21. Семейные неурядицы

Флоренс

      Мать стоит перед ней в библиотеке, делая вид, что с любопытством осматривается. От нее исходят невидимые волны уверенности, непоколебимой убежденности в правоте своих взглядов; прожитые века дают ей огромный опыт в игре человеческими сердцами, да и собственная магия ее достаточно сильна. Она хорошо одета: серый твидовый костюм с брюками придает ей элегантность, подчеркивая хрупкость фигуры, висящая на плече черная сумочка с золотой цепочкой выдает в ней ценителя моды. С того момента, как они впервые взглянули друг на друга, мать значительно изменилась, возвращая прежнюю себя.       — Что вы хотите? — осведомляется Флоренс холодно и неприветливо, заложив руки за спину. — Вы не удостаивали меня вниманием около трех недель, теперь же внезапно вспомнили о моем существовании?       Мать задерживает взгляд на томике стихотворений Вергилия и спокойно отвечает:       — Я была занята, дорогая, но пришло время серьезно поговорить о твоем брате, о Фабиане, — мать садится в кресло и жестом просит Флоренс сесть напротив. — Постарайся услышать то, о чем я хочу сказать.       Флоренс поводит плечом, показывая, что не сильно заинтересована в разговоре. Ее надежда обрести мать, потерянную когда-то, угасает.       — Знаю, что Филипп изложил тебе свою точку зрения на Фабиана, и я отчасти могла бы с ней согласиться, но наша встреча с твоим братом так или иначе неизбежна. Следовательно, мы должны приложить все усилия, чтобы помочь Фабиану наконец проявить свой свет, а не тьму: нельзя отказывать человеку в наличии души. Все эти столетия Фабиан существовал под влиянием Грейс — я рассказывала о тебе ней — а Грейс была воплощением ожесточенного зла. Ты и я — мы обладаем светом, мы способны показать мальчику, что необязательно отдавать себя тьме, чтобы достичь счастья.       Флоренс скептически замечает:       — Моему брату больше двухсот лет. Вы думаете, maman, что за несколько недель вы и я сможем кардинально изменить его убеждения?       — Во всяком случае, мы попытаемся. Ваш друг Филипп, отказавший вам в любви, отказывает и своему ближнему — вопреки учениям его Христа, но считает себя убежденным праведником. Видишь ли, милое дитя, люди всегда судят однобоко, судят только исходя из своих взглядов, не замечая за собой то, чему учат других. Разве ты не хотела бы обрести брата?       — У меня есть братья.       — Но ведь они не родные. А Фабиан — твой кровный брат, вы оба вышли из моего чрева, вы навсегда связаны той невидимой нитью родства, которая не возникнет между чужими. Неужели тебе не хочется его увидеть, поговорить с ним, обнять его?       — Зная, что этот человек готов исковеркать мир? Принести боль тысячам людей, не говоря о тех, кто дорог мне? Нет, увольте, maman, — Флоренс кладет ногу на ногу и откидывается на спинку кресла. — Не стоит уверять меня в его невинности, он давно ее потерял. Он отрекся от любви, а следовательно, не знает, что такое милосердие. Даже если бы я хотела его увидеть, я бы предпочла не делать этого.       Мать слегка нахмуривается.       — Но как же христианские заветы?       — Я не религиозна.       Мать с огорчением качает головой.       — Я понимаю, что ты боишься. Я и сама когда-то боялась так сильно, что считала: он монстр, лучше ему умереть... Но мальчик совсем не знал любви — я позволила Грейс забрать его у меня, я не справилась, но теперь...       — Вы погрузились в иллюзии и уверяете себя, что любовью измените существо, твердо намеренное управлять страной по собственному усмотрению. Maman, дорогая, такое исцеление возможно лишь в романах или, в крайнем случае, в отношении человека не столь морально павшего и искренне жаждущего раскаяния. Нет, нет, вам не удастся убедить меня присоединиться к вашей безумной идее.       Мать рассматривает ее пристально, оценивая силу сопротивления, и Флоренс чувствует, как по спине бегут предательские мурашки стресса. Ей не выстоять против матери и брата, она совсем недавно окунулась в мир магии и пока что научилась только самым простым заклинаниям.       