17. Годрикова впадина

Флоренс

      Магия полностью переворачивает ее представление о реальности и о самой себе. Флоренс ощущает себя уверенной, наполненной какой-то неведомой до того силой, но к этой уверенности дегтем примешивается страх. Не только из-за голоса брата в ее снах, но и из-за того, что васильковые глаза Персиваля прочно поселяются в ее сердце.       Любые отношения учат человека чему-нибудь новому, пусть даже опыт не каждый раз оказывается положительным: Флоренс знает об этом достаточно хорошо, долгие годы вращаясь в обществе, поддерживая контакты с особыми клиентами аукциона и поглощая огромное количество книг, от романов до психологических сборников.       Основная сложность Персиваля состоит в том, на ее взгляд, что он олицетворяет собой человека, которого она всегда ждала, но не заслуживала. Заслуживает ли она его теперь?       Персиваль не торопится, он тягуч, как липовый мед, нетороплив и основателен, Флоренс же — стремительна. В одну минуту она ластится, в другую — ускользает из рук, в ее натуре мало постоянства, она любит перемены и движения. Даже в живописи и литературе она вечная изменщица: один месяц ее увлекает собой Ватто, в другой она уже вся охвачена Тернером, вчера ее влюблял в себя Шекспир, а сегодня она презрительно отодвигает его, углубляясь в Вордсворта.       Что, если психолог ни капли не врал относительно ее "избегающего типа привязанности"? А даже если и так — приговор ли это любым отношениям, которые она создаст? Или встреча "своего человека" все меняет? И вообще, все это глупости — что психолог говорит, все это просто последствия того, что ее бросили у алтаря. Тут любая потеряет веру в мужчину.       Завтракая в компании крайне торопящегося в Парламент отца, Флоренс, разрезая омлет на неровные кусочки, решает заехать в Примроуз-хилл.       — Говорят, все члены Парламента теперь — волшебники? Газеты только об этом и пишут, — интересуется Флоренс, протыкая пышный кусочек вилкой. — Удивительно, что тебя еще не отстранили от дел.       Отец промакивает губы салфеткой.       — Именно поэтому так ценен опыт, а порой, милая, и титул. Времена переменчивы, так что умение оставаться на плаву, умение приспосабливаться к любым обстоятельствам так или иначе спасет и твое положение, и твою жизнь. Волшебники плохо разбираются в политике, уж слишком много веков они провели в подполье, их нужно направлять. Магическое сообщество достаточно небольшое, а вот принятие решения для всей страны — огромная ответственность, ты понимаешь не хуже меня.       Флоренс задумчиво помешивает ложечкой капучино.       — Меня интересует, что будет с Виндзорами.       — Ничего. Королева известным образом царствует, но не правит — магический Парламент будет служить ей точно так же верно, как и прежний. Другой вопрос в том, что из-за закрытия границ Виндзоры не приносят нам денег, сама знаешь, сколько сотен тысяч приходит в казну благодаря любителям монархии. А вот расходы однозначно увеличатся... Милая, у тебя все хорошо? Ты сильно изменилась, что-то случилось? Нам бы отправиться на охоту, как раньше, да? Поговорить по душам, разжечь камин в охотничьем домике.       Флоренс кивает, пригубив горячий кофе. После смерти матери отец страдал, возможно, сильнее всех, замкнулся в себе и отстранился от детей. Но связывать порванные ниточки всегда сложно. И если раньше она буквально умоляла отца обратить на нее внимание, то сейчас у нее есть иные точки опоры, свои собственные.       Перед началом аукциона Флоренс с присущей ей дерзостью решает заглянуть на Примроуз-хилл. Узнать точный адрес Филиппа оказалось довольно просто, особенно когда носишь фамилию Спенсер.       — Фешенебельный райончик, — замечает водитель, сворачивая на неширокую Принцесс-роуд. — Пожалуй, самый приятный для жизни, но и невероятно дорогой. У меня здесь сестра дом снимала, говорит, для детишек раздолье. Парки, площадки... Когда вас забрать, мисс?       — Через полчаса. Если не выйду, значит, ушла пораньше. Там на углу есть кофейня, Джек, видите? Замечательно.       Джемма впускает ее не сразу, пристально рассматривая с головы до ног, и только потом делает аккуратный шаг в сторону.       — Филипп на работе, — сухо произносит она не предлагая пройти в гостиную. — Если он вам нужен, то, к сожалению, ничем не могу помочь.       Флоренс оглядывает небольшой светлый холл, типично английский: белые деревянные панели с ромбовидными вставками украшают нижнюю часть стен, верхняя же оклеена обоями в бело-голубой гамме, над узким бежевым столиком висит квадратное зеркало в позолоченной раме, рядом с ним — вешалка из орехового дерева с рядом крючков и полкой для шляп.       — Мне нужны вы, — коротко отвечает Флоренс, сразу переходя к делу. — Дорсет пригласил вас на вечеринку, но, боюсь, вы плохо себе представляете, как проходят вечеринки богемы в наше время. Где мы можем поговорить?       — Здесь.       — Вы крайне гостеприимны.       — Вы не гость.       Флоренс сдержанно смеется. Разумеется! У племянницы архиепископа хорошо подвешен язык, ничего удивительного.       — Я искусствовед, я прекрасно понимаю, как проходили приемы в вашем веке, миссис Принц. Сейчас же от тех правил приличия остались сущие формальности. Будьте готовы к танцам, где вы телом касаетесь партнера, к тому, что мужчины курят в присутствии и компании дам, что и те, и другие пьют виски или шампанское, где интимные разговоры вполне обыденны. Богема, миссис Принц, неприкрыто развратна, если ей того захочется — за закрытыми дверьми нам некого стыдиться, а романами аристократов и скандалами публику уже давно не удивишь, они набили оскомину. Многие из нас попирают все правила приличия и благопристойности. А женщина теперь имеет свободу и право голоса, право выбора и право отдаваться кому пожелает. Единственным ее судьей отныне является она сама.       Джемма скрещивает руки на груди. Синий джемпер подчеркивает голубизну ее глаз.       — Судьей любого человека является исключительно господь бог, мисс Спенсер. Не стоит возводить себя на пьедестал, отрицая его могущество, хотя очень приятно заблуждаться, что для женщины настало время абсолютной вседозволенности.       — Женщина имеет право на личные нравственные ориентиры, — Флоренс насмешливо приподнимает подбородок. — Вы не подумайте, я исправно посещаю церковь по большим праздникам, но во мне скорее говорит долг. Взгляните на мужчин: раньше они прелюбодействовали, потому что управляли жизнью, теперь же продолжают развлекаться вполне легально наравне с нами. Можно не бояться, что тетушка Долли откажет вам от дома, нанесет урон вашей карьере или превратит вас в изгоя просто потому, что вы передумали жениться на ее доченьке. Человек на первое место поставил себя.       Джемма непонимающе хмурится.       — К чему вы это говорите?       Флоренс снисходительно улыбается.       — К тому, что в наше время вам необязательно цепляться за мужчину, который всем своим видом показывает, как вы мешаете ему устраивать личную жизнь.       — Позвольте, но я и есть его личная жизнь...       Флоренс резко взмахивает рукой, обрывая ее.       — Я знаю больше, чем вы думаете. Я знаю о девушке из прошлого, которая занимает все его мысли. И я, и вы — мы проиграли эту борьбу за его сердце. Мне было больно, что он оттолкнул меня — а ведь я назойливо жужжала перед ним, я предлагала ему себя — как женщина, которая жаждет прикоснуться к святому. Я говорила гадости о той девушке, чтобы выставить себя в положительном свете, мне нравилось представлять ее этакой домашней клушей, которая смотрит мужчине в рот и рожает выводок цыпляток. Но я вам скажу: она сильнее и меня, и вас, потому что она понимает его, а мы — мучаем. Вы лично мучаете его, упорствуя, миссис Принц, вы унижаете себя, пытаясь вернуть чувства мужа, которому на вас наплевать.       Щеки Джеммы приобретают пунцовый цвет.       — Вы явились, чтобы учить меня жить? Убирайтесь! Нас с Филиппом соединил бог, только он и способен нас разъединить.       Флоренс не двигается с места, глядя на нее с сочувствием.       — Существует суд графства, миссис Принц. Уверяю, он разъединит вас по обоюдному согласию за определенную сумму денег, такой процесс называется разводом. Сотни людей разводятся когда им захочется: хотя бы потому, что они надоели друг другу, и после идут отдельными путями. Я ничему вас не учу, но я хочу, чтобы Филипп был счастлив, если я и готова склонять голову в благоговении перед кем-то, так лишь перед ним одним. Подумайте о моих словах. Если вы любите его, а не себя, отпустите его, как я отпустила.       Лицо Джеммы болезненно искривляется, на мгновение становясь уродливым.       — Вы?! Вы ничего о нем не знаете... Я любила его с тех пор, как мы оба были детьми... Я наблюдала за его успехами, неудачами, стремлениями, я мечтала, что он обратит на меня внимание — он, талантливый, великий человек. И я дождалась. Дождалась! И я буду бороться за него до последнего.       — Вы ужасная эгоистка, а ведь я всерьез считала, что в этом вопросе у меня нет соперницы, — Флоренс поправляет шляпку и берется за дверную ручку. — К Дорсету не надевайте ничего слишком приличного, засмеют. Оревуар!       ...Рождественский аукцион всегда один из самых сложных и нервных в завершающемся году, так что Флоренс предпочитает готовиться к нему заранее. Тщательно составленный каталог, несколько раз проверенный список потенциальных покупателей, лоты, приведенные в их лучший вид, — все это отнимает и силы, и время, так что она остается в Сотбис допоздна, еще раз просматривая названия книг, драгоценностей, картин и статуэток. Одна из представленных вещей, шкатулочка из слоновой кости, выпадает из ее уставших рук — и Флоренс, испугавшись, делает неосознанный взмах кистью. Шкатулочка замирает в воздухе, а потом плывет к ней маленьким быстрым корабликом, сверкая бриллиантами. Работа Фаберже — изумительно тонкая.       Поймав ее, Флоренс быстро оглядывается: час поздний, в зале никого нет, только в двух углах висят камеры слежения. Остается надеяться, что никто не заметит маленькую оплошность, наблюдая за ней.       Откинувшись в машине на сидении, Флоренс сперва погружается в сладкую дремоту. Завтра — тяжелый день, но после него наступит приятная предрождественская суета... Сколько подарков еще предстоит купить!.. В Хэрродс в такое время и яблоку негде упасть.       Случайно бросив взгляд в окно, Флоренс осознает, что машина движется по незнакомой ей улице и сворачивает в переулок.       — Профессионально объезжаем затор? — невинно интересуется она и после минуты тишины спрашивает: — Джек, вы меня слышите?       — Сидите тихо, мисс Спенсер. Звонить куда-либо бесполезно, я поставил глушитель.       Низкий незнакомый голос пригвождает ее к кожаному сидению ауди. Неужели похищение? Но кому оно понадобилось? А она так беспечно, так самонадеянно попросила телохранителя возвращаться домой без нее, ведь Джек провезет ее даже сквозь ураган.       Машина бесшумно останавливается через двадцать минут перед трехэтажным домом из красного кирпича, и водитель, резко развернувшись, направляет в лицо Флоренс маленький белый баллончик.       ...Она приходит в себя сидя в кресле в кабинете с высокими потолками: стены обиты деревянными панелями, на окнах — плотные черные шторы, две настольные лампы с абажуром рассеивают теплый желтоватый свет.       Руки скованы необычными наручниками с начертанными на них древними символами и рунами, среди которых Флоренс отчетливо узнает масонский глаз, всевидящее око.       — Вот и противник Архитектора, своего рода антихрист, — женский голос звучит за спиной, и Флоренс тщетно пытается обернуться. — Я считаю, что ее необходимо убрать, и как можно скорее. У вас при себе тот самый пистолет, профессор Риверс?       — Мэрилин Майлз, с недавних пор вдова, — Флоренс безошибочно узнает голос и вздергивает голову. — Вы, конечно, можете рискнуть и избавиться от меня, но, боюсь, отец быстро выйдет на ваш след. Я помню, как вы утомительно болтали на одном из приемов в Виндзоре, это были самые скучные пятнадцать минут моей жизни, так что ваш грубоватый голосок врезался мне в память.       Мэрилин, в каштановом парике, в черном облегающем платье до колен, останавливается напротив нее. В руке у нее блестит старинный кольт. Рядом с ней стоит, сомнительно покачивая седой головой, профессор Риверс.       — Вы использовали магию, мисс Спенсер, но вы нигде не зарегистрированы. Вы не учились в Хогвартсе, не получали палочку в одиннадцать лет. Тем не менее, мы и раньше засекали магические волны возле вас, а сегодня вы напрямую воспользовались магией в Сотбис, беспалочковой магией.       — Я пока что не умею ее контролировать, — Флоренс досадливо морщит нос. Стоило ожидать, что за ней следят. — А вы уже придумали причину, по которой я уничтожу мир, или еще рановато?       — Вы зря насмешничаете, мисс Спенсер. Ваша магия способна на ужасные вещи, но мы в силах их предотвратить. И если вы думаете, что ваш отец бросится вас спасать, вы ошибаетесь, — Мэрилин холодно складывает руки на груди. Профессор Риверс остается безмолвным. — Он ведь и возглавляет то, что сейчас происходит в Парламенте.       Флоренс спокойно кладет ногу на ногу.       — Хотите сказать, мой отец ратует за продвижение волшебников?       — Хочу сказать, что он сам — из их числа, — Мэрилин садится на стул напротив нее. — Вы удивлены? Я — нисколько. Впрочем, теперь понятно, почему вас удочерили. Спенсер или знает, или догадывается о вашем магическом потенциале. Или, что вероятнее, выжидает время, следя за вами. Опасный, изворотливый, очень изобретательный человек.       Флоренс закрывает лицо руками. Все рушится в одно мгновение, вся ее жизнь — снова, превращаясь в ложь и иллюзию. Что в ней остается настоящего?       — Он знает, что ваша магия уже распечатана?       — Нет. Скорее всего, нет.       Мэрилин задумчиво смотрит сквозь нее.       — Чем позже он узнает об этом, тем лучше. Идеально, если не узнает вовсе, да и вы все еще представляете угрозу своим существованием. Если понадобится, мы пойдем на крайние меры, но мир останется целым, а Архитектор возглавит наше общество. Избавляться от опасности все же нужно немедленно, как вы полагаете, профессор? Последнее слово всегда за вами, как за главой ордена.       Флоренс сжимает и разжимает губы.       Умолять о пощаде нет смысла: фанатикам жалость абсолютно чужда, да и она не унизит себя до мольбы. Если ей суждено умереть сегодня, ничто не помешает этому свершиться.       — Риверс, я предлагаю вам не торопиться, друг мой, — мягкий старческий голос раздается с одного из портретов на противоположной стене. — Убийство невинного человека наложит отпечаток на вашу душу. Позвоните мальчику.       — Мы не хотим совершать прошлых ошибок, Дамблдор, — резко отвечает Мэрилин, остановившись напротив портрета. — Вы медлили, вы надеялись, ждали, бездействовали, переложив ответственность на других. К чему это привело? К гибели десятков людей. Один — или многие? Выбор очевиден, профессор.       — Позвоните мальчику, — тихо повторяет Дамблдор. Спина Мэрилин заслоняет его изображение, мешая Флоренс рассмотреть портрет. — Пожалуйста.       Филипп, взъерошенный и усталый, появляется через пятнадцать минут, видимо, использовав так называемую "каминную сеть".       — Следовательно, вы знали о мисс Спенсер, — произносит профессор Риверс укоризненно. — Почему же вы ничего нам не сказали?       Филипп пожимает плечами.       — Я не припоминаю, что давал слово или обещание выдавать вам всю правду. Тем более, что мисс Спенсер не имеет никакого отношения к моему настоящему противнику. Если вы намерены причинить ей вред, то я буду вынужден вам помешать.       Флоренс насмешливо покачивает носком сапога. Если масоны думают, что Филипп — безропотная овечка, которая станет беспрекословно выполнять их приказы, они глубоко ошибаются. Внешне спокойный и сдержанный, он способен дать отпор в любое мгновение и больше всего не выносит давления.       — И где же ваш настоящий противник?       — Пока что вне зоны нашей досягаемости, — Филипп наводит палочку на ее наручники. Щелчок — и они падают ей на колени. — Поднимайтесь, я забираю вас с собой. Профессор Риверс, в следующий раз сперва позвоните мне, прежде чем совершать необдуманные поступки.       — Профессор здесь не при чем, — Мэрилин недовольно смотрит на Флоренс, потирающую виски. От усыпляющего спрея у нее болит голова. — Решение о задержании мисс Спенсер принимала я. И я полагаю, что не совершила ошибку. Вы хотя бы объяснитесь, что такое мисс Спенсер и по какой причине мы обязаны ее отпустить. Из этого кабинета еще никто не выходил живым.       Филипп оставляет ее замечание без ответа и, встав в камин, жестом просит Флоренс встать рядом с собой и берет ее за запястье.       — Ключ к спасению, — спокойно отвечает Филипп, несколько негодующе взглянув на Мэрилин. — Знаете, я всегда считаю, что наличие у человека власти вызывает у него чувство вседозволенности. Он начинает думать, что сам разбирается, где тьма, а где свет, поворачивает ситуацию так, как ему удобно, находит для нее причины и оправдания... Примроуз-хилл!       Растерянные лица Майлз и Риверса исчезают в зеленоватом дыму, и перед глазами возникает светлая гостиная дома на Принцесс-роуд, с цветными желто-зелеными обоями.       — Какого дьявола они вас нашли? — Филипп тут же выпускает ее руку и отступает на шаг. — Вы что, открыто использовали магию?       — Нечаянно, — Флоренс приподнимает плечо. — Я едва не уронила ценную вещь в Сотбис, потянулась к ней, а она сама поплыла ко мне по воздуху. Но самое ужасное как раз таки не это. Чертова Майлз заявила, что мой отец — волшебник и руководит всеми действиями Парламента.       Филипп проводит рукой по лицу, и Флоренс внимательно следит за его реакцией.       — Министерство давно подозревало вашего отца, — признается он наконец. — Но он профессионально маскируется, поймать его практически невозможно — на данный момент. Все, что они предполагают — это некую тайную связь с вашим братом. Но честно говоря, я в этом сомневаюсь: чтобы связаться с Фабианом, нужно иметь сильный магический потенциал, вряд ли лорд Спенсер им обладает. Но теперь ваше похищение может выйти нам же боком: Мэрилин просчиталась, но ваш отец не должен знать о том, что мы распечатали вашу магию, понимаете?       Флоренс сухо кивает и вдруг ощущает вибрирование мобильного телефона в кармане платья. Предупреждающе приложив палец к губам, она смахивает зеленый значок.       — Да? О, не беспокойся, papa, — жизнерадостно восклицает она, подходя к окну. — Я сама отпустила Джека, все верно, пришлось лично навестить одного очень важного клиента, да... Только освободилась. По телефону не могу рассказать, ты же понимаешь. Завтра аукцион, придется вставать в пять, так что я не поеду в Элторп, останусь на ночь в Мариотт, хотя бы высплюсь... Все, целую, целую.       В гостиной повисает тишина. Флоренс с раздражением думает о том, что Элторп перестает быть ее надежным гнездом и убежищем. Местом, где она могла отдохнуть и спрятаться от всех.       — Когда вы последний раз виделись с матерью? — Филипп потирает переносицу. — Меня беспокоит напряжение, царящее вокруг Министерства.       — Неделю назад, — Флоренс взмахивает рукой. — Я звонила ей, но телефон отключен. Подозреваете, что она что-то задумала?       — Вероятнее всего...       — Что здесь происходит? — миссис Принц появляется в гостиной и останавливается, сделав всего несколько шагов, с подозрением переводя взгляд с Филиппа на Флоренс. — Что эта женщина делает в нашем доме?       — Мисс Спенсер останется на ночь, возражения не принимаются. Тиа! — громко произносит Филипп. — Тиа, поди сюда, пожалуйста.       Флоренс с изумлением рассматривает появившееся существо: маленького роста, лопоухое, с бледного цвета кожей, в красном платьице — оно семенит ножками по ковру и мрачно заявляет:       — У нас этак комнаты закончатся, мастер. Вы бы заканчивали приводить домой женщин.       — Тиа, мой домовой эльф, — представляет Филипп со слабой улыбкой. — Она очень не любит хлопотать больше, чем это обычно необходимо, но у нее доброе сердце.       Джемма, перестань делать такое убийственное лицо: мисс Спенсер, сестра Фабиана, родилась в том же самом веке, что и мы с тобой, но волею судеб оказалась в двадцать первом столетии, воспитана лордом Спенсером.       — А! — миссис Принц встряхивает блестящими волосами. — Теперь я многое понимаю. И ты хочешь позволить ей...       — Мисс Спенсер — мой друг, во всяком случае, я так считаю. Ты ведь недавно говорила, Джемма, что жена идет за мужем, так вот, я прошу тебя не перечить мне. Я сказал, что мисс Спенсер останется сегодня здесь.       Джемма разворачивается и молча покидает гостиную. Тиа, смешно размахивая ручонками, уходит вслед за ней, бормоча что-то себе под нос.       — Вы сказали ей о разводе?       Филипп отрицательно качает головой, потом, подумав, произносит:       — Но я поговорю с ней об этом. Миссис Малфой предложила работу сиделкой, если Джемма примет это предложение, она сможет сама себя обеспечивать, во всяком случае, какое-то время. Другой вопрос в том, что делать, если она не подпишет согласие на развод? Дело затянется неизвестно на какое время, на месяцы, на годы!       Флоренс снисходительно похлопывает его по плечу.       — Связи творят чудеса, дорогой динозавр. Я шепну кое-кому на ушко, и вас разведут так быстро, что глазом не успеете моргнуть. Выше нос! Он у вас, кстати, в отца или в мать?       ... Ей снова снится замок Эльц — или строение, довольно похожее на него. В этот раз он не скрыт туманной дымкой, но возвышается невдалеке, окутанный кроваво-красным заревом, и к нему ведет каменистая тропинка, по бокам которой растет чертополох и жимолость.       — Сестра, — произносит призрачный голос над головой Флоренс. — Приди ко мне, сестра. Освободи меня.       Ее язык сперва прилипает к небу, ноги начинают двигаться сами собой, подталкивая ее вперед по тропинке.       Флоренс изо всех сил сжимает кулаки, пытаясь остановиться, и ее окутывает голубоватая аура. Шаги замедляются.       Что случится, если она войдет внутрь?       Наверняка ничего хорошего. Все прочитанные ею романы твердили одно: герою опрометчиво входить в пристанище врага в одиночку, если он еще не готов к этой встрече. Но в замке — ее родной брат. Враг ли он ей?       — И я осталась стоять в зловещей тишине, а потом проснулась, будто кто-то вытолкнул меня из сна, — произносит Флоренс, придвинув к себе кружку с горячим ягодным пуншем. По крыше занудно барабанит ледяной зимний дождь. — Может быть, мне тоже стоит пить зелье сна без сновидений?       — Нет.       Персиваль хмурится, поглаживая рыжеватую бороду.       — Я думаю, мисс Мракс, вам лучше остаться сегодня со мной.       Филипп, внезапно выпав наконец из своих тяжелых мыслей, смотрит на них обоих скептически.       — Альбус, ради бога, если тебе нужен повод...       — Друг мой, я хочу исследовать магию мисс Мракс без твоего присутствия, потому что вы связаны, а связь эта сейчас излишняя. Заберешь мисс Мракс обратно в будущее завтра в это же время, договорились?       Флоренс слегка нервно улыбается. Ей одновременно безумно хочется остаться с Персивалем наедине, с другой стороны — что произойдет между ними в эту ночь?       Но судя по выражению лица Персиваля, протягивающего ей час спустя золотисто-красную фланелевую пижаму с вышитыми на ней пчелами, намерения его отнюдь не включают в себя предавание страсти. Во всяком случае, сегодня.       — Вы можете переодеться в комнате Арианы, — голос у него буднично-радостный. — Я подготовил ее для вас еще вчера.       — Да вы хитрец, мистер Дамблдор, все просчитываете наперед, — Флоренс ехидно улыбается, забирая пижаму. — Позвольте, но к такому стилю полагаются до невозможного толстые шерстяные носки. У вас найдутся?       Он негромко хмыкает.       — Найдете на кровати. Зимы здесь суровые, с ветром и дождем, так что поверьте, у меня огромное количество теплых носков и пижам.       Комната Арианы, небольшая, с окнами, выходящими в яблоневый сад, с большой кроватью с деревянным изголовьем и зелеными бархатными шторами, выглядит уютно, но в ней неуловимо присутствует атмосфера грусти и одиночества.       Флоренс некоторое время рассматривает старинные фарфоровые статуэтки пастушки и пастушка на каминной полке, потом неспешно возвращается в гостиную. Персиваль, уже и сам сменивший привычный ей костюм на зеленую пижаму, ждет ее на диванчике у огня, расставив на кофейном столике чайник чая и чашечки. Рядом с ними, на тарелке, лежат два круглых пирога.       — Садитесь, — приглашает Персиваль, указав на место рядом с собой. — Слышите, как в трубе завывает ветер? Многие люди предпочитают лето или весну, а я наиболее комфортно ощущаю себя в такое время года.       — В вас говорит желание спрятаться, как у любого холостяка, — поддевает его Флоренс, садясь на диванчик и поджимая под себя ноги в красных полосатых носках из мериносовой шерсти. — Я с детства так не сидела, вечные формальности, а когда забираешься в постель, уже нет сил ни на что, только на сон.       — Расскажите мне о замке, — Персиваль невозмутимо обнимает ее за плечи. — Сперва дело, а после попробуем, какие у меня вышли пироги.       — Мы с Филиппом оба находим, что здание похоже на замок Эльц, — Флоренс замирает от тепла его объятий. Ей не хочется быть ни дерзкой, ни колючей. — Мрачный, темный, ни в одном окне, ни в одной башне не горит свет, только слышен голос, раскатами. Он звал меня, и мои ноги сами шли ему навстречу — впрочем, об этом я уже рассказывала.       