужной ему улицы, где расположена таверна "Белый слон", и он едва не пропускает встречу с несчастным Киллианом.       Юноша, серый и хмурый, с растрепанными волосами, по-прежнему не оставляет попыток выпутаться из навязанного ему матушкой брака. Для бравого королевского гвардейца он выглядит чересчур неуверенным в себе.       — Вы же знаете, что как только мы выйдем из церкви, я буду обречен жить с Урсулой до конца своих дней, — Киллиан трагически обхватывает голову руками. — А ведь я до сих пор люблю Сибиллу, я мечтаю, что увижу ее снова, назову своей женой... А вместо этого мне придется жить с Урсулой — вы сами знаете, какова она из себя.       Северус бесстрастно разливает фруктовый напиток по дешевым глиняным кружкам.       — Девушка достаточно умна и недурна собой. Во всяком случае, вам не придется думать об Англии в первую брачную ночь.       Киллиан жарко краснеет.       — Вы же знаете, что у меня никогда не было женщины...       — Знаю? Понятия не имею и не желаю вдаваться в детали. Если вас всерьез беспокоит этот вопрос, возьмите консультацию у Кастора Блэка, возможно, она действительно не станет лишней. Женщины, юноша, не терпят грубости, но и щенячьей робости они тоже не переносят. Все должно быть в меру.       Киллиан строит кислую мину, и Северус раздраженно делает глоток. Разумеется, ему бы хотелось видеть стержень в своем далеком предке, мужественность и положительное упрямство. Но все это скорее можно найти в Маргарет, а не в Киллиане, и отчасти виной этому является миссис Принц. Будучи чересчур амбициозной относительно будущего своих детей, она привыкла принимать все решения за них, не считаясь с их чувствами, руководствуясь исключительно денежной стороной дела или приобретением связей. И если Киллиана до нынешнего момента все вполне устраивало, то Маргарет постоянно отстаивала свое право даже на выбор нарядов — юноша часто сетовал, что сестра и мать ругаются так, что дом ходит ходуном. Никакого доверия между детьми и матерью так и не возникло, хотя миссис Принц убеждена, что она — великолепная мать.       — А что, если Сибилла вернется? Убьет мерзавца Эйвери и вернется ко мне?       Северус пожимает плечами. С девочкой все в порядке, во всяком случае пока что: он только позавчера получил ее сообщение на монете "в Истанбуле" и "невредима". Следовательно, каким-то способом ей удалось приручить Эйвери, или же он поддался ее характеру, что было бы даже интереснее.       — Юноша, я не желаю вас огорчать, но прошло уже почти два месяца. Сибилла умеет постоять за себя, в этом не сомневайтесь, так что если она до сих пор находится вне пределов Великобритании, значит, у нее есть причины не возвращаться. Рассказывайте лучше, как идет ваша служба.       Но Киллиан долго молчит, уныло поглядывая в квадратное окно таверны.       — Сносно, но скучно. Хотя бы жалование платят достойное, и то матушка его сразу к рукам прибирает. А как я женюсь — ведь деньги у Урсулы должны быть на хозяйство, да разве матушка разрешит? И начнутся ссоры, споры, две женщины в одном доме — куда я матушку выселю? Нет, это невозможно, решительно невозможно!       Он снова горько обхватывает голову руками, покачиваясь из стороны в сторону, и в этот момент в таверне появляется капитан Розье, сияя своим холеным, сытым и счастливым лицом. В их отношениях с Мэри наконец тронулся лед, после целого месяца всяческих трудностей.       — Киллиан, дружище, вы чего нос повесили? — Розье горячо похлопывает юношу по плечу. — Вы женитесь — разве это не счастье?       В глазах Киллиана загораются недобрые огоньки.       — А! Вы ведь женаты второй раз, капитан, так скажите мне, приятен ли был вам ваш первый брак? Ваша первая жена?       Розье смущенно покашливает под говорящим, предупреждающим взглядом Северуса и деликатно замечает:       — Моя первая жена была прелестной женщиной, но, к сожалению, абсолютно глупенькой. Ее занимали всякие пустые увлечения вроде платьев и балов, сплетен и этого раздражающего женского хихиканья за раскрытым веером. Ваша избранница Урсула совершенно иная...       — Она напоминает мне медведицу, — усмехается Киллиан зло. — Такая же грузная, тяжеловатая поступь, будто ее тянет к земле, крепкие плечи, белые зубы и грубоватый смех.       — Зато она станет практичной хозяйкой, — капитан разводит руками. — Гринграссы всегда славились умением блистать сдержанно, без излишнего лоска, приберегая капитал. Понимаю ваши чувства относительно барышни Боунс, но часто то, что видится нам издали привлекательным и недоступным, вблизи оказывается разочаровывающим. Урсула принадлежит к тем женщинам, что обеспечат вам надежный тыл вне зависимости от того, есть между вами любовь или нет. Может показаться, что я выдумываю, но на самом деле она наверняка благодарна вам и за спасение ее чести на балу, и за помолвку. Даст бог вам детей, и они принесут вам радость. Можно быть равнодушным к жене, но дети — благословение.       Киллиан осушает бокал несколькими глотками и громко ставит кружку на деревянный стол, изрезанный ножами и проткнутый вилками со скуки.       — Альбус — чудесный мальчик, — продолжает Розье увлеченно, не замечая его состояния. — И я вижу, как ему нравится Ирэн, он всячески пытается ее растормошить, а она ведь застенчивая, тихая, мечтательная натура, вся в себе — на Иду похожа. Джемма способна корабль разнести, и мальчик воспринимает ее как свою, чем вызывает ревность в Ирэн, безусловно, детскую. Очень, очень любознательный мальчик, между прочим, все хвастается, какой гений обучает его зельеварению.       Северус хмыкает. Альбус в самом деле — талантливый ребенок, возможно, любовью к зельям он пошел в Лили — ведь она достаточно успешно готовила даже волчье противоядие.       — Не нравится мне то, что происходит в колониях последнее время, — признается Розье негромко. — Корвин уехал в Огайо, а ведь эти земли граничат с французским владением. Боюсь, что рано или поздно грянет война, а Лиззи — одна, с ребенком, да и похоже, что очень несчастна, но конечно не признается ни за что, скорее умрет. Матушка уже отправилась на помощь, но море сейчас неспокойное, ветра и штормы, только бы добралась невредимой. Я ведь теперь в плавание лишь в феврале уйду, так что только сопроводил ее до корабля и попрощался.       Северус ворчливо отзывается:       — Без мадам Лестрейндж одни вопросы решать будет сложно, другие — невозможно. Однако, ее влияние на его величество снижается, так что даже ее присутствие в столице не гарантирует поддержки...       — Я сбегу, — вдруг прерывает его Киллиан, резко сдвинув брови. — Возьму и сбегу! Никто не заставит меня жениться против моей воли...       Розье терпеливо приглаживает каштановые волосы.       — Друг мой, побег в вашем случае совершенно неприличен. Вы дали женщине слово — или разорвите его официально, или женитесь как честный мужчина. Вы вроде уже пытались скрыться?       — Я ее ненавижу, и ее и матушку, обеих, — Киллиан со стоном прислоняется затылком к стене и надвигает шляпу на лицо. — Пусть мне принесут виски, я напьюсь и обо всем забуду.       Северус переглядывается с Розье: ощущая, что юноша способен выкинуть какую-нибудь глупую и опрометчивую шутку, он специально позвал капитана отвлечь его от дурных намерений.       — А поедемте к нам, Киллиан, сегодня неплохой день для охоты. Помните, я говорил, что в моем лесу развелось слишком много кабанов? Заодно выпустите ваш молодецкий пар. Ну, решайтесь!       Подбородок Киллиана светлеет, и он, схватив шляпу, тут же с воодушевлением водружает ее на голову. Попрощавшись, они расходятся в противоположные стороны, и Северус, поколебавшись, все же уверенно направляется в больницу святого Мунго, понимая, что выбора у него нет.       Дежурный целитель утверждает, что господин Роули в кабинете, но сегодня не принимает, однако добавляет, что попробовать постучаться можно, но ему вряд ли ответят.       Северус, не дослушав целителя до конца, неспешно поднимается на последний этаж: лавируя между врачами, пациентами, их родственниками и уборщиками, он наконец оказывается на верхней площадке лестницы и одергивает камзол. Разговор предстоит непростой, но без него и ему, и агентам времени придется дольше блуждать в темноте, а между тем тучи начинают сгущаться. В будущем почти весь Парламент принадлежит магам, большая часть которых наверняка поддержит Шарма, вернись тот обратно в реальность. В прошлом же другие сторонники Шарма примутся и дальше исправлять время, главным связующим выступает лорд Спенсер, но ребятам Блэка так и не удалось его цапнуть. Скорее всего, именно он и является тем самым Спенсером из будущего, просто раз за разом меняет обличье.       — Проходите, господин Снейп, — Роули тщетно пронзает его своими водянистыми глазами, сидя за столом перед пачкой накопившихся документов. — Какими судьбами?       Северус останавливается напротив него и кладет ладонь на высокую спинку стула, выполненного в готическом стиле.       — Давайте сразу начистоту, господин Роули. Я отлично знаю, что вы работаете на Спенсера и Шарма, вы в свою очередь знаете, что я — по ту сторону баррикад. Кроме того, я осведомлен, что у вас имеется информация относительно некоторых планов Спенсера на изменение прошлого или будущего, не отпирайтесь, это бесполезно.       Роули слегка приподнимает белесые брови.       — Любопытно, откуда вы сделали такой вывод, господин Снейп.       — Вы контролируете Выручай-комнату в больнице, а для целителей Шарма она — способ передвижения между веками. Я понял это, когда вытаскивал вас из Тауэра в параллельной реальности: вы были все еще живы, значит, вы были нужны. Послушайте, я лично имел дело с Шармом: это беспринципное существо со своей собственной извращенной философией. Как только он получит от вас то, что ему необходимо, он постарается от вас избавиться как от ненужного свидетеля, свой новый мир он построит без теней прошлого.       Роули кладет перо в чернильницу и выпрямляется.       — Положим, вы правы, господин Снейп. Вы предлагаете мне шпионить для вас?       — В некоторой степени, — Северус поглаживает спинку стула. — Шпионство — тяжелая ноша, не каждому она по плечу. Все, о чем я бы хотел знать, это о планах целителей на изменение исторических событий. Никто кроме вас и меня не будут знать о нашей договоренности, но если вас каким-то образом раскроют, свои или чужие, я выступлю в вашу защиту. Все остальное меня не касается.       Роули некоторое время изучает перо в чернильнице, наклоненное вправо.       — Значит, услуга за услугу. Что же, в наши непростые времена такие договоренности довольно полезны. Мне в первую очередь дорога моя жизнь, а уже потом — чьи-то высокие идеалы. Я готов с вами сотрудничать, однако имейте в виду: я не буду лоялен ни к вашей семье, ни к вашим друзьям. Вы получите информацию, как только она окажется у меня, но я не отвечаю за то, что случится с вами, если вы вздумаете помешать Спенсеру. Кроме того, я имею право относиться к вашему другу Блэку так, как мне заблагорассудится, видите ли, он несколько раздражает меня. Подставите меня — я подставлю вас.       Северус спокойно отвечает:       — Разумно. Часть информации я бы хотел получить прямо сейчас: вы знаете, насколько Спенсер осведомлен о задумке Шарма? Что он знает о Филиппе и обо мне?       Роули медлит с ответом, взвешивая слова.       — Ваша родственная связь с юношей давно всем известна, не обольщайтесь. Однако мы знаем, что Филипп появляется в нашем времени лишь дважды в год и всегда окружен плотным кольцом защитников, так что заполучить его в этом веке нам вряд ли удастся, да и надобности в этом не имеется. Спенсер ведет тщательную подготовку в других столетиях, чтобы головоломка, сложившись, образовала вокруг Филиппа в будущем специфическую атмосферу. Я не знаком со всеми подробностями, но знаю, что Спенсер действует исходя из планов Шарма и старается не отступать от них ни на шаг.       Северус опирается обеими ладонями о спинку стула, чуть подавшись вперед.       — Тогда почему никто еще не пытается убить меня и мою жену?       Роули слабо и снисходительно улыбается.       — Во-первых, слишком рано для такого резкого маневра, во-вторых, необходимость вашего устранения пока находится под вопросом. Во всяком случае, распоряжений пока что не поступало. Вы уязвимее меня, господин Снейп, у вас есть жена — и она не из тех, кто будет прятаться за вашей спиной.       Северус не сразу возвращается домой, но трансгрессирует на пустошь возле деревеньки и, хлюпая по ноябрьской грязи, пытается выстроить все сведения логично. Ясно одно: игра затевается грандиозная, и Филиппу в ней отведено центральное место. Что-то ожидается от него, когда мышеловка захлопнется, но, возможно, только Шарм понимает, что именно. Так или иначе, оно будет связано с тиранией, с осуществлением философии, где один пастух управляет всеми овцами. Мраксы склонны к разрушениям, и эти разрушения могут уничтожить целую страну, и если Фабиану удастся заполучить Филиппа на свою сторону, то ему, Северусу, не останется ничего другого, кроме как бороться с собственным сыном.       Чем дальше он уходит вглубь промозглой пустоши, тем сильнее и страшнее образы возможного будущего возникают в его сознании, охватывают его дьявольскими силками и больно сжимают грудь. После смерти Лили он поклялся, что никогда не выберет тьму — и собирается держать свою клятву до последних дней. У зла много обличий, как говорил Альбус, и только сильный духом человек разглядит их даже в темноте.       Вернувшись домой, Северус к своему удивлению и одновременно раздражению застает Филиппа в аптеке: вместе с Гермионой они осторожно пересыпают содержимое из склянки с наперстянкой в бумажный пакет.       Сын выглядит слишком несчастным, чтобы отчитывать его всерьез, но Северус не удерживается от сухого, едкого замечания:       — Соизволил явиться наконец. Так ты торопишься увидеть родителей после всего того, что с ними произошло.       Филипп виновато отзывается:       — Прости, отец, я не мог прийти раньше по некоторым причинам.       — Разумеется! Между прочим, я не помню, чтобы разрешал тебе пользоваться моими ингредиентами.       Филипп смотрит на него в недоумении, Гермиона же возмущенно произносит:       — Северус, перестань говорить таким тоном! Ты даже не знаешь, что произошло: Джемма жива, и она теперь живет вместе с Филиппом, я даже не представляю, как ему выпутаться из этой ситуации...       Северус бесстрастно вешает плащ и шляпу на крючки и поворачивается к сыну:       — Какая бы ситуация ни складывалась, я желаю быть немедленно в ее курсе. Мы здесь тоже не валяем дурака, а пытаемся искоренить целителей и проникнуть в их планы, рискуя собой, и я не хочу быть зависимым от твоего настроения, Филипп. Ты мужчина, не истеричная женщина, будь добр являться сюда когда это необходимо, а не когда заблагорассудится. Зачем тебе наперстянка?       Филипп берет пакет, резким движением ссыпает его обратно в банку и мрачно отвечает:       — Обойдусь без нее. Спасибо за поддержку, отец. Знаешь, я слишком устал, чтобы терпеть нелепый выговор, не стоит вести себя со мной так, словно я маленький ребенок.       Северус слегка повышает голос:       — Веди себя так, будто ты взрослый. Но ты, разумеется, сперва навещаешь женскую юбку, а уже потом — родителей, я верно угадал?       Филипп бледнеет. Поставив склянку на место, он беззвучно растворяется в воздухе, и в аптеке остаются лишь они вдвоем с Гермионой.       Вопреки его ожиданиям, она только тихо интересуется, заглядывая ему в глаза:       — Что случилось? Почему ты выпускаешь жалящие шипы? Филипп ждал тебя, а ты устроил ему сцену, будто сам еще не вырос, боже мой.       — Потому что я говорил с Вероникой, — Северус мрачно заходит за прилавок и поправляет склянки, чтобы они стояли ровно. — Джемма жива благодаря барону Селвину, который едва не заполучил нашего сына в свои безумные руки. Магия в результате действий Фабиана дает колебания, Гермиона, и эти колебания выйдут всем боком, а голова Филиппа тем временем занята исключительно тем, как лавировать между двумя женщинами не став жертвой одной из них. Я бы мог понять, если бы ему было пятнадцать, но в двадцать восемь уже пора расставлять приоритеты. Я буквально позавчера видел его полурастерзанным у Мраксов, а он невероятно беспечен!       — Северус, ты несправедлив к нему, — Гермиона плотнее запахивает кашемировую шаль на груди. В аптеке действительно немного прохладно. — Вспомни, что Филипп только недавно позволил себе влюбиться снова, для него это и так огромный, очень важный шаг. Конечно, он переживает, что подумает о нем Вероника. Жить ему дальше с ней, а не с нами, или ты хочешь, чтобы помолвка расстроилась?       Северус упрямо поджимает губы.       — Я хочу, чтобы он помнил об опасности. Пока он занят романтическими трагедиями, Шарм не дремлет. Никто не знает, что ждет нас завтра. Вероника — крепкая натура, никакими трудностями ее не испугаешь.       Гермиона со вздохом возражает:       — Северус, то, что она сильная духом не значит, что от этого она меньше переживает, это лишь значит, что она не показывает свои страдания. Когда ты собирался жениться на баронессе, я тоже сдерживалась — но легче мне от этого не становилось.       Он опускает голову, выдыхая. Черт! Надо было промолчать, а он слишком легко поддался своему раздражению, теперь Филипп и носу не покажет в Аппер-Фледжи.       Гермиона мягко обнимает его, прижимается щекой к плечу.       — Ничего, ничего, — шепчет она спокойно. — Вы оба у меня мальчишки с характером, этого не отнять. Я попрошу Веронику передать через медальон, что ты сожалеешь о сказанном, и попрошу Филиппа навестить нас поскорее... Наперстянку он хотел взять для одного успокоительного зелья... Как ты думаешь, если магия способна вернуть Джемму, что еще нам грозит?       Северус опирается спиной о прилавок и устало проводит ладонью по волосам. Просто чертова ревность, ничего иного, и ее невозможно отрицать: ему хотелось, чтобы сын пришел к нему, поинтересовался, что им пришлось пережить в другой реальности, поделился новостями, а он первым делом отправился к женщине.       — Сложно сказать однозначно. Может быть, ничего больше и не случится, а может, все мертвецы оживут, — вслух произносит он, чувствуя себя уязвленным. Любовь к детям слишком сложная штука. — Или у нас исчезнет вся магия, солнце погаснет, налетит саранча и поглотит небо за мои грехи.       Гермиона тихонечко смеется.       — Северус, он по-прежнему любит нас, просто иначе, чем Веронику, и ему сейчас тяжело. Я даже не представляю, как он справился с потрясением после появления женщины, которую семь лет считал погибшей.       — Откуда ты знаешь, о чем я думаю?       — Я знаю тебя. Пойдем, ужин остынет.       Северус долго ворочается в постели, пытаясь найти удобное положение, но в конце концов откидывает одеяло и в одной рубашке спускается на кухню, чтобы выпить стакан воды. Свеча из комнатки Тиа отбрасывает на широкие половицы зловещую тень. Негромкий скрип перил на лестнице — и Поттер присоединяется к нему в своем зачарованном инвалидном кресле, сонно зевая. Они несколько секунд смотрят друг на друга, слишком усталые, чтобы язвить.       — Не грызите вы себя, сэр, — Поттер тянется за кружкой. — Думаете, вы один такой? Нам, взрослым, кажется, что мы все знаем лучше, чем наши собственные дети, даже если они уже давно выросли. Вот вчера ты ему паровозик покупал, а завтра он женится. Взять хоть Альбуса: ему уже восемь, а я все пытаюсь его возле себя усадить. Дети никогда не выберут нас, они выберут неизведанность, огромный мир, лежащий перед ними, а мы так или иначе остаемся позади. Наша задача убедить их лишь в одном: мы всегда их ждем, когда бы они ни вернулись.       — Поттер, не понимаю, к чему вы клоните.       — Ссориться — нормально. Ваши эмоции я прекрасно понимаю: мы все сильно понервничали в другой реальности, а Филипп не торопится к вам, потому что знает, что сейчас уже все в порядке, вам же хочется, чтобы он пришел и выразил свои сожаления о произошедшем. Главное — извиниться, если вы не правы. Ничего сложного.       — Гм.       — Слушайте, а ведь ноги все дольше остаются чувствительными, я даже сейчас могу пошевелить ступнями, — Поттер осторожно двигает голыми ногами. На прошлой неделе он научился сам перелезать в кресло из постели. — Значит, процесс идет в правильном направлении. Подумаешь, придется пить мандрагору всю жизнь, вон, дядя Вернон много лет пил таблетки от сердца, ничего, еще не умер. Главное — вернуть себе самостоятельность, честно говоря, нет ничего хуже, чем ощущение, что ты беспомощный овощ.       Северус смотрит на него искоса. Что бы там ни говорили его внутренние чувства и противоречия, но мальчик повзрослел.       — Вы поддерживаете связь с теткой?       Поттер утвердительно кивает.       — Навещаю ее иногда, обязательно с детьми, и раз в полгода мы встречаемся с Дадли: он теперь живет в Лондоне, в Сити, работает юристом в хорошей компании. Думаю, надо давать друг другу еще один шанс, хотя, конечно, в нашем с вами случае никакие шансы невозможны, я имею в виду — с вашей стороны. С моей, хотите верьте или нет, но я вас уважаю и благодарен за защиту в школе и сейчас. Я вижу, как вы возитесь с Альбусом, вам ведь нравится его учить. Скажите, выйдет из него толк?       Северус едва заметно пожимает плечами.       — То, что он талантлив, бесспорно. Но талант необходимо развивать усердной работой. Он уже умеет варить зелья уровня первого и второго года обучения, и, более того, я вижу у него признаки изобретательского ума. Если он продолжит в том же духе, то превзойдет многих.       Поттер задумчиво выпивает воду и возвращает кружку на место.       — Сколько еще займет мое лечение?       — Полгода, не меньше. За месяц вы только начали чувствовать ноги, но о ходьбе и речи не идет. Терпение, Поттер, терпение.       — Терпение! — ворчливо повторяет тот. — Я опасаюсь за Джинни. Ничего хорошего в будущем не происходит. Прошлое мне начинает нравиться все больше.       — Кингсли присмотрит за Гриммо.       Поттер грустно улыбается.       — Но кто присмотрит за Кингсли?       ...Гермиона почти неделю упорно, с присущей ей страстностью в подобных делах добивается разрешения Диггори на выбор подходящего здания для новой больницы, где лечение будут проходить только волшебные существа. И едва она получает письменное разрешение, то немедленно отправляется в Лондонскую комиссию, занимающуюся городской застройкой и планированием. Оттуда Гермиона приносит целый ворох планов зданий, предназначенных под снос или реставрацию, и все поздние вечера теперь они вдвоем проводят за изучением домов, в основном двух- или трехэтажных в западной, южной и восточной частях города.       — Советую выбрать вот этот, — Северус уверенно выкладывает перед собой план дома с овальным залом на первом этаже. — Он стоит почти в конце неприметной улицы, фасад серо-голубой, не бросающийся в глаза. Состояние отвратительное, так что выкупить его можно за небольшие деньги, а потом, с помощью магии, приведем его в надлежащее состояние.       — Но здесь всего два этажа, — с сомнением произносит Гермиона, вертя план.       — Ты ведь в любом случае используешь заклятие невидимого расширения, создашь сколько угодно этажей, — отзывается Северус и ложится спиной на ковер. — Брось все, иди ко мне.       Гермиона нерешительно откладывает бумагу: ей сложно быстро отрываться от дел, и несколько секунд ее глаза еще полны мыслей о магической больнице. Цвет их близок к тому оттенку, которым обладает Вероника, но он темнее, насыщеннее, привлекательнее.       Они лежат в обнимку, наслаждаясь жаром камина и слушая потрескивание поленьев. За окном хлещет беспощадный ноябрьский дождь, почти непрекращающийся в Шотландии в это время года.       — Я постоянно думаю о Джемме, — признается Гермиона задумчиво, положив голову ему на грудь. — Что с ней будет? Она ведь совсем одна, у нее нет ни друзей, ни крыши над головой, ни денег. И я боюсь, что новость о разводе ей не понравится. Не знаю, Северус, возможно, я преувеличиваю, но мне неспокойно, правда.       — Разделяю твою тревогу. Увы, нам остается только ждать.       Они снова надолго умолкают, и тишину нарушают только звуки громкого вылизывания: Фобос, как старший, тщательно моет присмиревшего Деймоса.       — Давай переместимся в сторожку, — шепотом произносит Гермиона, вдруг потянувшись и обняв его за шею. — Хочу почувствовать тебя всем телом, без одежды.       — Там сыро. Придется топить камин.       Но Гермиона уже покрывает короткими, нетерпеливыми поцелуями его лицо и шею, прядь ее волос щекочет ему ухо. Северус прикрывает глаза, позволяя ей одержать верх. Но переместиться в сторожку они не успевают: снизу, из холла доносится вскрик Констанции, и звучный голос Розье раскатом грома проносится под крышей.       — Господин Снейп, срочно спускайтесь! На охоте на нас напали волки, Киллиан сильно ранен!       — Дьявол, — Северус одним движением поднимается на ноги, увлекая за собой Гермиону. — Не юноша, а сплошное наказание.       Розье, сам заляпанный кровью — своей или чужой, неизвестно — коротко объясняет, что стая волков напала на них внезапно, когда они подстрелили молодого волчонка.       — Глаза у них горели красным, клянусь, — порывисто произносит он, когда они уже трансгрессируют в особняк Принцев. — Нам показалось, что они разумны, будто кто-то вложил им в головы человеческие мысли. Мой жеребец не испугался, только заржал, но я спрыгнул, чтобы не рисковать им, а вот кобыла под Киллианом поднялась на дыбы, и он упал в грязь, не удержавшись в седле. Волки бросились на нас, я выстрелил — бесполезно, тогда я достал палочку — за секунды до того, как вожак прыгнул мне на грудь. Все произошло слишком быстро, но поскольку Киллиан был к ним ближе, он сильно пострадал. Я пытался применить лечащее заклинание — бесполезно. Две борзые, которые сопровождали нас, умерли от укусов мгновенно, изо рта у них шла пена. Северус не произносит ни слова относительно волков и полностью игнорирует причитания миссис Принц, пройдя мимо нее прямиком в спальню. Усевшись на кровати возле юноши, находящегося без сознания, он принимается водить палочкой по ранам от когтей и зубов, но ничего не происходит. Как будто магия совсем не действует на пораженные участки тела. Он применяет три различных вида заклинания, но раны окончательно затягиваются только при использовании темной магии. Неудивительно, что капитан ничего не смог сделать. Удостоверившись, что жизни Киллиана больше не угрожает опасность, и что он постепенно приходит в себя, Северус оставляет его в полудремоте, чтобы разыскать бадьян.       В соседней комнате помимо бледной миссис Принц и Розье он застает Маргарет, с зелеными волосами и следами ногтей на щеках, и спокойную, незыблемую мисс Гринграсс, которая как раз цепко держит в руках нужную склянку с бадьяном. В домашней обстановке она совсем не похожа на ту смешливую девушку, что он встречал на балах. В ней действительно есть некий уловимый дух приземленности, словно степенность женщины, будущей супруги и матери уже победила в ней романтическую девственность.       — Я могу войти к нему? — холодно осведомляется Урсула, повернув свое лицо с уродливой родинкой к Северусу. — Я только что говорила миссис Принц, что образовавшиеся рубцы необходимо немедленно смазать бадьяном, иначе останутся шрамы.       — Вы совершенно правы, мисс.       — Тогда я сейчас же займусь сыном, — миссис Принц тянется к склянке, но Урсула ловко уворачивается от ее узловатых пальцев.       — Позвольте мне, — густые брови Урсулы предостерегающе сходятся на переносице. — Я его невеста, мне и ухаживать за ним как за будущим мужем.       — Милая моя, но он не одет! — в замешательстве восклицает миссис Принц. Маргарет за ее спиной корчит смешные рожицы. — В конце концов, для невесты неприлично лицезреть такой вид, вы зайдете завтра, когда...       Урсула, взглянув на нее равнодушно, тяжеловатой поступью проходит в спальню Киллиана и притворяет за собой дверь. Маргарет издает тихий смешок, но он доходит до ушей миссис Принц, и ее гнев и тревога за сына градом обрушиваются на дочь.       — Тебе весело, значит? Нравится тебе положение вещей?       — Власть утекает, maman, и вы ничего не можете с этим сделать. Самое забавное, что вы же и выбрали себе невестку. Слышали, что Урсула просила убрать тяжелые шторы из столовой? Я бы поторопилась с выполнением просьбы.       Миссис Принц строго замахивается на нее веером и тут же удаляется, шурша юбками. Тогда Маргарет неслышно, на цыпочках подбирается к двери и, потянув серебристую ручку на себя, приникает одним глазом к образовавшейся щели.       — И в самом деле, смазывает раны, деликатно... А Киллиан, по-моему, плачет... Вот, теперь она наклонилась и поцеловала его...       Северус осторожно кладет ладони на плечи девушки и уводит ее в сторону.       — От любопытства кошка сдохла, — напоминает он невозмутимо. — Вам не десять лет, слава богу, чтобы подобными глупостями заниматься. Идите, найдите матушку и передайте, что на ближайшую неделю вашему непутевому брату положена диета. Никакого вина и сладостей, они не сочетаются с настойкой, которую я утром пришлю.       — Будьте осторожны, капитан, — произносит Северус серьезно, убирая палочку в карман камзола. Напольные часы показывают почти десять вечера. — Магия колеблется, кто знает, что еще предпримут эти разумные волки. Я считаю, что нам нужно взять Блэка и разделаться с ними как можно скорее.       Розье невесело усмехается.       — Что, пришло время для "Братства Волка"?

Филипп

      Джемма, в бежевом пальто поверх зеленого плиссированного платья, доходящего ей до щиколотки, толкает дверцу автомобиля, выбираясь на мокрый асфальт парковки. На плече у нее висит блестящая черная сумочка какого-то итальянского бренда, название которого Филипп уже успел забыть, смирившись с ее стоимостью. Он пока что зарабатывает достаточно для комфортной безбедной жизни, но у него нет возможности постоянно тратить большие деньги.       За прошедшие недели неугомонная Люси научила Джемму не только пользоваться косметикой, но и улавливать модные веяния. Джемма, с присущей ей интуицией к хорошему вкусу, быстро превратилась в элегантную женщину, которую одаривают восхищенными взглядами. Благодаря назначенному лечению, она постепенно приходит в себя, становится жизнерадостнее и спокойнее, панические тревоги охватывают ее реже. Она много читает, посещает музеи, гуляет, заходит в бутик к Люси и всеми силами пытается произвести хорошее впечатление и на его друзей, и на Тиа. Вместе со спокойствием в ней нарастает и непоколебимая уверенность, пугающая Филиппа: уверенность, что она превращается в ту самую женщину, которая единственная может составить его счастье. Джемма не прикасается к его учебникам и проектам, не мешает ему по вечерам, вполне деликатно, с энтузиазмом интересуется, как прошел день в больнице или как движется исследование, показывая тем самым, что больше не собирается вмешиваться в его дела как прежде.       Филипп с горечью думает, что все ее старания тщетны. Что бы она ни сделала, любовь невозможно вернуть насильно, невозможно возродить из пепла и углей.       Джемма же ловит восхищенные взгляды проходящих мимо мужчин: она вся полна неизлившейся чувственностью, когда даже одно прикосновение отзывается в крови, воспламеняет ее желанием. Филипп не хочет и не может утолить ее страсть, понимая, что она снова мучительна для Джеммы, как тогда, в прошлом, когда она не скрывая своих чувств готова была отдаться ему по щелчку пальцев. Наверное, теперь эта страсть даже мучительнее: знать, что твой муж, любимый человек спит за стеной и не иметь возможности к нему прикоснуться — действительно трагично.       В Тейт Бритайн — масштабная выставка прерафаэлитов, одна из самых крупных в стране. Над входом в галерею, как и во всем Лондоне, уже развешаны рождественские гирлянды, и их уютные огоньки отзываются в сердце Филиппа тревогой. Ведь на королевском рождественском балу они с Вероникой должны объявить о помолвке, но до бала остаются три недели, а на его безымянном пальце по-прежнему блестит обручальное кольцо.       У картины "Блаженная Беатриче" они сталкиваются с медсестрой из отделения интенсивной терапии и ее мужем Джоном, приземистым лысым мужчиной, работающим в издательстве.       — Боже мой, и вы прятали от нас свою жену? — Инес широко улыбается, впиваясь взглядом в Джемму. — Хитрец, каков хитрец! И когда вы умудрились жениться?       — Месяц назад, — отвечает за него Джемма, сияя от удовольствия. — Конечно, мы не могли устроить свадебное путешествие, ведь Филипп очень ответственно относится к работе, так что лишь в свободное время посещаем самые интересные мероприятия.       Филипп удрученно вздыхает. Теперь о его женитьбе узнает весь Бридж Хоспитал, потому что язык медсестры — как помело, стоит ей открыть рот в одном отделении, к вечеру новости облетят все остальные.       — Пойдем, — Джемма властно берет его под руку. — Я хочу посмотреть на "Волшебницу из Шалот". Есть в ней что-то дьявольское.       Флоренс он узнает со спины: ее волнистые медовые волосы красиво оттеняют платье цвета розовой пудры с прозрачными рукавами из фатина в мелкий горошек, из-под мышки дерзко торчит белый клатч "Шанель".       — Смотрите на свою лодку? — язвит Филипп добродушно, поравнявшись с ней. — Выглядит довольно хлипкой. Неудивительно, что вы сели на мель именно в Годриковой впадине.       Флоренс склоняет голову набок. Появившаяся на ее губах улыбка тут же исчезает, стоит ей заметить Джемму.       — Флоренс Спенсер, — бойко произносит она, протянув ладонь. — Мы с мистером Принцем ведем нескончаемый спор относительно творчества прерафаэлитов. Как вы находите их картины?       Женщины удивительным образом мгновенно различают друг в друге соперниц, пусть даже призрачных и почти невозможных.       — Чувственными, — отвечает Джемма сдержанно, едва пожав ее пальцы. — Так вы знакомы с Филиппом? Давно?       — Мистер Принц плотно занимался лечением моего сложно сломанного локтя, — Флоренс весело блестит глазами. В ушах покачиваются длинные рубиновые серьги. — Впервые о прерафаэлитах мы заговорили, когда вы навестили меня в Элторпе, верно? Очень сердитый молодой хирург, подумала я и пропала, но, к сожалению, мистер Принц отчаянно хранил верность прежним идеалам — до того, разумеется, как отбросить их навсегда, как канувшие в Лету, и начать поклоняться истинному образчику женственности и женской силы.       — Какому же?       — Вы наверняка видели его на экране телефона.       — Боюсь, что прежние идеалы крепче, чем любые надуманные образчики, мисс Спенсер, — Джемма умеет играть в словесные игры не хуже любой другой женщины из высшего света. — Как видите, они настолько крепки, что сильнее самой смерти, и мое нахождение здесь четкое тому подтверждение.       Флоренс делает скучающее лицо.       — Зазеркалье — прекрасная, удобная страна, но иногда надо иметь мужество, чтобы признавать очевидные факты. А фактом является то, что изображено на экране телефона, а не в вашем воображении.       Джемма раздраженно хмурится, Флоренс высокомерно задирает подбородок вверх. Ни одна из сторон не готова сдаваться, ни одна из сторон не намерена уступать друг другу. Филипп отчего-то чувствует, как магия напряжена и бурлит внутри Флоренс, и тогда он старается сгладить ситуацию, окликнув молодого человека в сером костюме с золотыми запонками, стоящего справа от них:       — Господин Дорсет, я не ошибаюсь? Как ваше сердце?       — О, мистер Принц, вот так встреча! За сердце не беспокойтесь, я, чувствую себя превосходно, — тот подмигивает ему и поворачивается к Джемме. — Ба! Да вы не один — быстрее, быстрее, представьте нас, я страшно нетерпелив, когда мне приходится ждать, чтобы заговорить с красивой женщиной. Да вы никак тайно женились? Флоренс, дорогая, не надо уничтожать меня взглядом — я не совершил еще ничего предосудительного...       Несколько минут они обсуждают выставку, обмениваясь впечатлениями. Для Джеммы не составляет труда поддержать светский разговор, она неплохо чувствует живопись, но ее ощущения от картин ожидаемо расходятся с ощущениями Флоренс.       — Вы говорите про чувственность, — замечает она негромко. — Что же, так оно и есть, ведь большинство изображенных на картинах женщин — это любовницы художников. Плотские наслаждения, тайные, покрытые ореолом романтичности — вам такое по душе?       Джемма пожимает плечами.       — Искусство не обязано отображать реальные отношения между людьми, которые участвовали в его создании. Не хотите же вы сказать, что "Юность девы Марии" — про плотские утехи, даже если музой для картины и послужила бы любовница художника?       — Я хочу сказать, что искусство отражает зрителя, — Флоренс насмешливо улыбается. — Только и всего.       Дорсет немедленно закатывает глаза.       — Не слушайте ее, миссис Принц. Пойдемте со мной, я вас украду ненадолго из круга зануд и покажу самые стоящие вещи выставки.       Флоренс несколько долгих секунд смотрит им вслед со скептическим выражением лица, затем, бросив внимательный взгляд на Филиппа, произносит:       — Она вас не отпустит. Роскошная женщина, бесспорно, но слишком независимая для вас, как я и предполагала, слишком деятельная. Однако, она будет упорно цепляться за вас, вы — ее главная цель.       — Пока что ее деятельность ограничивается желанием потратить мои сбережения, — отзывается Филипп мрачно. — Я пока еще не штатный врач, Флоренс, я не готов спускать деньги на всякую ерунду.       Она снисходительно похлопывает его по плечу.       — Бедняжка ваша невеста, попадется в плен не просто динозавру, а динозавру-скряге. Посадите ее в башню вязать свитера и шарфы? Ну, будет вам, не стоит кукситься, я лишь шучу. Если ваша жена снова захочет что-нибудь этакое, пришлите мне чек.       — Вот уж нет, — Филипп вскидывает голову. — Она выходила замуж за бедного студента — она все еще замужем за бедным студентом. Ни тогда, ни сейчас я не имею средств на ее капризы. Но как и раньше, меня совершенно не слышат.       Флоренс смотрит на него изучающе, уголки губ ее опускаются. Посетители обтекают их гудящей толпой возмущенных пчел, проталкиваясь к полотнам.       — Так вот в чем дело... Вы винили себя в смерти женщины, которая лишь делает вид, что понимает вас и ваш талант. Теперь я ясно вижу, о какой чувственности идет речь: о той, которую вы отрицаете. Динозавр, как есть динозавр: любой мужчина воспользовался бы шансом обладать такой женщиной, причем совершенно законно, а вы храните верность девушке с экрана. Браво! Вы настоящий Ланселот!       Дорсет, как довольный кот, наконец возвращается с Джеммой, и та радостно сообщает, что барон пригласил их на вечер в поместье Келмскотт, бывший дом Уильяма Морриса, и что она охотно приняла приглашение.       — Все пройдет в лучших богемных традициях, так что не забудьте про вечерние наряды, — произносит Дорсет и небрежно поворачивает голову: — Фло, старушка, ты поедешь со мной или задержишься?       — Я поеду к отцу.       Джемма прощается с ней сухо, с подчеркнутой вежливостью, Флоренс же, загадочно поведя плечом в ответ на прощание, уходит рука об руку с Дорсетом — и оба исчезают среди роя ценителей искусства.       — Невыносимая, невозможная, опасная женщина, — сквозь зубы произносит Джемма, зло глядя перед собой. — Хищница, иначе и не сказать. Только такой чистый человек как ты не попался в сети разврата этой самодовольной соблазнительницы. Она так и искрится собственным превосходством, неужели ты не замечаешь?       Филипп мягко возражает:       — Я знаю ее дольше, чем ты. Иногда люди ранены так глубоко, что неосознанно надевают маски... Послушай, Джемма, зачем ты приняла приглашение Дорсета? Во-первых, на следующей неделе я страшно занят, мне предстоит завершить и подготовить к защите индивидуальный проект, это очень важный шаг для моей будущей карьеры. Во-вторых, ты прекрасно знаешь, что я не терплю подобное общество, всю эту богему, умеющую только рассуждать о высоких материях и не приносящую никакой пользы.       Джемма стискивает его ладонь.       — Ты никогда его не терпел: балы, приемы, танцы — для тебя это все пустое. Я могла бы сказать, что прошу тебя составить мне компанию, ведь я всюду хожу одна, но я уверена, что именно тебе необходимо развеяться, немного отвлечься от работы. Ты отдаешься ей целиком, она забирает тебя ежедневно как жадная любовница, высасывает все силы, неужели ты не позволишь себе вздохнуть? Я горжусь твоими достижениями, но я ведь не могу тебе помочь — а твое лицо порой пугает меня усталостью. И потом, да, признаю, что мне бы хотелось завести знакомства... Я столько лет провела взаперти! Я бы узнала людей... Прости, твои друзья, конечно, очень добрые и надежные, но ведь с ними не о чем разговаривать.       Филипп сжимает губы. Он чувствовал, что рано или поздно Джемма заведет разговор о своем одиночестве. Но что он может сделать? Вся его жизнь сосредоточена на работе и обучении, и так продолжится еще довольно долго. Если у него появляется возможность выдохнуть — он бросается на занятия по фехтованию с удвоенной силой и даже, уступив начальнику клуба, соглашается выступить на декабрьских соревнованиях в Йорке, договорившись о выходном в больнице.       — Хорошо, мы заглянем к Дорсету ненадолго, на час или два, не больше.       Джемма одаривает его благодарной улыбкой и устремляется к картинам в следующем зале. Здесь находятся одни из самых интересных творений, и на час они погружаются в искусство, полное рыцарей и прекрасных дам, и вновь делятся своими мыслями. Черт, почему они не могут просто остаться друзьями? С Джеммой, когда она не ждет от него ничего сверхъестественного, не требует ласки, приятно разговаривать. Она умна и образованна, способна подмечать интересные детали. Но как муж и жена они совсем не подходят друг другу — чем больше дней проходит, тем сильнее Филипп убеждается в этом.       ...В четверг, когда Филипп заезжает за миссис Малфой, в Лондоне густо валит первый настоящий снег, словно зима решила наступить аккурат первого декабря. Астория, бледная от волнения перед операцией, плотнее запахивает меховое манто, когда Филипп открывает ей дверцу автомобиля.       — Удачи, дорогая, удачи, — тетя Джинни, взволнованная не меньше, целует ее в обе щеки. — Позвони мне сразу, как останешься одна в палате, хорошо? За Скорпиуса не волнуйся, я за всеми услежу.       Филипп торопливо кладет сумки в багажник и, обняв тетю Джинни, возвращается на водительское место. Дворники работают как сумасшедшие, усердно протирая лобовое стекло, и дорога до клиники обещает быть долгой. В такую метель весь Лондон быстро превратится в одну огромную нервную пробку, но они в любом случае успеют к началу операции.       — Я не могла сегодня насмотреться на Скорпиуса, — произносит тихо Астория, поправляя ремень безопасности. — Все думала, что мы расстаемся надолго, я не хочу, чтобы он видел меня в больнице.       — Никто не скажет вам заранее, как долго вас продержат. Возможно, двух недель будет достаточно, возможно, и на месяц оставят под наблюдением, — Филипп осторожно, медленно тормозит на скользкой дороге. — Первые дни будут довольно тяжелые, мы уже говорили об этом: тошнота, головные боли, слабость, — все это самые типичные последствия, к сожалению, их нужно перетерпеть.       — Боль меня не тревожит, я к ней привыкла, — Астория качает головой. — Жаль только, что я совсем перестану быть женщиной, не утешай меня, я видела, как выглядят после операции. Это некое странное, потустороннее существо, не принадлежащее никакому из миров. Только господь и утешает меня, я неимоверно благодарна, что ты познакомил меня с верой... Я ведь крестилась, Филипп, и на груди моей теперь лежит крест.       От неожиданности он едва не въезжает в стоящий на светофоре красный автомобиль.       — Вы не пожалеете о решении, миссис Малфой. Господь многому нас учит, и в первую очередь — терпению и смирению.       Она сдержанно кивает, потом, кашлянув, тихо произносит:       — Каково это — жить с нелюбимой женщиной? Ты ведь теперь тоже знаешь.       — Мучительно. Хуже всего то, что я каждый день понимаю: я причиняю ей боль, хотя сам того не желаю, но и поддаться ее просьбам невозможно. В итоге мы изводим друг друга, зачастую притворяясь, что все в порядке.       Миссис Малфой некоторое время молчит, глядя на загруженную дорогу, потом, вздохнув, говорит:       — Предложи ей стать моей сиделкой, когда она закончит курс лекарств, а я как раз выберусь из больницы. Пусть переберется ко мне, комнату я ей предоставлю, еду и все необходимое. И даже буду выплачивать деньги, скажем, тысячу фунтов в месяц, мне все равно некуда их тратить.       Филипп соглашается обсудить предложение с Джеммой, и в душе его слабым бликом скользит лучик надежды, что она его примет.       Операция проходит как положено, и миссис Малфой увозят в палату спустя час, белую как мел, с трясущимися от страха губами. Удостоверившись, что она расположилась с удобством, Филипп обещает навестить ее послезавтра и настойчиво просит звонить в случае необходимости. И уезжает в Элторп, уже четко осознавая, что рождественский бал короля Георга пройдет без объявления помолвки.       Флоренс, встретив его в дверях гостиной, изящным, требовательным жестом предлагает оценить ее наряд, созданный специально для вечера в пабе "Трехногая лисица".       Бордовое платье с высокой талией, розовым кружевным воротником и двухслойной пышной юбкой, доходящей почти до щиколоток, превратило Флоренс в одну из тех дам, что только вчера носили длинные узкие платья "Прекрасной эпохи" и пили шартрез, но проснулись посреди войны и решили устроить бал любви назло жестокости смерти.       — Но вы же не думаете, что я отправлюсь без шляпки? — строго интересуется Флоренс и надевает круглую черную шляпку с задорно торчащими красными перьями. — А? Какова!       Филипп неожиданно для самого себя смеется.       — Вы неподражаемы.       — Поздно. Моя лодка промчалась мимо, вы оттолкнули ее своим святым сапогом, — Флоренс насмешливо морщит носик. — Скорее, скорее, помогите мне накинуть пальто, я вся горю от нетерпения!       В Годриковой впадине моросит дождь, но он даже приятен после колючего снегопада Лондона. В наступившем вечере улочки уже погружены в промозглый сумрак, и только кое-где горят редкие газовые фонари.       Альбус встречает их приветственным криком из лаборатории:       — Минутку, друзья! Пробирка номер пять подает большие надежды... Заходите, заходите, я сейчас!       Он появляется спустя две минуты, вытирая ладони о полотенце. Как и Флоренс, он готов к вечеру: на нем синий костюм с серебряной жилеткой, волосы и борода приведены в лучший вид, а в узле галстука блестит маленькая золотая брошь в виде пчелы.       — Надежды разнести ваш дом в клочья? — любопытствует Флоренс, подавая ему руку в черной шелковой перчатке. — Вы с завидным упорством рискуете здоровьем.       — Как говорил Ахиллес, тот, кто не рискует, останется в забвении. Если хочешь, чтобы тебя вписали в легенды, придется попотеть, — Альбус с подчеркнутым почтением приникает губами к перчатке, и васильковые глаза его поблескивают от удовольствия. — Идемте, друзья, вечер вот-вот начнется. Филипп, ты ужасно скучно одет и безбожно грустен, ради приличия хотя бы делай вид, что тебе приятно с нами находиться. Ну же, тебе стоит немного взбодриться.       В пабе уже тепло от собравшегося народа, стулья и столы расставлены вдоль стен, в дальнем углу возле камина суетятся дети, играя с собаками. Музыканты, настраивая инструменты, перебрасываются шутками. Никто из собравшихся не забывает, что там, на раскисшей и растерзанной французской земле в эти минуты убивают их соотечественников. Этот вечер — не насмешка и не беспечность, это — заявление, что жизнь всегда побеждает смерть.       — Медовуха здесь отменная, — Альбус по-джентльменски забирает у Флоренс пальто и аккуратно вешает на ближайшие к барной стойке крючки. — Мисс Мракс, вы так хороши сегодня, что заставляете мое сердце шумно жужжать. Позвольте вас угостить?       Флоренс уже некоторое время не скрывает свою увлеченность этим загадочным человеком и игриво склоняет голову набок, разрешая ему ухаживать за собой.       — Только половину бокала, хорошо? Захмелеть до танцев — непростительно.       — Я буду чай, — произносит Филипп устало. Больше всего ему хочется лечь и уснуть. — В пабах ведь бывает чай...       — Глупости, — Флоренс театрально кладет руку на талию. — Вы будете пить кларет. Персиваль, закажете?.. Вы же знаете, Филипп, что этот напиток — неотъемлемая часть нашей английской культуры? Кларет пьют даже герои Диккенса, Конан Дойла и Теккерея, сам Филдинг писал: "Красотки нету — хлебни кларету,       Излечит души и кармана болезни!"       Филипп угрюмо выдыхает и приходит к выводу, что когда Флоренс охватывает кураж, спорить с ней совершенно бесполезно. Альбус, протолкнувшийся через веселящуюся толпу с круглым подносом и едва не сбив старушку в цветастом платье, ставит перед ними напитки в бокалах разной высоты и формы и три вазочки с закусками.       — Кровяная колбаса! — восклицает Флоренс с обожанием в голосе. — Откуда вы узнали, что я ее люблю?       — Вы очень похожи на женщину, питающую слабость к подобному деликатесу, — посмеивается Альбус добродушно. — Кроме того, я предусмотрительно захватил сконы и рыбу в кляре. Вчера старина Вотсон весь день удил на запруде... Ну, за встречу, друзья!       Бокалы жалобно звенят, и уже через несколько минут, едва пригубив напитки и попробовав закуски, Флоренс с Альбусом переглядываются и тут же присоединяются к танцующим парам.       Первым звучит контрданс, один из любимейших народных танцев старой Англии. Пары разных возрастов, встав напротив друг друга, двигаются хорошо заученными движениями, которые, наверное, впечатаны в их культурную память.       Альбус ведет, и Флоренс становится ведомой, но ей нравится такое положение вещей: она улыбается так нежно, как не улыбалась никому другому, и эта улыбка отражается в васильковых глазах Альбуса.       — Пожертвование в пользу наших солдатиков, — пожилая леди в черном фланелевом платье требовательно потряхивает холщовым мешочком перед лицом Филиппа. — Не скупись, сынок, за нас ведь кровь проливают.       