Флоренс считает, что разговор окончен и предлагает попрощаться, но мать неожиданно делает резкое движение, бросая ей в лицо какой-то голубоватый порошок. Флоренс мгновенно обмякает, теряя ощущение реальности, библиотека кружится перед глазами и через несколько минут она погружается в странный, призрачный не то сон, не то видение.       Перед ней вновь возвышается древний темный замок на скале, который она так давно уже не видела в своих снах. Ноги сами ведут ее вперед, по пыльной песчаной дорожке, петляющей в лесу, и Флоренс, несмотря на все усилия, не может остановиться. Она хватается за ветви и кустарник, обдирая руки, но ничего не помогает. В самой высокой башне мерцает желтоватый свет, и над лесом раскатом раздается мрачный голос:       — Приди ко мне, сестра.       В кронах деревьев ухает призрачная сова, стая летучих мышей взмывает в небо и проносится в дюйме от ее волос. Ледяной ветер кружит юбку, пронизывая насквозь.       Флоренс обхватывает плечи руками и стискивает зубы. Палочки у нее нет, да и она оказалась бы совершенно бесполезной в междумирье, — кроме того, она не может издать ни звука, чтобы позвать на помощь. Язык намертво прилипает к небу, как будто она лизнула железо в морозный день.       — Приди ко мне, сестра.       Флоренс уже видит размытую фигуру брата на пороге замка с протянутыми к ней руками. Несколько секунд она борется, ощущая вокруг себя теплую ауру с голубоватым свечением, но та быстро исчезает, стоит брату повторить свой призыв. Глаза у него горят красноватыми огоньками — как у всякой нечисти в современных фильмах.       Шаг.       Последний, страшный и неизбежный шаг.       Вспышка — и темнота.       Флоренс касается его стылой ладони — и вдруг просыпается в своей постели, среди глубокой ночи, ловя ртом воздух. В комнате никого нет, только ночник горит успокаивающим, обволакивающим светом.       Она вся дрожит, с ног до головы, даже зубы ее стучат, будто отбивая незнакомый ритм, и Флоренс, застонав, выбирается из кровати, чтобы пробежать босыми ногами в ванную. Она включает горячую воду, по температуре граничащую с кипятком, и, потеряв минутам счет, стоит под текущими струями.       Набирая Филиппа, Флоренс ждет, что он не поверит ей, что он скажет, будто ей все приснилось: но на столе в библиотеке стоит недопитая матерью чашечка какао и бокал с виски на дне — значит, она точно приходила. И предала ее. Использовала ее в своих интригах. Возможно, она просто любит Фабиана сильнее? Ведь существуют матери, которые любят детей по-разному, а кого-то не терпят вообще, и вся эта история — просто попытка исправить то, что исправить уже невозможно. Есть раны, есть ошибки, которые невозможно переписать или забыть, их нужно просто пережить и идти дальше — ей самой это почти удалось со своим прошлым.       — Я почувствовал неуловимое изменение, — отвечает Филипп взволнованно, взяв трубку после десятка мучительных гудков. — И у меня нет причин вам не доверять. Если Фабиан вернулся в реальный мир, то очень скоро мы с вами об этом узнаем, и Флоренс, помните: он будет крайне заинтересован в вашей поддержке, он постарается добиться ее любым способом.       Бетти приглашает ее в оперу: дают "Бал-маскарад" Верди, и Флоренс, выбрав по настроению черное платье с пайетками на корсаже и красную маску — по дресс-коду, отправляется в Лондонский королевский театр. В бельэтаже яблоку негде упасть: разряженные аристократы и буржуа прохаживаются по галерее, громко смеясь и осыпая друг друга комплиментами. Несмотря на обязательный маскарад, Флоренс узнает Бетти и еще нескольких знакомых по походке и тому, как они держатся, и с удивлением замечает Дорсета в компании какой-то легкомысленной блондинки с пошловатым макияжем.       — Делает вид, что ничего не знает о миссис Принц, — Бетти прикладывает лорнет к близоруким глазам. — Значит, дело серьезное. Если Жорж пытается усыпить мое внимание, то твоя мадам здорово его задела.       — Не имею к ней никакого отношения.       Бетти снисходительно похлопывает ее веером по локтю.       — Ты стараешься повлиять на развод и ускорить процесс: я наводила справки. Что же, я не стану устраивать истерику, если Жорж открыто выведет ее в свет, я просто разорву помолвку, к собственному облегчению.       Флоренс натянуто улыбается проходящей мимо маркизе Сомерсет и тихо интересуется:       — Какая безумная идея, ведь будет громкий скандал. И с чего вдруг такие перемены, дорогая?       Бетти увлекает ее в ложу под мелодию третьего звонка, по пути отняв у официанта два бокала просекко.       — Жорж слишком пресный, предсказуемый, не любит детей, кроме того, довольно скучен в постели, настоящий английский секс: три классические позы, пятнадцать минут — и храпеть. Он только делает вид, будто чрезвычайно обольстителен, а на деле... Это не он бросает любовниц, это они бросают его, рассылая друг другу шуточку на тему того, что порой...       Бетти пригубляет просекко и довольно жмурится. Флоренс приподнимает брови, ожидая завершения фразы.       — ...размер имеет значение только в умелых руках.       Флоренс смеется. Что-то с Бетти творится, раз она настолько откровенно говорит о возможном разрыве.       — Не всем женщинам нужна страсть и два часа прелюдии. Кому-то вполне хватает пятнадцати минут, да и поверь: тебе может быть хорошо с тем, с кем мне некомфортно и неприятно — и наоборот.       Бетти часто кивает и допивает бокал до дна, потом, поморщившись, ставит обратно на поднос. Флоренс, пригубив напиток, находит его не слишком приятным, кисловатым и с сожалением вздыхает. Глоток хорошего вина или виски ей бы сейчас помог отвлечься от тяжелых мыслей.       — Не понимаю, как ты держишься столько времени без любовника, — Бетти устраивается удобнее в кресле. — В конце концов, необязательно влюбляться в того, с кем снимаешь напряжение. Я не отказываю себе в удовольствии, и это никаким образом не превращает меня в женщину легкого поведения, я очень осторожна, избирательна и предусмотрительна.       Свет гаснет, оставляя слова Бетти повисшими в воздухе, и в зале раздаются первые звуки итальянской оперы. Флоренс предпочитает ее всем остальным, особенно трепетно относясь к "Травиате", так что сразу погружается в калейдоскоп мелодичных арий и любовных перипетий как в ванну с теплой расслабляющей водой.       Бетти тихонечко толкает ее локтем, когда Амелия уже приходит к колдунье просить любовное зелье, и Флоренс крупно вздрагивает от неожиданности.       — Не сводит с тебя глаз.       — Кто?       — Незнакомый мне господин в темно-синем фраке, галстуке-бабочке и черной маске с синим кантом, в ложе напротив. Видишь?       Флоренс неохотно отрывает глаза от сцены: темноволосый мужчина действительно неотрывно наблюдает за ней, и даже их встретившиеся взгляды ничем не смущают его, не заставляют прекратить наблюдение. Его карие, темные глаза врезаются в нее, изучают все черты ее фигуры, различимые в сумраке залы.       — Красавчик, — подзадоривая ее, шепчет Бетти. — Куда приятнее твоих Вермееров и Ботичелли. Нет, ты не думай, я очень люблю искусство, но жить вымышленными мужчинами в нашем возрасте, милая, неразумно.       Флоренс, теперь явственно ощущая пристальное внимание незнакомца, вновь погружается в музыку. Ей отчего-то становится грустно, призрачные пальцы тоски сдавливают горло, и воспоминания о вчерашнем вечере в Годриковой впадине не оставляют ее, она снова и снова переживает ту сцену, что случилась между ними в прошлую ночь, когда она оставалась у Персиваля.       Она переодевалась в ночную сорочку, длинную, чтобы не замерзнуть ночью в отапливаемом лишь камином доме, и услышала, как скрипнула дверь, именно в ту секунду, когда она стояла обнаженная у огня.       