Персиваль смотрит на горящий огонь.       — И что вы почувствовали, когда услышали его?       — Страх.       — И только?       — Нежелание ему подчиняться.       — И все?       Флоренс досадливо вздыхает. Невозможный человек, он будто заглядывает ей прямо в сердце.       — Любопытство.       — И почему вы не хотели о нем упоминать? — пронзительный взгляд васильковых глаз.       Флоренс мягко отстраняется.       — Филипп настроен решительно против моего брата, вы тоже не относитесь к нему положительно, вы видите в его действиях тьму и зло. Но я ни разу не встречалась с ним лицом к лицу, я не отрицаю, что его мировоззрение мне не близко, я не считаю людей бесполезным стадом, которым нужно руководить. Я отчасти боюсь его, я не знаю, зачем он ищет меня, но я бы посмотрела ему в лицо. Все-таки он мой брат, родной брат.       Лицо Персиваля неуловимо искажается.       — Вы считаете, что родственные связи важнее идеалов, которых ваш брат придерживается?       — Я недавно узнала, что мой отец лгал мне не только о том, что я его дочь, но и о том, что не имеет отношения к волшебникам, — Флоренс страстно пожимает плечами. — Меня бросили у алтаря, одна моя мать умерла, другая плетет интриги за моей спиной, думая положить мир под ноги своим детям, теперь появились вы, и вы усугубляете ситуацию.       — Я?       — Я хочу вам доверять, мне хорошо с вами, но я не отрицаю — у меня серьезные проблемы с доверием.       Персиваль ободряюще улыбается ей.       — В этом мы с вами чрезвычайно похожи.       — Кроме того, я переменчива. Я безжалостно бросаю Суинберна ради Дикинсон.       — Зато я постоянен. "История Хогвартса" — моя любимейшая настольная книга. При этом я не пренебрегаю экспериментами: применение крови дракона, как видите, не дает мне покоя.       — Я люблю движение, а вы домосед.       — Домосед! Мерлинова борода, я домосед после того, как обойду окрестности дорогой в шесть или восемь миль.       — У меня дурной характер.       — У вас настоящий женский характер, не вижу в нем ничего дурного. Флоренс, вы меня не напугаете и не оттолкнете, — он вновь садится рядом с ней и берет ее за руку. — Пожалуй, у нас обоих действительно есть проблема истинного доверия, мы оба сталкивались с людьми, чьи амбиции были выше их чувств к нам. Но я не боюсь рисковать, и я никуда не тороплюсь. У нас есть время узнать друг друга...       Он отчего-то не договаривает и медленно наклоняется к ее губам.       — Я не умею готовить, даже овсянку, как говорит Филипп, — шепчет Флоренс, закрывая глаза. — Я буду тебе обузой, красивой кокеткой с начинкой из перца и горчицы, и я трачу очень, очень много денег.       Его губы прикасаются нежно, будто в благоговении.       — Но другая женщина никогда бы не сделала со мной то, что сделала ты, волшебница из Шалотт, — отвечает Персиваль тихо и касается ее волос. — Моя медовая волшебница из Шалотт. Твою лодку прибило к моему берегу, и тебе некуда идти. Все, чего я опасаюсь, это тьмы внутри тебя, тьма живет в каждом из Мраксов, но я вижу также и свет. И свет дает надежду. Никто больше не называет меня Персивалем, а ведь это имя нравится мне гораздо больше Альбуса.       Флоренс игриво отталкивает его, потому что аромат его одеколона заставляет кровь волнующе стучать в висках. Нет, она не станет предлагать себя, она ждет, что он сам сделает решающий шаг, когда сочтет нужным.       — Очень вкусно, — признается Флоренс, попробовав оба пирога: с мясной и сладкой начинкой. — Где ты научился так готовить?       — Экспериментирую. Я люблю эксперименты, всегда есть возможность приоткрыть дверь в неизвестность, — Персиваль лукаво улыбается. — Мне нужна женщина не для того, чтобы готовить мне или искать по всему дому потерянные носки. Порой они теряют друг друга по самым неожиданным причинам и в совершенно невообразимых местах. Мне нужна женщина, чтобы я ее баловал, благоговел и восхищался всем тем неизведанным, что она в себе таит. К сожалению, для этого требуется, чтобы женщине я был взаимно интересен, а такое еще не случалось. Не такой уж я и привлекательный человек, Флоренс. Я требую и много, и в то же время мало.       — Чего же?       — Искренности.       — Еще?       — Ума.       — Еще?       — Остроты. Не люблю пресную пищу. К сожалению, домовые эльфы Хогвартса частенько об этом забывают.       Она понимающе склоняет голову.       — А теперь попробуем проверить, как моя магия повлияет на магию избранной, — произносит Персиваль, жизнерадостно хлопнув ладонью по колену. — Встань у стены и сосредоточься. Палочка тебе не понадобится.       Флоренс выпрямляется, немного взволнованно смотря в лицо Персиваля. Тот поднимает руку и направляет кончик своей палочки на уровень ее груди, потом что-то тихо, неразборчиво произносит.       Флоренс даже не успевает сосредоточиться, как его с силой отбрасывает в противоположную сторону и ударяет о кресло. Вокруг нее на мгновение вспыхивает и исчезает голубоватая аура.       — Боже мой, ты живой? — она бросается к нему и опускается рядом на ковер. Персиваль, приподнявшись, задумчиво потирает ушибленный локоть. — Я ведь даже ничего не сделала...       — Именно, — довольно произносит он, взглянув на нее весело. — Магия защищается самостоятельно, и это одновременно и прекрасно, и вызывает некоторые опасения. Видишь ли, ей сложно разобраться, кто друг, а кто — враг, она скорее выбирает того, кто ближе ей по духу, следовательно, сопротивляться твоему брату окажется сложнее. Подобное стремится к подобному. Я не знаю твоего брата лично, но судя по информации, которой я владею, я предполагаю, что он, как и один мой давний друг, желает создать особое общество. Видишь ли, проблема в таких обществах всегда в одном: они построены на вере в собственное превосходство. Человек, обладающий способностями, должен служить добру, чтобы предлагать свою помощь, а не пользоваться властью. Однако для этого нужен определенный набор качеств, а ими обладают не все.       — Но ты обладаешь?       — Хочется в это верить. Но я стоял перед искушением, Флоренс, и только трагедия открыла мне глаза. Я бы никому не пожелал познать такой способ отрезвления.       Они возвращаются на диванчик, поближе к яркому огню.       — Расскажи про аукцион, что за вещицы там можно найти? — Персиваль вновь обнимает ее, в этот раз за талию. — Я ведь тоже в некотором роде увлекаюсь антиквариатом, коллекционирую разные магические артефакты. К сожалению, показать не смогу, предупредительно храню их в школе — в своем кабинете, на всякий случай. Магглы очень любопытны, а слухи расползаются быстро. Так я для них лишь чудак, а вот чудак с артефактами привлекает ненужное внимание. Спасибо старушке Батильде, она вечно придумывает истории обо мне — ребятишкам на радость.       — К нам поступила любопытнейшая табакерка, — Флоренс тянется к телефону и открывает фотографии. — Взгляни, какой узор на крышечке. Чудо! Восемнадцатый век, определенно первая половина, точный год сказать сложно.       Персиваль взмахивает палочкой, и с каминной полки по воздуху к ним плавно приближается небольшая шкатулочка из слоновой кости.       — Моя прабабка утверждала, что она досталась нашей семье от преподобного Томаса Беккета. Дамблдоры — старинный магический род, но, в отличие от Малфоев, исконно британский. Мы крепко стояли здесь до старика Вильгельма.       Флоренс завороженно крутит шкатулочку пальцами. Подобные раритеты вызывают у нее слабое головокружение, осознание, что она держит на ладони несколько сотен веков, заставляет трепетать.       — Потрясающая вещь, на первый взгляд, действительно двенадцатый век. И какая детальность! Интересно, что за магические ритуалы здесь изображены.       — Изобретения заклинания носков- неразлучников.       Флоренс смеется, но потом резко становится серьезной и отставляет шкатулочку на кофейный столик.       — Страшно подумать, что сейчас где-то далеко умирают люди, в грязи, крови, окопах, из-за тифа... А мы сидим здесь и думаем о своих личных амбициях и предпочтениях. Ты амбициозен?       Персиваль неопределенно пощипывает бороду.       — Вероятно, со стороны это вполне выглядит так, будто я стремлюсь получить желаемое, в моем случае, должность — но Мерлиновы кальсоны, меня никогда не привлекали громкие звания, я берусь за дело только в том случае, если знаю, что окажусь полезен и принесу добро. Так уж само собой получается, что я достаточно полезный человек.       После полуночи, пожелав друг другу приятного отдыха, они расходятся по спальням. Флоренс на мгновение замирает на пороге, глядя как за Персивалем закрывается дверь.       В эту ночь ей ничего не снится.

Филипп

      Джемма воспринимает приглашение Дорсета с чрезмерным энтузиазмом и волнением, и два вечера накануне вечеринки перебирает подходящие платья. Филипп наблюдает за ней с тревогой: раньше она была одержима политической идеей, изготовлением статуэток, теперь же словно напрочь забыла об этом.       Тем временем проходит уже две недели после их разговора о возможности работы сиделкой, и Рождество подкрадывается незаметно. Время всегда летит, когда пытаешься отсрочить мгновение, просишь его не наступать — а оно напротив наступает еще стремительнее. Лондон невероятно преображается, сверкая огнями: остается всего лишь неделя до праздника, любимого сотнями тысяч людей королевства.       И в грудь Филиппа назойливо колет невидимый кинжал: как он ждал Рождество, ждал, что наконец помолвка станет официальной — в первую очередь потому, что так желает Вероника. Ему самому никогда не были важны церемонии — кроме той, что совершается перед богом, той, что навсегда связывает мужчину и женщину.       Но отец бы сказал, что он остолоп и женщины устроены иначе, и был бы совершенно прав.       И Филипп, вздохнув, после написания завершающей главы проекта решает все же навестить отца: новости о лорде Спенсере настолько важны для их положения, что нельзя их не передать.       Отец привычно занят в аптеке, один: над двумя котлами — большим, бронзовым, и поменьше — чугунным — поднимается густой зеленоватый дым, и в аптеке пахнет толченой мандрагорой. Ее запах сложно с чем-то спутать: терпкий, чуть кисловатый, очень насыщенный. У некоторых людей он способен вызывать тошноту и головокружение.       — Все в порядке, — Филипп идет навстречу застывшему в сомнении отцу и крепко обнимает его. — Я знаю, что ты думаешь обо мне: что я бестолочь.       Отец негромко хмыкает, рассматривая его. Его черный рабочий камзол на рукавах покрыт желтоватой пыльцой.       — Выглядишь ужасно, честно говоря. Ты хоть когда-нибудь спишь?       — Часов пять или шесть. Иногда даже семь, если не засиживаюсь за проектом, но послезавтра — защита, и после нее у меня будет недели три отдыха, до середины января. Но дело не в этом: я получил любопытную информацию о лорде Спенсере.       Отец отряхивает камзол и вытирает руки маленьким серым полотенцем.       — Дьявол с ним, со Спенсером, сперва поговорим о другом. Как ведет себя Джемма? Ты говорил с ней о разводе?       Филипп тяжело выдыхает. Все, все вокруг пытаются вызнать у него, как обстоят дела с Джеммой, но трудность в том, что они почти не сдвигаются с мертвой точки.       — О разводе — нет, но я готов поднять этот вопрос уже совсем скоро. Видишь ли, Джемма принимает довольно серьезные препараты, и она и так достаточно нервничает. Сейчас ей, конечно, гораздо лучше, она близка к тому, чтобы принимать реальность такой, какая она есть, но нужно быть осторожным. Если я обрушу на нее новость о разводе, о существовании которого она узнала совсем недавно, она может и причинить себе вред. Нет, до самоубийства не дойдет, но кто знает, покалечиться она способна. И тогда я уже не смогу с ней расстаться, понимаешь? Поэтому так важно, чтобы она обрела опору под ногами, хотя бы с психологической точки зрения.       Отец поджимает губы — верный знак того, что он относится к услышанному скептически и с некоторым осуждением.       — Если ты даешь ей надежду, то сам рушишь возможность избавиться от нее.       — Избавиться! Какое ужасное слово, — Филипп качает головой, хмурясь. Нет, в самом деле, все звучит так, словно он желает побыстрее выкинуть Джемму из дома. — Я не ощущаю в себе любви к ней, но я желаю ей добра.       Отец раздраженно закатывает глаза.       — Это у тебя от матери, конечно. Спасти любую блоху и взамен отдать себя на растерзание. Но ты не имеешь на то права, напоминаю: ты дал мисс Блэк слово, ты обязан его сдержать, потому что то, что происходит между вами — подлинное чувство. Таким не разбрасываются. Плевать на долг, который принесет только боль — тебе и Джемме.       — Я понимаю, отец, — со спокойным отчаянием отвечает Филипп, — но все же я должен поступить как честный человек, а не как мерзавец. Джемме предложили роль сиделки — в доме Астории Малфой, было бы замечательно, если бы она ее приняла.       — Сиделкой? Только если сторожить чей-нибудь хладный труп, — мрачно отзывается отец. — Живого человека я бы ей не доверил, тем более, после операции. Впрочем, я всегда невысокого мнения обо всех людях. Ну, так что там с лордом Спенсером?       Филипп подробно рассказывает все, что ему удалось узнать. Когда он утверждает, что Флоренс успокоила Спенсера, выдумав историю про клиента, отец с сомнением отвечает:       — Вздор! Спенсер далеко не глуп. Ему достаточно небольшого сомнения, чтобы ухватиться за идею, что с его дочерью что-то происходит, что-то магическое, или уже произошло. Но самое худшее, что мы не узнаем обо всем до самого последнего. Однако есть и положительный момент: теперь мы не сомневаемся, что Спенсер — в игре в обоих веках. Будь предельно внимателен, сын. Поужинаешь с нами?       Филипп отрицательно качает головой.       — Не сегодня. Нужно еще отшлифовать проект, но я вернусь, обещаю отпраздновать Рождество с вами. И я уж совершенно точно собираюсь присутствовать на рождественском балу.       Отец, едва повернувшийся к котлам, вдруг закусывает губу.       — Я сомневаюсь, что тебе стоит появляться на балу. Во всяком случае, открыто — используй маску, маскарад будет вполне уместен, короля он занимает. Я бы и вовсе запретил тебе приходить, но сочувствую мисс Блэк. Я не доверяю Роули и его ищейкам, прихвостни Шарма все рыщут в поисках тебя в этом времени. Мадам Лестрейндж отплыла в Вирджинию, а ни Розье, ни я, ни Блэк не имеем никакого влияния на Георга. Ты сможешь вернуться в будущее, но мы уязвимы, а я бы не хотел попасть в пристальное поле зрения раньше нужного.       Филипп неопределенно пожимает плечами. Отец явно чего-то не договаривает, но вытянуть из него правду невозможно никаким способом, если он не готов рассказать ее сам.       ... Вечеринка у Дорсетов проходит как нарочно накануне защиты проектной работы, и Филипп заранее придумывает веские аргументы, чтобы уйти из особняка как можно раньше. Кельмскотт, разумеется, любопытен ему из-за принадлежности к прерафаэлитам, но никакое искусство сейчас не сравнится с важностью работы. На кону стоит его репутация как студента и как будущего врача.       Джемма, в бежевом пальто, из-под которого виднеется край золотистого платья, купленного в итоге на Рождество по большой скидке, предложенной бутиком, где работает Люси, взволнованно сжимает ладонь Филиппа. Они направляются от парковки в сторону необычного особняка. Филипп тут же молча высвобождает руку, хлюпая по декабрьской жиже.       — Миссис Малфой выписывают послезавтра, — произносит он тихо, глядя на сияющее лицо Джеммы. Она вся в ожидании своего первого светского мероприятия. — Ты подумала относительно ее предложения?       Она небрежно поправляет красный шерстяной берет.       — Ты спрашиваешь в третий раз.       — Ты же не даешь мне ответа, — Филипп дергает плечом. Вынужденность присутствовать на вечеринке, где ему придется участвовать в пустых разговорах, раздражает его заранее. Да, он никогда не любил подобные мероприятия, но что же теперь, ему придется принуждать себя? Отвратительно, просто отвратительно, иначе и не скажешь.       Джемма вновь оставляет его слова без ответа, только ускоряя шаг. Особняк Кельмскотт, из коричнево-желтоватого камня, с серой покатой крышей, представляет собой средневековое здание, пережившее многие события. Уильям Моррис прожил здесь несколько плодотворных и счастливых лет вместе с Джейн Моррис, и именно в саду особняка к нему пришла идея узора с птицами, столь популярная даже в двадцать первом веке. Наглые дрозды слетелись на ягоды — и навсегда вошли в историю искусства.       На пороге их встречает Дорсет с сигарой в зубах, в глазах его пляшут огоньки. Он с удовольствием пожимает ладонь Филиппа и насмешливо-игриво целует руку Джеммы. Та, покраснев, только коротко кивает, не произнося ни слова.       В голубой гостиной располагаются около двадцати человек, незнакомых Филиппу. Из противоположного угла доносятся звуки старинного, но еще рабочего патефона. Дорсет, глубоко затянувшись, бросает сигарету в хрустальную пепельницу и быстро знакомит гостей друг с другом: одни имена сменяют другие, и Филипп сразу теряет всякое желание их запоминать.       Женщины в дорогих нарядах — кто с завистью, кто с восхищением — отмечают красоту Джеммы. Мало кому удается соперничать с ее тонкими чертами лица, чем-то напоминающими картины ренессансных художников. Она не может не привлекать внимание, и она раньше прекрасно пользовалась своей внешностью, чтобы работать на Чарльза. Одна улыбка — и твою просьбу уже исполняют.       Флоренс, дерзко вздернув подбородок в своей излюбленной манере, о чем-то разговаривает с девушкой в черном бархатном платье. Сама она выбрала голубой шелк и боа из розовых перьев, а завитые в мелкие кудри медовые волосы украшены сеточкой из розовых бусин.       Увидев Филиппа, она тут же вскидывает брови, нетерпеливо прерывает разговор и направляется к нему, едва бросив взгляд на Джемму, которую увели в сторону три неизвестных дамы.       — Итак, динозавра вытащили из юрского периода. Будете клацать на нас зубами или предпочтете сохранить многозначительное молчание?       — Перестаньте. У меня завтра очень тяжелый день, я должен вернуться домой к восьми вечера.       Флоренс поспешно опускает глаза на наручные часики.       — К восьми! Но уже почти пять... Хотите, я проведу для вас экскурсию по особняку? Нет, нет, оставьте свою жену среди моих горгулий, я хочу побыть с вами наедине. Сюда, пожалуйста.       Они входят в спальню Морриса: здесь все выглядит так, будто дух средневековья никогда и не покидал эту комнату: огромная кровать с балдахином соседствует со старинным комодом, в книжном шкафу тесно десяткам книг.       — Странно, но я вдруг заразилась от вас презрением к богеме, — Флоренс проводит пальцем по толстому корешку с полустертыми золотыми буквами. — Вернее, я теперь думаю, что они за мной следят.       — Кто?       — Да кто угодно, — она вытаскивает книгу, пролистывает и возвращает на место. — Шпионы из аристократов выходят превосходные, мы скрытны из-за среды, в которой выросли. Отвлеченные разговоры без всякой конкретики, одно золотое правило: никогда не жалуйся и никогда не объясняй — тут любой спрячется за блестящей маской.       Филипп задумчиво интересуется:       — А ваша мать? Вы встречались с ней после столкновения с Мэрилин?       — Да, вчера мы были в Ковент-Гарден, — Флоренс смотрит на свое нечеткое отражение в стеклянной дверце. — Мать почти ничего говорила, всякие пустяки. А после спектакля мы немного посидели в ресторане за коктейлем, поговорили об опере, и я уехала домой. У меня сложилось впечатление, что она не думала обо мне. Как видите, я не нужна даже собственной матери — она плетет интриги, пытаясь создать какое-то неопределенное будущее счастье, о котором ее не просят.       Филипп осторожно замечает:       — Ваша мать все еще в некотором шоке после пробуждения. Ей непременно хочется оказаться полезной для своих детей, даже если отдаляет ее от них. Дайте ей время, Флоренс.       Та нарочно переводит тему:       — Бетти не приехала.       — Кто?       — Какая у вас избирательная память. Невеста Дорсета, она с родителями уехала в Балморал.       — И что с того?       — Увидите.       Они возвращаются в гостиную после торопливого осмотра особняка. Патефон играет громче приятную мелодию джаза, официант разносит шампанское. Джемма обсуждает с одной из дам творчество Морриса, совершенно не замечая устремленный на нее горящий взгляд барона.       — Он человек увлекающийся, — произносит Флоренс предупреждающим шепотом. — С Бетти у них уже все давно решено, а, стало быть, скучно. Ваша жена будоражит его вкусовые рецепторы. Хотите потанцевать? Элли, милая, поставь ту пластинку, что я принесла, хорошо?       Филипп переводит взгляд на Джемму: она ощущает себя в своей стихии, хотя и немного смущена обществом большого числа незнакомых людей. Он отчего-то думает о том, что Веронике станет так же тяжело находиться одной дома в его отсутствие, без друзей и родных. Конечно, тетя Джинни окажет всю нужную поддержку, но будет ли этого достаточно?       — Я украду вашу жену на один танец, — Дорсет задорно подталкивает его локтем. — Вы ведь не возражаете?       — Нет. Как ваше сердце?       — Боже, вы даже в этом чудесном местечке думаете о моем сердце. Пока не жалуюсь, благодарю. Иногда учащается пульс, но семейный врач уверяет, что это недолгий побочный эффект после операции. Ваш Бейл заявил мне то же самое.       Флоренс без слов властно берет Филиппа за запястье и ведет за собой в небольшое пространство посередине гостиной, где их примеру следует еще несколько пар.       — Вы не ревнуете? — она глазами указывает на Джемму.       — Нет.       — А вы ревнивый человек?       — Ужасно.       Уголки ее губ приподнимаются.       — Стало быть, ревнуете лишь когда любите. Здраво! Иногда ревнуют, потому что хотят держать игрушку поближе к себе. Расскажите мне о Персивале: что за человек его предал? По-моему, его это до сих пор терзает. Сперва я считала его очень скрытным при кажущейся со стороны искренности, но теперь вижу, что от меня он и не пытается ничего утаить — просто я не решаюсь расспрашивать. Вдруг это еще слишком болезненно для него?       Филипп несколько секунд пристально наблюдает за ладонями Дорсета, поглаживающими талию и спину Джеммы. Ему неприятно — но не по причине ревности. Ему неприятно, что человек, который говорит о своей благодарности, позволяет себе такую пошлость.       — Его лучший друг, Гриндевальд, — отвечает неохотно Филипп. — Сперва у них были далеко идущие планы о могуществе: они оба в разной степени считали магглов не самыми высшими существами, но в результате ссоры погибла Ариана — об этом я уже рассказывал. Альбус так и не простил ни себя, ни Гриндевальда за случившееся, а тот вместо сочувствия и раскаяния отправился за поиском самого мощного артефакта — Бузинной палочки, и наконец нашел ее. После этого Гриндевальд много лет терроризировал Европу, собрав сторонников, пытая и уничтожая магглов, стремясь одержать победу и установить свою тиранию. В конце концов Альбус вмешался, победил его — и забрал палочку.       — В каком году это случится?       — В сорок пятом, в конце войны.       Около восьми Филиппу приходится прервать жаркий разговор, в котором Джемма принимает самое непосредственное участие: женщины обсуждают технику создания гобелена и его узоров. Дорсет и другие мужчины внимательно слушают, не вмешиваясь, со смаком потягивая виски.       — Нам пора, я прошу нас извинить, — мягко произносит Филипп. Около часа он провел за увлеченным чтением книги об Уильяме Моррисе, лежащей на журнальном столике, и не вникал в детали обсуждения.       — Как? Уже! Нет, это совершенно невозможно, — блондинка по имени Элеонора — друзья называют ее Элли — в игривом негодовании качает головой. — Сейчас подадут чай, мы намерены кутить до одиннадцати, а после поедем в Баскот-парк, недалеко отсюда, в трех или четырех милях. Там чудный вид на поля, с утра можно прогуляться в тумане.       — К сожалению, нам пора, — твердо произносит Филипп, не терпящим возражений жестом подавая Джемме руку. — Видите ли, завтра у меня важный день в больнице, никак нельзя пропустить.       — Ах, да, вы же врач, — в голосе Элеоноры слышится некоторое разочарование. — Может быть, вы в таком случае оставите нам свою прелестную жену? Уверяю, мы присмотрим за ней. Правда, Флоренс?       — Несомненно, — отвечает та, щелкнув бронзовой зажигалкой. Джемма только презрительно кривит губы в ответ на этот снисходительный тон. — Едьте, не беспокойтесь, сосредоточиться на вашем проекте в одиночестве гораздо проще.       Но Джемма смотрит ему в лицо, почти не слушая, что говорят другие, и ее голубые глаза вопрошают, ждут, что он решит.       Филипп с усилием отвечает:       — Разумеется, я совершенно не против, чтобы моя жена провела время в приятной компании. Только прошу, пусть кто-нибудь поможет ей завтра добраться до Примроуз-хилл, она не очень хорошо знает окрестности.       — Я провожу до машины, — быстро произносит Джемма, стремительно поднявшись. — Хочу немного подышать воздухом, здесь накурено.       Уже почти возле самой машины, глядя, как Филипп хладнокровно достает ключи, она не выдерживает:       — Тебе наплевать, верно? Ты не мог не заметить, как барон прикасался ко мне — но тебе наплевать. Не только на мою любовь, но и на мою честь.       Брелок на ключах жалобно звенит.       — Хочешь, чтобы я вернулся и ударил его? Легко. Но ты ведь намеренно терпела его прикосновения только ради одного: чтобы вызвать во мне ревность. Я не собираюсь играть в эти безумные игры, Джемма.       — Знаешь, я начинаю тебя ненавидеть, — вдруг произносит она сквозь зубы, сверкнув глазами. — Я делаю все, чтобы ты вновь обратил на меня внимание...       — Полутора месяцев должно быть достаточно, чтобы понять простую истину: я тебя не люблю, Джемма, и твержу это в сотый раз... Прости! Я ничего не могу с собой сделать.       — Чудесно! Тогда я останусь, и знаешь, я буду вытворять все, что захочу, раз уж мисс Спенсер твердит мне о свободе женщины.       — Только не увлекайся. — Филипп дергает ручку автомобиля. — Выйдет скандал, подумай о моей репутации, пожалуйста. Кроме того, Дорсет весьма любвеобилен, насколько я понял по словам мисс Спенсер.       Джемма меняется в лице: на нем одновременно проступает и бессилие, и гнев, и отчаяние. Из горла у нее вырывается сдавленное рыдание, и Филипп осознает, что и оно не вызывает в нем ничего, кроме сочувствия. Он ощущает себя отвратительным бездушным человеком, неспособным помочь женщине, ради которой когда-то едва не отдал свою жизнь.       Выдохнув, он серьезно произносит, решив, что подходящий момент все же наступил — раньше, чем он полагал:       — Джемма, вот что решим: ты все же примешь предложение миссис Малфой, соберешь вещи и уедешь в Мэнор. Я думаю, сегодняшний вечер окончательно расставил все точки над нашей ситуацией. Ты вполне выздоровела, лекарства возьмешь с собой, я не вижу смысла дольше издеваться над нами обоими. Видишь ли, спасти наш брак хочешь исключительно ты, но не я... Недели через две подадим на развод, как только обустроишься. Я знаю, что причиняю тебе боль, но я и себя терзаю, я не могу больше выносить все. Пожалуйста, Джемма, попытайся меня понять.       Она пошатывается, но не разрешает ему прикоснуться к ней.       — Я думала, на какое-то время... Я думала, что ты меня любишь, — произносит она с такой горечью и обидой, что Филипп даже вздрагивает. — Но на самом деле я оказалась твоей очередной Агатой. И это после всего, что ты пережил ради меня... Теперь же ты влюблен в мисс Блэк — ее ждет та же участь. И ты еще что-то говоришь о любвеобильности барона Дорсета...       Филипп открывает и громко захлопывает дверцу, вдруг рассердившись.       — Думай как тебе угодно, Джемма. Я семь лет боготворил твое имя, я мысленно посыпал голову пеплом своей вины, я часами сидел у твоей могилы, вспоминая, как звучит твой смех. Но я не могу заставить себя любить тебя снова, вот в чем моя вина, верно? А ты — ты помнишь, как рисковала мной, передавая через меня письма Чарльзу? Как ты...       — Мы будем меряться, кто из нас виноват сильнее?       — Нет. Просто я сыт по горло намеками на то, что я один рушу наш союз, Джемма. И слава богу, что в двадцать первом веке существует развод, это невыносимо, ты невыносима, в конце концов, я отказываюсь так жить, — Филипп снова дергает ручку, садится в машину и, часто дыша, пристегивает ремень. Радио, автоматически включившись, заполняет салон незатейливой мелодией.       В зеркале заднего вида Филипп наблюдает, как Джемма изящной, но нетвердой походкой возвращается обратно в особняк.       ... Звонок Флоренс застает Филиппа уже поздним вечером, после того как он выходит из душа. Тиа неторопливо гасит везде свет, переходя из комнаты в комнату, и отсутствие Джеммы явно поднимает ей дух. Она пританцовывает и напевает свою эльфийскую песенку, какую всегда пела до того, как в особняке появилась миссис Малфой.       — Я бы советовала вам приехать за вашей женой, иначе она с огромной вероятностью проведет ночь с Дорсетом. Ни вам, ни ему не нужны такие сложности, у Бетти очень влиятельная семья, я не уверена, что смогу вмешаться.       — Джемма лишь хочет вызвать во мне ревность или сделать что-нибудь сумасшедшее мне назло. Я не верю, что она способна на такой шаг, это совсем не в ее характере.       — Вы ничего не смыслите в женщинах. И потом, вы — ее единственный мужчина. Вам действительно все равно, что ей будет обладать другой? У вас перед носом, с вашего же, получается, одобрения. — И Флоренс выжидающе замолкает, но и Филипп молчит, не зная, что сказать. Он понимает, что его долг как мужа требует от него срочных и решительных действий, но он вдруг ощущает страшную усталость. — Хорошо, хорошо, я сама ее заберу и увезу в Элторп или попробую вмешаться, пообещаю Дорсету все немедленно рассказать Бетти. Пусть они все возненавидят меня, но я не допущу таких серьезных ошибок. Положитесь на меня, я не подведу, обещаю. Удачи вам завтра, динозавр по имени Ланселот.       Но Филипп засыпает далеко не сразу, мучительно ворочаясь в постели. Он некстати вспоминает их первую, страстную ночь с Джеммой, изгибы ее тела, ее горячее дыхание, глаза, влажно блестящие в темноте. Воспоминания вызывают в нем болезненное чувство вины, но не желание, и мысль, что Джемма — обнаженная, беспомощная — окажется в объятиях Дорсета, до глубины души возмущает его. Это унизительно! Для нее, не для него. Она не должна быть ничьей любовницей, и особенно ему назло. Она должна быть счастлива, потому что получила вторую жизнь.       "Спасибо вам", — пишет он сообщение Флоренс и наконец засыпает тяжелым сном.       ...Защита проекта проходит превосходно: вся комиссия оценивает и отмечает работу как одну из лучших и важных, и в это же утро маленькую Анну выписывают из больницы. Она прощается с Филиппом как взрослая и клятвенно обещает выполнять все врачебные предписания. Ее отец, настроенный пессимистично и недоброжелательно, быстро уводит девочку к выходу на парковку.       — Браво, браво, — довольный Бейл с гордостью приобнимает его на выходе из конференц-зала. — Ты выступил блестяще. Следующий проект начнется в конце января, так что остаются два семинара — и наступит заслуженный отдых. Зайдешь ко мне попозже на кофе? Хочу поговорить о назначении тебе одного пациента, доктор Гримлок, разумеется, уже в курсе.       ...Сбросив трижды звонок Джеммы, в конце рабочего дня Филипп отправляется на Гриммо, где чуть подросший Джошуа проживает свои счастливые младенческие дни под опекой тети Джинни. До операции на сердце остается около четырех месяцев.       — Обедать будешь? — тетя Джинни оглядывает его пристально с ног до головы. — Защитился? Молодец, поздравляю. Пойдем, Кикимер приготовил вкуснейший пирог с бараниной. Ты ведь не торопишься?       — Нисколько.       — Я получила сову от Кингсли, завтра нас ждут в штабе мракоборцев, — тетя Джинни морщит лоб. — Не нравится мне ситуация, очень не нравится. Ты слышал, что убили Перкинса? "Пророк" пишет, что его будто сожрали, подозревают пятинога. Не верю я в эти сказки.       Филипп согласно кивает. Об ужасной смерти сотрудника Министерства он прочел еще позавчера, ее описание тоже вызвало у него много вопросов. Мракоборцев осталось меньше тридцати, а агентов времени так и по пальцам можно пересчитать. Фабиан утверждает свои позиции через лорда Спенсера, а тот, как большой паук, вьет свою паутину.       — А ты нос не вешай, — тетя Джинни сосредоточенно разрезает пирог. — Все мучаешься, по глазам вижу, весь в отца со своими страданиями. Люди влюбляются и люди расходятся — такова жизнь, нечего бичевать себя за всякие глупости. Даже если никто не умирает, человек — существо сложное, он имеет право изменить свои чувства и сделать вывод, насколько настоящими они были.       — Я поставил вопрос о разводе.       — Дважды молодец, милый, одобряю, — тетя Джинни проворно подливает ему мятный чай. — В таких вопросах надо стоять до конца... Лили! Скорпиус! Джеймс! Дети! Долго вас звать, Мерлиновы кальсоны?       ...Филипп припарковывает машину возле дома на Примроуз-хилл и долго сидит неподвижно, тоскливо глядя на горящие в гостиной окна и мелькающую фигуру Джеммы. Но потом его внимание привлекает черный кадиллак, стоящий напротив него, на той стороне дороги.       На экране телефона высвечивается короткое сообщение: "Сядьте ко мне. М", и кадиллак дважды моргает фарами.       Филипп выполняет не то просьбу, не то приказ, и через несколько мгновений оказывается на просторном кожаном сидении рядом с Мэрилин. Сегодня она в черном парике, имитирующем длинные волосы, в ушах ее блестят ромбовидные серьги со стразами.       — Что вы хотите мне сказать? — интересуется Филипп, изучая приборную панель с множеством непонятных кнопок.       Мэрилин сдвигает на нос темные очки и строго смотрит поверх них, напоминая пожилого Альбуса с портрета. В тысяча девятьсот шестнадцатом году он еще их не носит.       — Во-первых, вы играете с огнем, поддерживая связь с сестрой Фабиана Мракса. Заполучи он ее — и вы не выстоите против двоих, тем более тех, кто имеет кровную связь. А вы, я догадываюсь, обучаете ее магии, вы распахиваете ей дверь. Кроме того, боюсь, Министерству недолго осталось — в том виде, в котором мы знаем его на текущий момент.       Филипп подозрительно переспрашивает:       — Откуда у вас такие сведения?       — Я и сама когда-то начинала карьеру в Министерстве, весьма неудачно, пока не встретила профессора Риверса: он увидел во мне потенциальную пользу, которую я могу принести, и устроил работать в тайный департамент. Мои связи с Министерством стали слабеть, но я владею не только информацией от департамента, я владею и магией, я ведь училась в Когтевране, мистер Принц. Все сведения указывают на одно: истребление мракоборцев уже началось, а они — основание всего Министерства, они его защита.       Филипп недоумевающе интересуется:       — Допустим, они избавятся от мракоборцев до последнего, в чем лично я крайне сомневаюсь. Что им это даст?       — Подчинение остальной части магического сообщества. Вы сейчас скажете, что сообщество способно создать новое сопротивление, этакий Третий Орден Феникса. Бесспорно, такой вариант имеется, но насколько он реально способен сражаться со сторонниками Мраксов? У многих бывших защитников Поттера — семьи, включая его самого. Люди гораздо меньше настроены умирать, когда у них есть дети.       — Я с вами не согласен. Люди будут сражаться за будущее своих детей, как делали всегда.       — Ваше право не соглашаться, мистер Принц. Однако перемены произойдут и произойдут раньше, чем вы ожидаете. Опасность Мракса заключается в некоторой привлекательности его действий, его философии. Фабианство предлагает улучшить качество жизни путем реформ, а не репрессий — широкой публике оно и будет подано под таким теплым липким соусом, который многие примут с воодушевлением. А за кулисами начнутся смерти. Они уже начались.       Филипп входит в холл с ощущением внутреннего опустошения и сразу набирает Кингсли. Последний раз они виделись недели две назад, и уже тогда ситуация становилась напряженной: еще на трех или четырех разных улицах Лондона появлялись красные колпаки, один раз пришлось ловить обезумевшего кентавра.       — Филипп, послушай, — Кингсли обрывает его взволнованный поток слов. Телефон у него появился совсем недавно, и он плохо с ним справляется. — Сегодня погибли еще двое ребят, совсем незадолго до твоего звонка. Опытные, серьезные мракоборцы. Сражались до последнего. Их тела просто превратились в бесформенную массу...       — Вам надо эвакуироваться, сэр. Немедленно. Хотя бы на Гриммо, — твердо заявляет Филипп, расшнуровывая ботинки свободной рукой. — Вы — глава штаба, вы министр, вам нельзя рисковать собой. Я бы в принципе эвакуировал весь штаб, и пусть это покажется слабостью, но, во всяком случае, у нас будет время обдумать положение. Сражаться вслепую глупо, а если вы спрячетесь в укрытие, то рано или поздно враг покажет себя, все эти нападения за спиной слишком хорошо спланированы.       Кингсли пыхтит в трубке. Разумеется, для него такое предложение унизительно.       — Мы обсудим твою идею, — говорит он осторожно. — Будь начеку сам. Ми-5 особенно не доверяй, я знаю, знаю, что ты встречался с Мэрилин. Дамблдор мне рассказал — хотел, чтобы я был в курсе. У Мэрилин довольно сложная жизненная история, она беспринципна, она действует ради всеобщего блага, способна на любую жестокость, если та выглядит для нее оправданной.       — Почему бы просто не арестовать Спенсера?       — У нас нет никаких доказательств, совсем. Ми-5, конечно, владеет некоторыми фактами, но их очевидно недостаточно, раз они до сих пор не прижали его к стенке. Поверь, они были бы рады прихлопнуть его, но он опытный паук, он действует чужими руками. Ладно, я не прощаюсь, остаемся на связи.       Филипп поднимается в гостиную, слыша, как Тиа расставляет посуду в столовой. Джемма читает, сидя в кресле у окна, в домашнем фланелевом костюме в крупную красную клетку.       — Ничего не произошло, между мной и бароном — ничего, клянусь, — она спешно откладывает книгу. — Я совсем отчаялась, Филипп. Но я никогда бы не совершила такую подлость.       Он мягко отвечает:       — Я знаю.       — Не понимаю, как мне жить без тебя, любимый, — она опускает голову. Огонь, горевший, полыхавший в ней еще недавно, полностью потух, будто его невозмутимость неожиданной, мощной ледяной волной погасила ее пламя борьбы. — Я теперь вижу: тебе все равно, что со мной станет. В этом веке все такие жестокие, хоть и свободные от наших прежних предубеждений — и ты стал жестоким, Филипп.       — Неправда. — Он садится напротив нее. — Я хочу, чтобы у тебя все получилось — и без меня. Ты разочаровалась в Чарльзе, в моей любви к тебе, но у тебя есть ты сама. У тебя есть возможность стать кем ты захочешь — для этого женщине необязательно держаться за мужчину. Подумай, разве это не в твоей натуре — независимость?       Она качает головой.       — Мне больно. Сердце болит от того, что ты не любишь меня, ни о чем другом я и думать не могу. Может быть, ухаживая за миссис Малфой, я смогу обдумать, как мне существовать без тебя дальше. Когда-то я это умела, но после того, как мы поженились, я напрочь потеряла эту способность. Даже если ты разорвешь со мной узы, созданные богом, я не перестану тебя любить, никогда... Я разбита, Филипп, я думала, что во мне столько сил сражаться за тебя, но твое равнодушие меня растоптало... Прости, я наверное пойду к себе. Я всех в этой жизни потеряла: тебя, отца, маму, Альберт давно отрекся от меня...       Филипп не находится со словами, просто позволяя ей уйти. Ему тяжело осознавать, что Джемма так ужасно несчастна, но он ничем не в силах ей помочь. Самое главное — она жива, слава богу, жива.       ... На Рождественский бал Филипп выбирает темно-синий нарядный камзол с серебряными пуговицами и с сожалением оставляет шпагу дома, вместо нее надевает черную бархатную маску, скрывающую часть лба, нос и щеки, и тщательно расчесывает и приглаживает волосы.       В Сейнт-Джеймсском дворце уже царит праздник: украшенный белоснежными гирляндами цветов и омелой, он напоминает скорее свадебное торжество, чем прием в честь празднования рождения Христа.       Веронику он отыскивает не сразу, блуждая среди многочисленных приглашенных, и только в одном из залов наконец замечает ее стройную девичью фигуру, затянутую в розовый атлас. В темных ее волосах блестят фиолетовые ленты и белые бутоны роз; она обмахивается золотистым веером, о чем-то непринужденно беседуя с незнакомой Филиппу девушкой с темно-рыжими волосами. Они обе выбрали такие узкие маски, что узнать Веронику не составляет труда.       — О, это вы, наконец, — произносит она радостно, чуть склонив голову. — Моя новая знакомая, мисс Дженвей.       — Приятная встреча, мисс, — Филипп кланяется, чем вызывает улыбку на лицах обеих, и обращается к Веронике: — Я так полагаю, весь свет уже здесь? Ваши родные?       — Айрис нездоровится, — Вероника слегка нахмуривается, глазами выискивая брата в толпе. — Кастор, разумеется, уже где-то потерялся... Вы очень вовремя, мой друг, хотя я и боялась, что вы не придете по каким-либо веским причинам. Скоро начнутся танцы, первый, как вы помните, я непременно обещала вам, но после меня пригласили, и я не смогла отказать.       Филипп нервно сглатывает.       — Кто?       — О, лорд Кавендиш. Первый танец он отдал мисс Дженвей.       — Я ужасно волную его матушку, — та хитро улыбается. — Явилась из колоний без единого золотого в кармане, и вот, пожалуйста, якобы имею виды на ее сына.       — А вы не имеете? — Филипп разочарованно приподнимает брови. Он бы предпочел избавиться даже от тени гипотетического соперника. — Жаль, очень жаль, мисс.       — Я здесь совершенно по иному вопросу, — отвечает она спокойно, но голос слегка подрагивает. — Бесспорно, у лорда Кавендиша много добродетелей, но я надеюсь все же восстановить справедливость.       — Так значит, все остальные танцы — мои? — Филипп незаметно пожимает ладонь Вероники, отчего ее щеки вспыхивают пылким румянцем. — Я принес вам хорошие, хотя и в некотором смысле тяжелые вести: Джемма согласилась на предложение о помощи миссис Малфой, завтра она уедет в Мэнор, и я снова останусь один.       Вероника горячо шепчет:       — Маленький шаг вперед, верно? Но увы, мой друг, я не могу танцевать с вами больше одного раза сегодня, вы ведь не могли забыть правила этикета, в самом деле. У меня для вас тоже есть небольшие новости: из-за побега Маргарет и последующего скандала миссис Принц неумолимо решила, что свадьба Киллиана состоится гораздо раньше апреля, и дата уже назначена: десятое января. Вы придете?       — Я не приглашен.       — Киллиан обязательно пригласит господина Снейпа, а значит, и вас. Думаю, ему понадобится ваша поддержка, — настойчиво произносит Вероника и тут же добавляет: — Вот и первые ноты прозвучали! Скорее же, идемте танцевать.       И Филипп сталкивается с тем, к чему был равнодушен еще совсем недавно: к обнажению своей жгучей ревности. Как только он выпускает Веронику из танцевальных объятий, как только она оказывается лицом к лицу с другим мужчиной, его накрывает жгучая волна негодования. Они должны были объявить о помолвке сегодня! А вышло черт знает что... Но когда к Веронике приближается и с почтением целует руку принц Уильям Камберлендский, сын короля, одного возраста с Филиппом, тот резко ощущает нарастающую тревогу. Та же тревога отражается и в ореховых глазах Вероники, покорно идущей вместе с принцем в центр танцевальной залы.       — Дело принимает неприятный оборот, — голос Кастора раздается над плечом Филиппа. — Кавендиш вам не соперник, а вот его высочество — весьма опасный противник. Если он сделает предложение Никки, я не знаю, что произойдет с моей семьей, если она ему откажет. Мы все начнем играть с огнем, когда его намерения станут более понятными.       Филипп сердито переступает с ноги на ногу.       — А сейчас они неясны?       — Нет. Всего лишь знак внимания с его стороны, полагаю. На данный момент, во всяком случае. Но вы не хуже меня знаете Никки: она очаровывает и красотой, и умом, и прямодушием. Король ей благоволит, часто интересуется ее здоровьем. Это нехорошо, очень нехорошо, подобное внимание может всем дорого обойтись. Не вовремя ваша жена решила воскреснуть.       Филипп сверкает глазами, но ладонь Кастора предупреждающе ложится ему на плечо.       — Неудачная шутка, признаю, признаю. Если бы не ваши обстоятельства, я бы предложил организовать свадьбу немедленно. Да, я понимаю, что двадцать первый век таит опасности со стороны Шарма, и что вы разумно предпочли бы сперва разобраться с врагом, но в нашем времени существует омерзительный Роули — ищейка с великолепным нюхом. И у нас с ним давняя обоюдная ненависть, так что если он узнает о вас через Никки, то ее благополучие тоже окажется в опасности. Легко не будет ни в нашей эпохе, ни в вашей.       Филипп с Вероникой улучают несколько минут наедине друг с другом только поздним вечером, когда приглашенные гости уже начинают разъезжаться. Стоя возле вазы с цветами, в маленьком оконном эркере, Вероника шепчет, чуть подавшись вперед и обдавая слабым ароматом фиалковой воды:       — Что с вами? Я вижу, вы грустите. Но вы скоро снова станете свободны, и мы объявим о помолвке... Честное слово, принц не испытывает ко мне никаких чувств, и я, кажется, дала ему понять, что могу предложить лишь дружбу...       — Никки, любимая, как же вы мне нужны, — он касается ее пальчиков, обтянутых белой перчаткой. — Не завтра, не потом, когда все станет хорошо, а сейчас, но сейчас все совсем невозможно. Я вас люблю, люблю, слышите?       — Боже мой, тише, тише! Теперь я еще больше волнуюсь, — она заглядывает ему в глаза, обернувшись на уходящих придворных. — Вам было неприятно, что я танцую с другими? Или вы боитесь чего-то?       — Я просто хочу быть с вами, возле вас, хочу, чтобы вы были только моей. Могу я хотя бы сопроводить вас и вашего брата до дома?       В ее глазах мелькает сожаление.       — Нет, ни в коем случае. Вы же понимаете, пойдут разные слухи... Меня и так дважды спрашивали сегодня, с кем же я танцевала. Никто не знает, откуда вы взялись и кто вы. Но я счастлива, что нам удалось выкрасть целый танец. Приходите в библиотеку, завтра после шести, я буду вас очень ждать, я обещаю вам скромный поцелуй. Ну же, ободритесь, Филипп.       Но единственное, что действительно хотя бы немного его ободряет, это постепенно улучшающееся самочувствие миссис Малфой. Он присутствует при выписке вместе с доктором Бейлом и забирает с собой все папки с анализами и назначениями.       Миссис Малфой, кутаясь в меховое манто, еще слабо стоит на ногах. Филипп бережно усаживает ее в машину и закрывает дверцу, потом, махнув рукой на прощание Бейлу, аккуратно отъезжает с парковки, моргая поворотником.       — Я буду навещать вас почти ежедневно первое время, — заверяет Филипп, перестраиваясь в правый ряд, чтобы свернуть на набережную.       — А твоя жена, милый? Она приняла мое предложение?       — Да, после долгих раздумий. Мы сейчас заедем за ней на Примроуз-хилл, и я отвезу вас обеих в Мэнор. Я не рискну применить ни трансгрессию, ни летучий порох, ибо не уверен, как резкое перемещение скажется на вашем состоянии.       — Ты же понимаешь, что я могу справиться и без сиделки, — произносит Астория тихо, вздохнув. — Мне просто хотелось, чтобы ты наконец сделал главный шаг к разводу, и чтобы миссис Принц попробовала жить самостоятельно. Я и сама совершу тот же шаг, как только смогу формулировать свои мысли предельно четко. Министерство с недавних пор предоставляет возможность подать заявление прямо дома, специальный сотрудник трансгрессирует и все оформляет.       Филипп приотпускает тормоз.       — Драко не связывался с вами?       — Приходил дня три назад, — ее голос звучит неестественно ровно. — С огромным букетом роз, но ему запретили проносить его в палату. Мы поговорили о том, что между нами все кончено: вернее, я говорила, а он слушал. Ничего не ответил, помолчал и ушел, как побитый домовой эльф. Мне жаль его, жаль, что он ошибся, и жаль себя за то, что я ошиблась в нем. Скорпиус еще останется у Джинни, лучше ему не смотреть на меня в таком разбитом состоянии.       В Мэнор они прибывают около пяти часов вечера, один раз остановившись на заправке. Джемма разговаривает сухо, пытаясь выглядеть приветливой перед миссис Малфой, но иногда в ее голосе звучат слезы, которых не видно в глазах.       — Обустраивайся, — произносит Филипп сдержанно, занеся ее сумки в просторную спальню на втором этаже, окнами выходящую в зимний сад. — Сегодня ничего делать не нужно, никаких процедур. Поговори с миссис Малфой, этого достаточно, попробуй найти с ней общий язык. Я завтра утром все подробно расскажу, обещаю. Доброй ночи вам обеим.       Домой он возвращается уже очень поздним вечером, застряв во всех пробках подряд на въезде в город. На огромных плакатах красуются скрещенные палочки и змея, эмблема целителей, — и надпись: "Магия нас спасет. Создадим магический Парламент!"       Тиа с кислой физиономией сообщает, что в библиотеке его уже около часа ожидает профессор Слизнорт.       — Филипп, друг мой, я долго не задержу, — Слизнорт старчески вскидывает тяжелые брови. — Видишь ли, на следующей неделе я показываю прелюбопытный эксперимент, будут журналисты... В Оксфорде, разумеется. Мне не хватает одного, довольно редкого ингредиента, и как назло ни в Лютном, ни в Косом переулках ничего даже похожего не найти. Границы нынче закрыты, ничего ценного невозможно купить.       Филипп смотрит на него понимающе. Скоро и ему самому придется покупать лекарства исключительно в восемнадцатом веке.       — Какой ингредиент вас интересует, сэр?       — Яд глизня. Его давно перестали завозить, — Слизнорт беспомощно разводит руками. Нижняя губа его немного подрагивает. — Знаю, ты тоже проводишь эксперименты для лечения миссис Малфой, возможно, он у тебя найдется...       — Посмотрим вместе, сэр. Проходите, пожалуйста.       В лаборатории, скрытой за потайной дверью, в прохладном полумраке поблескивают множество склянок, шкатулок и пробирок с ингредиентами. Филипп щелкает выключателем, некстати вспоминая, что так и не вернул микроскоп барона Селвина в Отдел Тайн. Черт возьми! А вдруг его хватятся?.. Надо обязательно вернуть прибор после Рождества. Слишком много дел — за всем уследить невозможно...       — Благодарю, благодарю, — Слизнорт бережно прячет склянку с ядом глизня в карман, и его взгляд на мгновение задерживается на микроскопе. — Интересный объект. Для чего он?       — Помогает рассматривать препараты, — отвечает Филипп невозмутимо, но сердце пропускает удар, и он тут же спрашивает: — Как ваше здоровье, сэр? Мигрени?       — Понемногу, понемногу, — Слизнорт направляется к дверям грузной походкой. — Счастливого Рождества, друг мой, и еще раз благодарю великодушно за помощь, в наше время она бесценна.       До самого конца вечера Филиппа не покидает странное ощущение, что с профессором Слизнортом что-то не так.