В дом Дамблдоров они возвращаются уже около десяти вечера, с трудом выбравшись из безудержного хаоса веселья, пахнущего медовухой, пивом и кларетом. Флоренс негромко напевает старинную песню "Зеленые рукава" своим мелодичным голосом, Филипп, редко употребляющий алкоголь, слегка осоловело шагает по мокрому булыжнику рядом с Альбусом, поглядывающим на красные перья на шляпке Флоренс.       Приветственно скрипит старая дверь, из лаборатории пахнет почему-то жареным мясом. Филипп проходит в натопленную гостиную и изнеможенно опускается в кресло, прокручивая в голове события непростого дня. В овальном зеркале напротив диванчика отражаются две фигуры в полутемном холле: Альбус целует Флоренс в лоб и что-то шепотом произносит, отчего ее щеки смущенно розовеют. Они приглушенно разговаривают, потом слышится звонкий смех, и Флоренс вдруг появляется в гостиной, стуча каблучками.       — Персиваль предлагает попробовать мне сразиться с динозавром, — дразнящим тоном произносит она, встав напротив сонного Филиппа. — Боже мой, вас что, отключает от реальности после одного бокала кларета?       — Сразиться? — Филипп недоверчиво приподнимает брови. — Вы недавно освоили второй курс школы... Разве что детская дуэль...       — Мисс Мракс вполне способна одолеть тебя заклинанием "Экспеллиармус", — Альбус лукаво поблескивает глазами. — Ты проспал, когда мы тренировали его две встречи назад. Посмотрим, как отреагирует твоя магия, Филипп, поднимайся. Хочешь бодрящего пуншу с добавлением драконьей крови?       Отказавшись, Филипп вынимает из кармана палочку и встает возле окна, плотно задернув зеленую штору. Мимбулус мимблетония сердито подрагивает листиками в коричневых горшках.       — Экспеллиармус! — произносит Флоренс смело, целясь ему в живот.       — Протего, — отвечает Филипп неспешно, и голубой луч, вырвавшись из его палочки, сталкивается с атакующим заклинанием.       Комнату слабо потряхивает, лучи, соединившись, образуют огненно-рыжий шар, повисший в воздухе и плюющийся красными искрами.       Дамблдор подходит к шару вплотную и с искренним любопытством рассматривает его. Одна из искр, шипя, оставляет на его щеке сильный ожог, но он не сразу обращает на него внимание.       — Магия избранного узнала о существовании родственной магии, — задумчиво произносит он, пощипывая бороду. — И теперь решает, друзья они — или враги. Но мы не узнаем об их решении до тех пор, пока поединок не станет серьезным, а до этого момента у нас еще есть время. Достаточно! Пока что продолжим обучение, мисс Мракс.       Флоренс опускает палочку, и шар исчезает, оставляя прожженные дыры в старом ковре.       — Вам не больно? — мягко спрашивает она, шагнув к Альбусу, и кривит губы, разглядывая магический ожог.       — Ужасно! Но раскаленная драконья кровь столько раз плевалась в меня последний месяц, что я привык, — он смотрит на нее изучающе. — Что вы почувствовали, когда возник шар?       Флоренс неопределенно отвечает:       — Тепло. Покалывание. И какой-то неприятный подсознательный страх.       Альбуса, вероятно, удовлетворяет этот ответ, потому что он жизнерадостно потирает ладони и громко предлагает выпить клубничного пунша, не содержащего никаких сомнительных ингредиентов. Филипп неохотно соглашается, и оставшийся вечер до полуночи они проводят за негромкой, приятной беседой о танцах, смелых старушках деревни, огромных щуках в реке и возможном взаимодействии магии избранных.       ...Вероника привычно ждет его в библиотеке, но выражение ее нежного лица сразу подсказывает Филиппу, что она задумала какую-то проказу. В ее ореховых глазах пляшут тревожные искорки, волосы, украшенные лентами, длинными волнами лежат на плечах и спускаются на корсаж голубого платья.       — Вы должны мне помочь, прошу, — заговорщицким шепотом произносит Вероника, взволнованно сжав его запястье. — Маргарет сегодня бежит из дому с сержантом Дэвисом, и нам необходимо отвлечь миссис Принц до того, как она хватится дочери. Я только что получила письмо — дело срочное, нельзя терять ни минуты.       Филипп опешивает и несколько секунд пытается собраться с мыслями. Прикосновение Вероники так долгожданно и приятно, что даже сбивает его с толку, заставляя замереть на секунду.       — Маргарет? Послушайте, разве вы, вы, одобряете подобный поступок?       Вероника пристыженно краснеет, но решительно поднимает на него глаза.       — Маргарет — моя подруга, и теперь, когда Сибиллу выдали за ужасного, нелюбимого человека, я не смогу спать спокойно, зная, что не сделала все, что могла, чтобы Маргарет избежала той же участи. Возможно, я не совсем одобряю сам поступок, я страшусь, что она окажется так далеко от меня, без поддержки, среди чужаков, но ведь он совершается во имя любви.       Филипп мягко улыбается, не в силах противостоять ее страстной просьбе.       — Хорошо, выпустим нашу сороку на волю, раз вы так переживаете за ее судьбу. Что я должен сделать?       Вероника поспешно, но обстоятельно рассказывает о готовящемся побеге: благодаря положению, Кавендиш все же помог сержанту Дэвису получить место в Калькутте в качестве секретаря в одном из военных подразделений. Дэвис купил билет в маленькую каюту, и через несколько часов они должны отплыть из Саутгемптона, а до этого обвенчаться в маленькой церкви недалеко от порта. Священник ждет их уже через час, а миссис Принц как назло пригласила старого виконта, рассчитывая, что сегодня совершится помолвка.       — Вы же понимаете, я никак не могу быть замечена в истории, — дрожащим голосом произносит Вероника. — Скандал неизбежен, но если там прозвучит и мое имя, это ляжет пятном на репутацию Кастора и семьи. Не могли бы вы попробовать задержать виконта каким-то образом? А после убедиться, что Маргарет безопасно трансгрессировала? Когда она волнуется, ее может расщепить и довольно сильно. Боже мой, только бы ничего не сорвалось! Только... вернитесь ко мне, прошу вас, расскажите, как все произошло. Я буду молиться...       Филипп перемещается к подножию зеленого Примроуз-хилл, холма, представляющего в восемнадцатом веке еще достаточно дикий уголок природы. У его подножия расположены всего пять или шесть особняков, к которым большей частью ведет гравийная, лишь местами мощенная булыжником дорога, где с трудом разъезжаются два экипажа. Лондон здесь проводит резкую, отчетливую границу с пригородом, бывшим охотничьим угодьем Генриха Восьмого, и контраст ароматной зелени и наступающего города ощущаются очень остро. Даже в шумном двадцать первом веке Примроуз-хилл остается одним из самых уютных и тихих районов Лондона, где в любой момент можно насладиться пением птиц и запахом скошенной травы.       Увидев подъезжающую карету виконта, Филипп виновато вздыхает и, направив палочку на колеса, ломает заднюю ось. Лошади резко останавливаются, кучер, спрыгнув с козел, в недоумении воздевает руки в серое небо. Из перекосившегося окна появляется седая фигура виконта, сердито трясущая кулаком: в ближайшие полчаса до особняка они точно не доберутся.       В будуаре Маргарет все перевернуто вверх дном, полочки этажерок опустели, то здесь, то там разбросаны ненужные платья, белье, статуэтки и книги. Сама девушка, в бежево-золотистом платье, лежит на ковре, в луже крови: правое плечо ее представляет кровавое месиво, волосы, пепельно-белого оттенка, будто посыпанные снегом, выбились из сложной прически.       Филипп быстро опускается на колени возле нее и принимается лечить, используя самое щадящее заживляющее заклинание из всех, которые знает. Маргарет, безмолвно рыдая, смотрит на него невидящим взглядом, ее обычно полное жизнерадостности лицо искривлено страданием, но теперь, при появлении Филиппа, в глазах загорается слабая надежда.       — Вы? Откуда вы взялись?       — Меня прислала мисс Блэк, — Филипп, удостоверившись, что расщепление зажило, помогает ей подняться. — Берите шляпку, перчатки — словом, все необходимое. Я перемещусь с вами в Ливерпуль, нельзя пропускать торжественную церемонию.       Маргарет в некотором оцепенении оглядывает свою девичью комнату, пестрый сорочий будуар, распахнутые дверцы шкафчиков, заправленную постель под балдахином.       — Я больше никогда, никогда сюда не вернусь, — драматично произносит она, и ее на мгновение охватывает тоска по ушедшему детству, по тем временам и встречам, которые уже никогда не повторятся. — Скорее, заберите меня отсюда, пока я не передумала! Поймите, Филипп, я умру, если останусь... Киллиан так или иначе отстоит себя, да и он найдет утешение, если понадобится, а я... я погибну от этого старческого дыхания.       