Васильковые глаза Персиваля говорили так много, что слова были излишни, они бы только испортили мгновение подлинного восхищения. Помедлив, он прикрыл за собой дверь, не дав ей опомниться. Что, если бы она бросила сорочку и побежала ему навстречу? Ждал ли он этого? Или, напротив, не позволил бы ей превратить их целомудренные встречи в плотские, утратив очарование томительной недосказанности? Нет, нет, она не станет ничего делать без него, не станет решать за них обоих, хотя с момента их первой встречи и прошло уже почти три месяца.       Пожалуй, сейчас для нее это самое сложное, но и самое простое: помнить, что подле тебя есть другой человек, и каким бы он ни был понимающим, он — не ты. За годы одиночества Флоренс привыкла к быстрым единоличным решениям, теперь же она всякий раз терпеливо спрашивает у Персиваля его мнение на тот или иной счет.       — От господина из ложи номер пять, — капельдинер вносит огромный букет розовых гортензий, как только опускается занавес. — Он велел передать, что они чудесно подходят к вашему имени.       — Гортензии зимой стоят баснословных денег, — замечает Бетти с удивлением. — Но бог мой, ведь это одни из твоих любимых цветов. Поразительно, как же он узнал? Угадать такое сложновато.       Незнакомец встречает их во время антракта. Публика потягивает шампанское и виски, шумно обсуждая за высокими крошечными столиками голоса солистов. Бетти зацепляется языком с одной из давних знакомых, пожилой леди Кроули, оставив Флоренс в одиночестве глотать дорогое игристое и неуютно глядеть по сторонам.       — Благодарю вас за цветы, — она устало выпрямляется и отодвигает пустой бокал. — Чем обязана таким вниманием с вашей стороны?       Незнакомец только молчаливо и томно улыбается. Темные волосы его, касающиеся плеч, создают романтический образ загадочного, страстного байронического героя. Он стоит расслабленно, уверенный в себе, и затягивает с ответом — но не потому, что подыскивает слова, его опытность в ведении беседы угадывается интуитивно. Он рассчитывает произвести впечатление.       — Позвольте, но разве брат не имеет права поднести достойные цветы своей прекрасной сестре? Я изучал ваше лицо весь первый акт: вы — живое воплощение Мраксов, какими они и должны быть по своей природе. Красота, глубокомыслие, осторожность, сила — все это я вижу в вас.       Флоренс не выдает себя ничем — по крайней мере, ей так кажется — только спокойно возражает:       — Судить человека справедливо на первой встрече довольно сложно. Если вы убеждены, что хорошо знаете меня, то лишь демонстрируете нам обоим свое завышенное самомнение. А люди с самомнением часто заканчивают свою жизнь плачевно, переоценивая возможности и недооценивая свое окружение.       Фабиан приглушенно смеется, без стеснения любуясь ей. Он ведет себя так, словно остальной мир не существует, словно во всем театре есть только двое действующих лиц: брат и сестра — на всех ролях.       — О, вы плохо себя знаете, Флоренс. Вы способны на великие вещи: магия, заключенная в вас, с моей помощью распахнет перед вами бесконечные горизонты. Вспомните, как гениально Брунеллески открыл пространство, чтобы искусство задышало.       — Вы хотите поразить меня знанием искусства? — скептически спрашивает Флоренс. — Не думайте, что вы знаете больше меня. Можно поверхностно нахвататься различных знаний, но сравнивать их с уровнем оксфордского выпускника очень опрометчиво. О Брунеллески знает практически любой образованный человек, а что вы скажете, допустим, об оттенках коричневого во фресках Каваллини? А, изображаете, что вы сражены. Типичный дешевый жест тех, кто думает, что искусствоведение — это хобби богатых женщин.       Фабиан подходит поближе, лукаво улыбаясь. Его походка слегка небрежна и вальяжна, но в ней чувствуется слабая напряженность. Его каре-зеленые пронзительные глаза завораживают и чаруют.       — Вы совершенно такая, какой я вас представлял. Вы называете себя волшебницей из Шалотт — и очень правильно, если опустить ее трагическую гибель. У вас огромный потенциал, сестра, и грешно было бы оставить его в дремотном состоянии. Вы и я — мы родились такими не случайно, мы не имеем права забывать о своем даре, но должны использовать его во благо родины. Вы знаете, сколько несчастья вокруг? А все оттого, что люди слабы и духовно немощны...       