Мадам Лестрейндж

      Они стоят напротив друг друга в красной спальне, и их фигуры отражаются в зеркалах на противоположной стене. Изабелле раньше нравилось смотреть на себя во время их с королем разнузданной близости, но те времена прошли, и все, что отражали зеркала в последнюю встречу — тоскливые лица обоих, ждущих, когда наступит конец печального акта. Георга, когда-то неутомимого любовника, теперь не хватает и на пятнадцать минут. Он злится сильнее, чем радуется полученному удовлетворению, и Изабелла с некоторой обреченностью понимает, что их страсть окончательно умерла.       — Я не вернусь на этот раз, Георг, — Изабелла встряхивает волосами и принимается надевать нижнюю юбку. — Можешь вызывать мадам фон Вальмоден из Франции, если тебе угодно. Мне полностью осточертела столица, эти наглые, лживые лица твоих придворных.       Георг долго зашнуровывает ее корсет, затягивая чуть сильнее необходимого.       — Думаю, я предпочту заняться государственными делами. Я устал от развлечений в постели, Изабелла, всему свое время. Я благодарен тебе за годы, проведенные подле меня, за твое усердие осчастливить и оберегать меня. Жаль, что я остаюсь один, но я понимаю твое желание жить с дочерью, обосноваться вдали от интриг, я также понимаю, что, потеряв свою мужскую силу, перестал быть тебе интересен.       Изабелла сдвигает брови. Голос Георга звучит глухо — следовательно, он страдает, ему причиняет боль мысль о том, что она бросает его из-за исчезновения страсти, — или уязвляет его гордость.       Плевать. Почему она должна жалеть его?       Георг сам никогда не отличался постоянством: он пытался уложить в постель любую приглянувшуюся ему даму, при этом смиряясь с тем, что Изабелла избавлялась от всех возможных любовниц, раз за разом. Все закончилось тем, что женщины стали бояться привлекать внимание короля, чтобы не оказаться в могиле.       — Храни тебя бог, Георг, — произносит она непривычно тихо и целует его руку. — Если бы я верила в высшие силы, я бы обязательно за тебя молилась. Но я давно верю только в себя.       Изабелла неспешно, запоминая детали, и так уже с годами въевшиеся в память, проходит по темной пустой анфиладе дворца. Лакеи почтительно распахивают перед ней двери: то ли с насмешкой, то ли с облегчением глядя на нее. Весь дворец уже знает, что она покидает Лондон — навсегда. Когда-то она впервые ступила на этот натертый до блеска паркет юной ножкой, вдохнула аромат духов и цветов, украшавших парадные залы. Она была тогда совсем молодой, она еще тайно верила в любовь. Сколько мерзостей случилось с ней после! Она до сих пор помнит животное удовольствие, мелькавшее в глазах человека, насиловавшего ее той страшной ночью, после которой вся ее вера в людей разбилась вдребезги. Да, после той ночи она дала себе клятву, сползая с истерзанной, окровавленной простыни на пол: никто больше не посмеет прикоснуться к ней без ее позволения. Она научится отравлять, ударять кинжалом в сердце, фехтовать не хуже всякого мужчины — она превратится из Изабеллы в мадам Лестрейндж.       Чувствует ли она сожаление о своей жестокости, оглядываясь через года? Оправдывает ли она себя тем, что случилось в ту ночь? Отчасти. Или ты, или тебя — мир так устроен, без всяких иллюзий.       — К Блэкам, поживее, — бросает Изабелла, наклоняя голову при входе в экипаж, чтобы не смять перо на шляпе.       Горничная проводит ее в будуар мисс Блэк, расположенный на втором этаже особняка. Выдержанный в небесно-голубых тонах, он обставлен изящно, но не броско, без лишних украшений: небольшой письменный стол с львиными лапами по бокам, овальное зеркало в узорной золоченой раме и полукруглый трехногий столик под ним, уставленный баночками парфюма, диванчик и два стула, обитые шелком — напротив камина, и книжная полка. На широком подоконнике стоит ваза с алыми розами из зимней оранжереи.       — Полагаю, нога мужчины здесь никогда не ступала? — насмешливо интересуется Изабелла. — Все отдает пряным ароматом девственности.       Вероника откладывает книгу в сторону — томик молитв в серебряном переплете — и приветливо улыбается.       — Мадам Лестрейндж! Неожиданный визит, — она поднимается навстречу Изабелле и делает вежливый книксен, хотя они почти что равны по статусу. — Вас чем-то угостить? Чай? Кофе? Горячий шоколад?       Изабелла без всяких церемоний целует ее в щеку и выбирает кресло поближе к огню. От лондонской зимней сырости у нее начинают ныть колени, но она стойко делает вид, что чересчур молода для такого недуга.       — Шоколад был бы очень кстати, благодарю вас, дитя.       Вероника тут же звонит в колокольчик и просит подать им напиток и разные сладости.       — Вы знаете, я завтра отплываю, так что сегодня совершенно дерзко наношу визиты всем, кто имеет для меня важность, и вы среди них, дитя, — Изабелла складывает руки на коленях, рассматривая сидящую напротив девушку. — Я в вас вижу себя — той, которой я так и не стала. Вы очень чисты, милая, но в вас много огня. Сохраните его, не расплескайте. Утром я положила тридцать тысяч золотых на ваше имя в Гринготтсе, вы вольны распоряжаться ими как вам будет угодно.       Щеки Вероники вспыхивают от смущения и удовольствия.       — Тридцать тысяч! Боже мой, вы неимоверно щедры, мадам. Я отложу их на тот же счет, где хранится мое приданое для будущего. Когда вы возвращаетесь?       Изабелла спокойно отвечает:       — Никогда.       Вероника вскидывает на нее глаза и задает вопрос, видимо, мучающий и ее саму:       — Но разве вы не станете тосковать по Лондону? Мисс Скитер? Его величеству? По вашему издательству?       — Они давно опротивели мне — все, кроме Маргариты, разумеется. Но иногда нам приходится выбирать себя, а этот выбор не простой и не легкий. Я хочу жить рядом с дочерью, далеко от королевского дворца, откуда меня и так скоро выбросят. Я предпочитаю уходить первой, чем ждать болезненного пинка.       Горничная вносит поднос с кофейником, наполненным шоколадом, тремя вазочками с разными угощениями и чашечки из розового фарфора.       — Самый приятный напиток для отвратительной погоды, — Изабелла смакует шоколад. — Замечательно приготовлено. А это что? Засахаренные фрукты? Не говорите никому, что я сладкоежка. Вы смотрите на меня и наверняка думаете, что не знаете, какая я настоящая: хладнокровная змея-убийца или вот эта дама в черном атласе, лакомящаяся сладостями, которые испортят ей остатки фигуры. Я угадала?       — Верно, мадам.       — Женщина, милое дитя, может быть такой, какой сочтет подходящей для определенной ситуации. Мы имеем право рыдать ночью в личной капелле перед алтарем и идти с гордо поднятой головой в свете огней на приеме, мы можем шептать нежности в спальне и втыкать кинжалы в грудь врага, выскочив из-за угла. Мы никому ничем не обязаны, запомните.       Вероника с сомнением качает головой. Бесспорно! Она, возможно, никогда и не примет эту простейшую истину.       — Мне кажется, вы чем-то расстроены, милая, — Изабелла помешивает шоколад ложечкой. — Выкладывайте. У меня еще найдется время до отплытия заколоть какую-нибудь дрянь шпагой.       Вероника отводит взгляд, колеблется, но досада и женское негодование одерживают верх над сдержанностью.       — Магия сыграла с нами злую шутку, мадам, со мной и с Филиппом. Его жена, Джемма, жива и нашла его в будущем. Один человек держал ее в плену, она страдала, но теперь отчаянно старается вернуть его любовь... А я, выходит, помолвлена с женатым мужчиной.       — Дрянь! Сущая дрянь эта Джемма, — Изабелла зло кривит губы. — Все революционерку из себя изображала, а на деле — и часа бы пыток не выдержала. Так что же теперь, неужели между вами все кончено? Что говорит ваш неканонизированный святой?.. Клянусь, я бы ее ловко отравила — и бровью не повела.       Вероника негромко замечает:       — В их времени женщина имеет много прав, мадам. Люди совершают обряд "развода" согласно закону, и церковь не имеет к этому отношения. Если супруг и супруга решили, что больше не хотят жить вместе, они расторгают брак. И так можно повторять несколько раз в жизни. У меня в голове не укладывается!       Изабелла изгибает бровь, глядя на нее с восхищением.       — Браво! Вот чего добились женщины, значит. Браво, браво... Я бы тотчас развелась, если бы могла. Тогда нечего и плакать, дитя. Ваш Филипп, конечно, бестолковый цыпленок, но упрямство у него отцовское. Будьте уверены: раз он вас захотел, раз он приметил вас себе в жены, вы станете его женой. Даже если ради этого он потащится пешком в Ватикан просить высшего дозволения или спустится в Ад сражаться с дьяволом.       — Благодарю вас за поддержку, мадам, — Вероника касается ее руки, в глазах ее блестят слезы. — Я действительно ценю ваши слова, хотя они и неожиданны для меня, как и ваша благосклонность.       — Вы все еще не простили меня за мисс Боунс? По взгляду вижу, не лгите. Получали ли вы от нее вести?       — У Сибиллы все хорошо, мадам, насколько это возможно.       — Гм! Значит, одно из моих предположений было верным: девчонка способна подмять Эйвери под каблучок, если сильно постарается. Впрочем, я рассматривала иной вариант, но сжалилась, что мне несвойственно: ради поддержания отношений с господином аптекарем. А теперь о приятном: расскажите мне, как вы видите свой свадебный наряд, во всех подробностях.       После визита к Блэкам и подкрепления горячим шоколадом Изабелла решает ненадолго увидеться с невесткой. Мэри часто поглощена делами, и застать ее дома не так и просто, но теперь, когда Гилберт все еще находится в отпуске и сумел уговорить ее отказаться от части обязанностей, она проводит больше времени с семьей, похорошела и, кажется, пережила смерть ребенка.       Внучки окружают Изабеллу, стоит ей переступить порог холла. Она целует только Ирэн — свою любимицу, остальных лишь треплет по белокурым головам.       Мэри, разумеется, увлеченно возится с цветами в оранжерее, с пристрастием рассматривая бутоны роз и хризантем.       — О, мадам Лестрейндж, — Мэри отрывается от цветов и снимает передник, чтобы поприветствовать гостью. — Я слышала от Гилберта, что вы нас покидаете?       — К счастью. В моем возрасте уже не терпится отдохнуть от суеты лондонского двора и погрузиться в мир дикой природы и суровых нравов, скажем мягко. Мне осточертели все неженки с приемов, заболевающие от одного дуновения ветерка. Надеюсь, вы навестите нас всей семьей однажды, да и Роберта я тоже не против увидеть, но мальчишка, конечно, сложный. Впрочем, сейчас его голова уже занята совершенно другим, так что вас он не станет беспокоить. Ему пятнадцать, скоро он начнет кутить, щелкать шпорами и заглядываться на хорошеньких девок. Как ведет себя Гилберт? Он сам еще мальчишка!       Мэри розовеет от вопроса, и этого вполне достаточно для того, чтобы понять: они спят в одной постели и явно довольны друг другом.       — Ну, ну, не отвечай, сама вижу, — Изабелла смотрит на нее несколько долгих секунд, потом произносит: — Хорошая ты девка, Мэри, сердце мое радуется, что тебя мой остолоп выбрал. Ты спуску не давай, если нужно, кулаком погрози. И меньше вздором всяким занимайся: Георг, полагаю, скоро отойдет от власти, а кто вместо него будет, еще неизвестно... Фредерик слаб... Так что может статься, вся твоя деятельность рухнет в преисподнюю.       Ирэн она застает в ее маленькой спальне в южной части особняка, который, по мнение Изабеллы, и особняком назвать сложно. Здание, что состоит из дай бог десяти комнат, можно назвать разве что домишком.       Девочка, поджав ноги, сидит в глубоком кресле у камина, погруженная в книгу.       — Философия? Древнегреческая поэзия?       — "Робинзон Крузо", бабушка.       Бабушка! Эта девочка всегда, при своем внешнем спокойствии, пытается перейти грань дерзости. Но этим она и заслужила себе любовь.       — Мы теперь не скоро увидимся, Ирэн, — произносит Изабелла мягко, взглянув на забытую в углу деревянную лошадку. — Как твой рыжий пони, вредный чертяка?       — Замечательно! Мы с ним недавно перепрыгнули проваленную ольху, отец очень гордился.       — Ну, ну, хвалю — не все же книги читать. Морали произносить не стану, слишком ты юна для них, дитя. Все ли хорошо? Есть ли что-то, что тебя тревожит?       — Нет, бабушка.       — Даже Альбус? Сорванец!       Ирэн медленно опускает глаза.       — Альбус с нами ненадолго, было бы неправильно слишком много времени проводить с ним, правда? Я ведь привязываюсь к людям, вы знаете. Я и к вам привязалась, бабушка, вы меня слушаете и понимаете.       