В маленькой церкви недалеко от порта пожилой священник уже готовится к обряду, сержант Дэвис, бледный и нахохлившийся, хромая еще сильнее обычного, расхаживает перед алтарем. Рядом стоит лорд Кавендиш, покусывающий тонкие губы от нетерпения.       — Вы рискуете своей репутацией, — замечает Филипп тихо, наблюдая, как Маргарет бросается к жениху, плача и стискивая его ладони.       — В такой час здесь немноголюдно, да и немногие знают меня в лицо, — осторожно отзывается Кавендиш, с удивлением взглянув на Филиппа. — Откуда вы так спасительно свалились на наши головы? Из хирургического лицея Франции?       — Вроде того.       Церемония проходит быстро и скромно, приглушенным эхом звучат клятвы и благословения, и уже спустя полчаса счастливый гордый сержант и почти спокойная Маргарет, ставшая миссис Дэвис, ликующе машут им верхней с палубы "Ярости Нептуна".       Вероника слушает рассказ внимательно, кротко улыбаясь, и в конце лишь высказывает опасения насчет ужасного индийского климата, насекомых, вспыхивающих болезней и дикарства индусов, слухи о котором иногда долетают до Лондона.       — Никки, — вдруг обрывает сам себя Филипп, начав говорить о том, что к климату можно привыкнуть, и сглатывает. — Я должен сказать вам очень грустную и неприятную новость: мы не сможем объявить о помолвке на рождественском балу. Он ведь совсем скоро, через три недели, а в моих отношениях с Джеммой ничего не изменилось, она все еще лечится, и... Я до сих пор не говорил с ней о разводе. Надо дождаться момента, когда она воспримет мои слова не через призму потрясенной психики, но осознанно.       Вероника, резко выпрямившись, с усилием произносит:       — Я понимаю вас. Очень... Очень жаль. Как всякая женщина моего века, я уже придумала наряд во всех деталях, подготовила камзол и для вас, ведь помолвка — серьезный шаг, но... В глубине души я догадывалась, что история с вашей женой не разрешится так быстро и просто, и вы лишь подтвердили мою догадку. Что же, нам не остается ничего иного, как ждать — но ждать я умею. Вы ведь все равно придете на бал?       — Приду.       Она сразу угадывает неладное в его коротком смиренном ответе.       — Что такое?       — Вы совсем перестали меня целовать.       — Но вы — женатый человек...       — Вы наказываете меня за то, в чем я абсолютно невиновен, — произносит Филипп с отчаянием, ноткой обиды и смятения. — Сжальтесь, Вероника, я только и мечтаю о том, чтобы наконец назвать вас своей невестой и после — женой.       Вероника колеблется, в глазах ее отражается борьба с собственными убеждениями. Несмотря на всю проказливость, она с детства была приучена матерью к истинному благородству и с тех пор верна самым высоким идеалам, непоколебимым как скала. В этом заключается ее добродетель, но, возведенная почти в абсолют, для Филиппа она сейчас окрашивается жестокостью.       — Не огорчайтесь так, — она все же делает к нему шаг и поднимает лицо. — Один маленький поцелуй нас не скомпрометирует, верно?       Но Филипп, сильно изголодавшийся по прикосновениям к ней, привлекает Веронику к себе одним жарким, стремительным движением и приникает к ее губам как к живительному источнику, а после осыпает горячими поцелуями все ее лицо.       — Полно вам, оставьте, — она спокойно высвобождается из объятий, но ее грудь взволнованно вздымается под корсажем. — Вы меня будоражите, я вся горю.       Филипп, прерывисто дыша, вдруг замечает, что ваза для фиалок, стоящая на столике у окна, пуста.       — Кавендиш прекратил ухаживать за вами?       — С недавних пор, — Вероника касается пальцами зардевшейся щеки. — Так вы говорите, Маргарет выглядела счастливой? Расскажите мне еще раз о том, как прошла церемония в церкви. Как грустно, что я не смогла присутствовать и поддержать милую подругу...       ...В Примроуз-хилл в двадцать первом веке уже наступает ночь, когда Филипп наконец возвращается в свою спальню. На экране телефона высвечивается несколько пропущенных звонков, один из них — от миссис Малфой, другой — от доктора Бейла, буквально десять минут назад.       — Где ты был? — Бейл гудит как шмель.       — Принимал душ.       — А! Прости, у тебя же выходной, да и время позднее. У миссис Малфой были судороги, но ее стабилизировали, мне звонили из клиники. Сейчас она отдыхает, не тревожь ее. Опасность миновала, анализы более-менее нормальные, но понаблюдать за динамикой еще неделю стоит.       Филипп, решив, что горячая вода в самом деле не повредит перед сном, берет с полки полотенце и толкает дверь в коридор.       Напротив него, у окна, сразу же отчетливо очерчивается фигура Джеммы в домашнем джемпере и длинной юбке до самых щиколоток. Взгляд у нее наполнен неприкрытым, кипящим гневом.       — Ты был у нее? — спросила она вибрирующим голосом. — У нее?       Филипп сперва собирается солгать, прикрыться отцом, к которому он собирался заглянуть несмотря на внезапную ссору. Но за почти прошедший месяц Джемма достаточно окрепла морально, чтобы он перестал подбирать выражения уж слишком тщательно.       — Да.       Джемма одновременно ожидала и не ожидала услышать этот ответ.       — И что это значит, позволь спросить?       — Все просто: я люблю другую женщину. И я не собираюсь отказываться от нее.       — А что тогда я такое? Ведь я — твоя жена, — она делает акцент на слове "жена". — Ты всегда был для меня самым праведным и благородным человеком на свете, Филипп. А выходит, ты встречаешься со своей любовницей за моей спиной. Хорошенькое дело!       Филипп закусывает губу. Нет, говорить о разводе все еще рановато.       — Джемма, я устал и не желаю оправдываться за свои действия. Мы много раз говорили о том, что наши отношения сильно изменились с тех пор, как я потерял тебя у барона Селвина.       Она не сдается — слабость ей несвойственна, только упорство:       — Но ты категорически не хочешь за них бороться. Ты даже не пытаешься их наладить, не прикасаешься ко мне, не пускаешь меня в свою постель... Если бы мы провели хотя бы одну пылкую ночь вместе — уверена, это бы вернуло воспоминания о тех днях, когда мы были так счастливы. И я вынуждена проводить дни одна, праздно болтаясь.       Филипп тут же произносит, ухватившись за подходящий момент:       — К слову о праздности: миссис Малфой потребуется сиделка, когда ее выпишут из больницы. Она живет в Малфой-мэноре, наши дома соединены каминной сетью, тебе будет легко перемещаться в любой момент. Ухаживая за ней, ты обретешь и дело, и деньги на личные расходы — вопрос суммы обсуждаемый. К сожалению, в этом месяце я больше не смогу дать тебе средства на развлечения. Я получаю тысячу восемьсот фунтов в месяц, Джемма, а ты только на сумочку потратила семьсот. Я все еще относительно бедный студент, и мне повезло только с тем, что я получил в наследство дом и некоторую сумму от отца.       Джемма хмурится. Роль сиделки ей, конечно, неприятна и нежеланна, ей — племяннице архиепископа.       — Хорошо, я обдумаю предложение, — тихо отвечает она. — Но и ты обещай больше не видеться с мисс Блэк. Этот путь для тебя теперь закрыт, ты — мой муж, и церковь не развенчивает, только соединяет. Я сомневаюсь, что женщина из Блэков согласится быть на втором месте всю жизнь. Тебе нужно только захотеть полюбить меня снова — так, как прежде.       Филипп молча проходит в сторону ванной, позволяя словам Джеммы повиснуть в воздухе. Как изменчива жизнь, думает он, раздеваясь и поворачивая краны. Комната наполняется убаюкивающим журчанием горячей воды, овальное зеркало потихоньку запотевает.       Хуже всего то, что особенно изменчивы сами человеческие чувства, и Джемма права, пожалуй, в своем непонимании его неожиданного равнодушия. Почему человек вдруг перестает любить? Потому что любовь рано или поздно умирает — или потому, что человек слишком часто подменяет понятия, принимая другие чувства за любовь? Филипп подставляет голову под струи воды и на ощупь тянется к полочке, где стоят шампуни и мыло.       Или, может быть, дело вовсе не в женщинах, а в нем самом? Но все же он чувствует, что его любовь к Веронике совершенно не похожа на то, что он испытывал к Джемме ни до, ни после свадьбы. Он слишком много отдавал себя другим, настало время выбирать себя.