Изабелла улыбается — сейчас один из тех редких моментов, когда она улыбается искренне.       — Ты права в одном: нельзя позволять кому-то или чему-то причинять нам боль. Ничего советовать я не стану, принимай решения самостоятельно. Мальчишка смышленый, так что дружба с ним полезна вне зависимости от того, исчезнет он завтра или нет. А что до меня — пиши мне письма, я непременно стану отвечать.       В свой собственный особняк Изабелла возвращается со странным чувством, будто он ей уже не принадлежит. Он выглядит чересчур мрачным, неприветливым, нависающим над ее головой всей своей позолотой, великолепными изогнутыми люстрами и картинами в тяжелых рамах.       Гостиная мужа, куда ее нога не ступала уже несколько лет, пропитана табачным дымом и запахом виски. Лестрейндж в свои шестьдесят три развлекает себя разве что с потаскухами да собирает подле себя клуб единомышленников, старых вонючих козлов. Единственная причина, по которой Изабелла не отравила его до сих пор, было полное равнодушие к ее делам и любовникам. Но за это равнодушие она же его и презирает.       — Что, сука старая, собираешься наконец освободить дом от своего душного присутствия? — Лестрейндж вытаскивает трубку изо рта и выпускает в воздух кольцо дыма. — Надеюсь, ты утонешь на чертовой посудине.       — Тебе не все ли равно? — Изабелла морщится, нюхая графин с виски.       — Мне? — его лицо искажается неподдельной злобой. — Ты мне испортила репутацию, ты превратила меня в мужа главной королевской шлюхи...       — После того, как твой брат изнасиловал меня, — сквозь сжатые зубы цедит Изабелла, сдерживаясь, чтобы не запустить графином в его дряхлую голову. — Ты ведь знал, не отрицай, ты все понял, но сам продолжал усердно посещать мою спальню, не обращая внимания на мои слезы. Ты делал мне больно — и я нашла того, кто заставлял меня стонать от удовольствия.       — Полагаю, их были десятки.       — Ложь. У меня было три любовника: твой секретарь, лорд Пемброк — и Георг. Да, да, твой секретарь, и когда тебя не было дома, он брал меня прямо на этом столе, на твоих бумагах, — Изабелла злорадно посмеивается. — Я родила от него дочь, и я рада, что мои дети живы, те, что унаследовали мои черты, даже Гилберт, дитя насилия, — а "твой" сын мертв. Он пошел в тебя своей мерзостью. Теперь же ты вместе с Фоссетами примешься портить внука — что же, я не питаю к нему сочувствия.       Лестрейндж, кажется, пытается сжечь ее глазами. Тюфяк, наполненный дерьмом.       — Убирайся, — произносит он, замахиваясь на нее табакеркой. Изабелла не двигается с места, и табакерка, пролетев мимо ее уха, ударяется в зеркало и, отлетев, падает на ковер. — Шлюха! Гореть тебе в геенне огненной! Пошла вон!       ... Изабелла поднимается на палубу "Морского дьявола" со странным, клокочущим внутри ощущением свободы. Как игристое вино, оно пузырится на языке, обжигает желудок и пьянит голову.       — Отнеси вещи в каюту, Малькольм, — отрывисто произносит она. — И с этого дня ты свободен, можешь получить чек на триста фунтов в банке от моего имени. Ты служил мне исправно долгие годы, но пришло время прощаться.       Они отплывают через полчаса: порт Глазго уменьшается в размере довольно скоро, а потом и вовсе исчезает из вида. Изабелла кладет ладони на поручни, вглядываясь в едва угадываемые очертания берега: не побег ли это? Больше всего она презирает трусость, и свою — сильнее прочих.       Любопытно, однако, чем сейчас занят Георг...       Наверное, играет со своим писклявым лохматым шпицем или читает вечерние новости, вытянув короткие ноги на бархатный пуфик.       Вдоволь насмотревшись на горизонт, Изабелла спускается вниз и располагается в каюте. Здесь все обставлено так, чтобы удовлетворить вкусы пассажиров, привыкших к роскоши: кровать достаточно широкая, на письменном столе — фрукты и бронзовый канделябр с пятью свечами.       Изабелла переодевается в любимую одежду для верховой езды: черные плотные брюки и рубашку, поверх которой надевает черный камзол и прикрепляет портупею с кинжалом и пистолетом — ходить безоружной она давно разучилась.       Общество, собравшееся на обед в кают-компании, нисколько не привлекает внимание Изабеллы, вызывая лишь желание беспрестанно зевать: толстоватый, с потным лбом капитан, в голове которого так и крутятся шестеренки, несколько вялых, утомленных жизнью дам, пара молодых девушек на выданье, явно мечтающих о прекрасных фермерах, мужчины разного возраста, вплоть до неприлично дряхлого. Лишь один, весьма импозантный джентльмен, выделяется из этой пресной, однородной толпы скучных, никчемных созданий, влачащих свою жизнь без всякой цели, движущихся по инерции, как сотни подобных себе. У него седые, чуть вьющиеся волосы, ровно подстриженные усы, пронзительные голубовато-серые глаза, в одном ухе — длинная жемчужная серьга. Что-то в его облике выдает в нем умного человека и страстного любовника, а внутри ее живота становится горячо и томно.       — Капитан Лесли, представьте нас, пожалуйста, — произносит Изабелла, втыкая двузубую вилку в куриную ногу.       — Мадам, но вы же сами отказались...       — С джентльменом по правую руку от вас, — уточняет Изабелла высокомерно, приподняв брови. — Остальные могут идти ко всем чертям.       — Сэр Грегори Маклауд, мадам Лестрейндж, — джентльмен вытирает губы салфеткой. — Я знаю вас, хотя вы и не подозревали о моем существовании еще три часа назад.       — Как же! Весь ваш внешний вид говорит о том, что вы принадлежите горцам, а горцы как пиявки — выпили достаточно крови у Георга своими вечными романтическими вздохами об этой собачонке Чарльзе. И то, что на вас не надет килт, ничуть не меняет дела. Вы слышали свой акцент? Пролетающая мимо чайка его распознает.       Маклауд посмеивается, глядя на нее с невозмутимым спокойствием.       — Мадам Лестрейндж, я большой ценитель женского чувства юмора и остроумия, но позвольте заметить, что как вы выразились к "пиявкам" я не имею никакого отношения. Я давно перебрался в колонии: там плодородная земля, кроме того, ее достаточно, чтобы наконец утолить мой аппетит.       — Любите помечтать среди овощей?       Маклауд смеется, поглаживая усы.       — Картофелю не в чем тебя упрекнуть. В этом есть определенная прелесть, вы не находите? Только представьте: вы выходите утром на террасу своего чудесного дома, в поле цветет табак и картофель, пчелы трудятся не покладая рук, тишина! Никакого лондонского улья.       Изабелла проглатывает кусочек курицы, находя его жестковатым. Разумеется, кок не станет изощряться, чтобы накормить пассажиров: если они не хотят умереть с голоду, то будут есть то, что дают.       Маклауд пробуждает в ней женское любопытство: обычно мужчины или ненавидят ее, или пытаются лебезить, но невозмутимость ей незнакома, и оттого создает некоторое бурлящее ощущение новизны.       После обеда Маклауд неспешной, самоуверенной поступью следует за Изабеллой, но лишь потому, что их каюты располагаются одна напротив другой, в отсеке, где обычно путешествуют богачи с набитыми кошельками.       — Вы, кажется, удивлены, мадам?       — Меня сложно удивить. Картофельное поле не покупают за три шиллинга, да и ваш камзол сшит на заказ, узнаю руку портного с Чансери-лейн, — Изабелла задерживает взгляд на жемчужной серьге. — Питаете романтические чувства к пиратам?       — Уважаю их борьбу за свободу.       Изабелла не торопится заходить в каюту, положив ладонь на круглую ручку. Завести роман на три долгих недели — прекрасная идея. Избавит ее от тоски и желания думать об оставленном Георге, вот только Маклауд продолжает посмеиваться в усы, наблюдая за ней.       — Мадам, вы принимаете меня за легко воспламеняющуюся натуру, и довольно ошибочно, — произносит он неторопливо, и тут же, щелкнув пальцами, добавляет: — Скажите, для чего вы носите такой экстравагантный мужской костюм?       — Он вас возбуждает?       — Нет, — Маклауд снова смеется и почтительно кланяется. — Скорее, сбивает с толку. Что же, доброй ночи, мадам.       Погода скоро портится, солнце появляется все реже, а ледяные ветра пронизывают любого, кто осмеливается подняться на верхнюю палубу, чтобы подышать свежим воздухом и немного размять ноги. Даже в каютах привилегированных пассажиров не так уж и много места для прогулок.       Маклауд держится отстраненно, не выказывая чрезмерного интереса к Изабелле, но несколько раз они беседуют после ужина в кают-компании, оставшись наедине. Так Изабелла узнает, что Маклауд был счастливо женат, но уже больше десяти лет вдовец: жена его умерла из-за лихорадки. Дочь вышла замуж за ирландца и живет в Дублине, а двое взрослых сыновей остаются в Шотландии, занимаясь торговлей ячменем и овцами. Маклауда же — ему в самом деле оказалось пятьдесят пять лет — потянуло к новым берегам, так что он отправился в колонии, чтобы зарубцевать сердце после потери жены. Изабелле сложно определить, бывают ли у него женщины, во всяком случае, внешне он производит впечатление человека избирательного и не торопящегося бросаться в женские объятия.       Сэр Грегори стучится к ней одним из поздних вечеров после того, как они уже уверенно преодолевают две трети пути. Снаружи бушует очередной страшный шторм: пугающе скрипят мачты, ветер завывает с неистовой силой, темная вода настойчиво бьется в маленький круглый иллюминатор. Корабль швыряет из стороны в сторону, и Изабелла начинает ощущать легкое головокружение. Какого черта происходит?       — О, вы наконец пришли, — низким утробным голосом произносит Изабелла, радуясь его появлению, но что-то в лице Маклауда заставляет ее вздрогнуть. — Что такое? Неужели мы тонем? Или мне только послышался страшный скрип?       — Именно так, матросы рубят мачты, но в грузовом трюме сильная течь. Шлюпок немного, но можно попытаться выбраться отсюда живыми, только вот спустим ли мы их на воду.... Недалеко есть небольшой тропический остров, и если небо нам благоволит, мы доберемся до него.       — Мы? Имеете в виду нас двоих?       — Другие пассажиры постоят за себя самостоятельно, мадам Лестрейндж, среди нас или семейные пары, или мужчины. Вы же — одинокая женщина, и как джентльмен я обязан позаботиться о вашем благополучии. Я вижу, что вы одеты, ничего другого не понадобится. Следуйте за мной.       Корабль резко кренится, и они оба, пошатнувшись, прижимаются к стене.       — Порох в пистолете промокнет, — цедит Изабелла с раздражением.       — Вполне возможно, что он пригодится раньше, чем вы думаете, — отзывается Маклауд, толкая дверь на палубу, где царит настоящий хаос. Пассажиры, крича друг на друга, пытаются занять шлюпки, но их оказывается меньше, чем людей.       Маклауд вытаскивает свой пистолет, крепко держа ладонь Изабеллы.       — Отойдите в сторону, господин Уилсон.       Тот начинает кричать, жестикулируя, что он появился здесь первый, и пытается подойти к шлюпке, но Маклауд молча выстреливает в него. Дамы едва не падают в обморок, ливень тут же размывает кровь, очищая палубу. Волны захлестывают доски, капитан и матросы пытаются положить корабль в дрейф, но его только сильнее швыряет на волнах.       — Шлюпка нас убьет, — Изабелла оценивающе смотрит на бушующую воду. — Вы и спустить ее не успеете, как утонете. Послушайте, я волшебница, нечего это скрывать. Я могу переместить нас на...       Огромная волна накрывает с головой и тащит ее за собой, к борту. Вцепившись в ладони удерживающего ее Маклауда, Изабелла понимает, что палочки в кармане нет — она исчезла в океане.       — Земля! — кричит один из матросов, указывая на темный горизонт. — Остров! Попробуем до него добраться!       Но корабль тонет раньше, распоров бок об острые прибрежные скалы, и застревает между ними. Маклауд, спустив одну из веревок вниз, вдоль скользкого борта, помогает Изабелле спуститься в злющую ледяную воду.       — Хватайтесь за бочку, они выплыли из трюма! — кричит он, барахтаясь в волне. — И толкайте! Земля перед нами, осталось немного...       Изабелла молчит, громко стуча зубами от холода. Ближе к берегу вода становится чуть теплее, но у нее все равно сводит ноги. Цепляясь за бочку изо всех сил, она качается на волнах, пытаясь не захлебнуться, и думает, что этот шторм смывает все ее прошлое. А потом вспоминает пожелание Лестрейнджа. "Сдохни, сдохни, сдохни!" — водоворотом крутится в ее голове.       Они выбираются на берег полумертвыми, закоченевшими и обессиленными. Едва теплый песок принимает их как колыбель, на деревьях тревожно кричат птицы. Изабелла делает глоток виски из фляги Маклауда и сразу же проваливается в темноту.