Звонок, возвещающий о скором окончании антракта, бесцеремонно прерывает его монолог.       — Впрочем, я увлекаюсь и забываюсь, моя худшая черта. Нам с вами сперва необходимо познакомиться поближе, теснее; о, Флоренс, если бы вы знали, как чудесно обрести сестру! Я провел столетия в одиночестве...       Флоренс резко обрывает его, с презрением замечая:       — Вы провели столетия, отвергая свою мать. Ваше одиночество вы избрали сами, вас никто к нему не принуждал... Прошу меня извинить, нам с Бетти пора возвращаться в ложу.       — Я заеду к вам на неделе, в Элторп.       — Я принимаю только после двенадцати по четвергам, — Флоренс берет недоумевающую Бетти под руку и легонько подталкивает в сторону бельэтажа. Насмешливые и восхищенные глаза брата цепко следуют за ними обеими. — И перестаньте воображать, будто ваша фамильярность и это досадное "всезнайство" хоть каким-то образом сыграют вам на руку. Вам не удастся покорить меня подобной чепухой. Оревуар!       Фабиан невозмутимо опускает ладони в карманы. Вся его поза говорит о том, что он ощущает свое превосходство, не сомневаясь в нем ни на секунду, и Флоренс резко чувствует сильный озноб, сильнее прижимаясь к Бетти.       Но вместе со страхом внутри нее растет и опасный росток любопытства, пугая ее своим появлением. Оставшиеся части представления она не слышит музыки, напряженно размышляя о том, что теперь ждет ее и Филиппа. И кто он такой на самом деле — ее брат?       — Вполне естественно, что ты желаешь его узнать, — Персиваль расправляет закатанные рукава голубой рубашки. Очередной эксперимент по применению драконьей крови удался, и они оба уже второй день записывают результаты и общие выводы. Вернее, Персиваль неторопливо диктует — а Флоренс медитативно выводит абзац за абзацем своим изящным почерком.       — Мне страшно от того, что я хочу поговорить с ним, — Флоренс ставит перо в чернильницу. — Это все моя мраксовская натура, правда?       Персиваль качает головой.       — Ничуть. Да, в тебе есть пригоршня тьмы, но здесь речь идет о естественном интересе.       — И потом: что, если за семь лет брат изменил свое мнение об устройстве мира? Если он отказался от жестокости?       Персиваль быстро поднимает на нее глаза, изучая выражение лица, потом, подумав, замечает:       — Пожалуй, ты сейчас сказала самые опасные слова. Попытка понять такого человека может легко привести к тому, что ты сама поверишь в его идеи. Да, разумеется, ты сейчас возразишь: невозможно, немыслимо... Но, стараясь понять другого, мы зачастую стараемся понять и его замыслы. И здесь, Флоренс, ловушка порой незаметно захлопывается.       Она убирает папку внутрь стола и аккуратно задвигает ящик. В словах Персиваля есть резонность, и Флоренс мысленно уверяет себя, что не станет прислушиваться к идеям брата, она просто пропустит их мимо ушей, но встретиться с ним придется. Хотя бы один раз, чтобы показать: она ничего и никого не боится.       — Фабиана не волнует твой страх, — Персиваль невозмутимо застегивает манжеты. — Его интересует исключительно твоя магия, а чтобы ее получить, он постарается добиться твоего доверия любым способом и любой ценой. Кровь — не водица, и тем опасна, а между прочим, ты уже сделала шаг в его сторону, только сама пока что этого не осознаешь.       Флоренс щурится, чувствуя, что между ними вот-вот произойдет первая ссора, но не собирается от нее ускользать. Персиваль любит говорить непонятными загадками — он всегда говорит так, будто знает все на свете лучше прочих, будто он видит в людях то, чего они не видят сами. Разумеется, так и есть, но ей хочется, чтобы он не так уж очевидно обнажал свои знания рядом с ней.       — Не думаю, что стоит решать за меня, какие шаги и куда я сделала или не сделала, — с прохладой в голосе говорит Флоренс, глядя прямо перед собой. — Знаешь, твоя покровительственная манера поведения несколько удивительна, ведь мне двадцать шесть, а не шестнадцать.       Персиваль немедленно огорчается, его васильковые глаза наполняются такой неподдельной печалью, что Флоренс быстро поднимается с кресла и обвивает его шею руками.       — Прости, прости, я дурная, — шепчет она нежно, — я не хотела тебя обидеть, я слишком много о себе воображаю, и только после встречи с Филиппом я начала замечать за собой всякие глупости... Б-з-з-з?       — Б-з-з-з, — соглашается Персиваль, улыбаясь, и гладит ее по волосам. Его прикосновения сразу наполняют ее душу спокойствием и безмятежностью. — Но в твоих словах есть правда: я частенько говорю так, словно веду некую лекцию невидимой аудитории, это оттого, что я большей частью молчу, я ведь живу один. Молчаливые люди многое пропускают через себя и выражают звуками лишь некоторые важные наблюдения, а со стороны выходит, будто они вечно стоят на невидимой кафедре.       И все же от мысли, что Персиваль допускает в ней победу тьмы, не признаваясь в этом открыто, Флоренс чувствует некую внутреннюю досаду. Однако она старается принять ее, понимая, что как бы их ни влекло друг к другу с Персивалем, им тоже нужно время, чтобы привыкнуть к особенностям характеров. Тяжелее всего ей дается эта самая немногословность, эмоциональная скрытность, спрятанная за улыбкой. Если Филипп допускает в свой мир только самых близких, то Персиваль едва ли позволяет и самому себе распахнуть дверцу души пошире. Пройдет ли это со временем?       Еще одной сложной чертой Персиваля является его приверженность к свежему воздуху: метель или проливной дождь, ветер или настоящая буря — он неизменно отправится гулять ранним утром после чашки козьего молока с ложкой меда. Флоренс, не привыкшая высовывать нежный носик в непогоду, ужасно страдает от сырости — и в конце концов, наплевав на изящество, щеголяет по деревеньке в утепленных резиновых сапожках, квакая по непроходимой грязи. Наградой ей служит завтрак в маленькой таверне возле реки, где добродушная миссис Блант, болтливая пожилая леди, варит чудеснейший кофе и подает его со свежайшими сливками, кусочками колотого сахара, омлетом и тарелочкой с домашними закусками.       — Угощайтесь, дорогие, — она подмигивает Флоренс, расставляя чашечки и кофейник на столе. В камине уютно горит рыжий огонь. — И как вы не боитесь выходить в такой ветер! Вы бы поберегли свою женщину, Альбус, застудите милочку, а ведь ей еще детишек рожать.       Флоренс смущенно краснеет, но миссис Блант, оторвавшись от пола, уже кружит по зале по другим многочисленным делам.       Персиваль, сосредоточенно разрезающий омлет, хмурится.       — Я и не допускал мысли, что тебе могут не нравиться наши прогулки. Погода в самом деле довольно отвратительная, но мы живем в Англии — так пришлось бы сидеть две трети года взаперти.       — Ты мой Персиваль Дроздобород, — насмешливо отзывается Флоренс, с воодушевлением отпивая горячий кофе. — Создаешь разные испытания и наблюдаешь, как стойко я их переношу. Завтра ты наверняка захочешь овсянку на завтрак, сваренную моими холеными ручками?       — Я бы хотел стать отцом близнецов, — задумчиво отвечает Персиваль, видимо, вспомнив слова миссис Блант. — Близнецы — удивительные создания и никогда не страдают от одиночества, как попугаи-неразлучники. И магия их вроде бы очень похожа, но и различна, и эти оттенки весьма интересно изучать.       Флоренс неаристократично фыркает. В этой богом забытой деревеньке легко нахвататься плохих манер. Но как же здесь хорошо, как в теплой лисьей норке: никто никогда тебя не найдет.       — Дети, Персиваль, не рождаются ради экспериментов. Сомневаюсь также, что можно перелить им кровь дракона.       Персиваль негромко смеется, протыкая кусочек омлета вилкой.       — Можно соединить приятное с полезным, Флоренс... Впрочем, предугадать заранее ничего невозможно, я лишь выражаю свое желание вслух. Ты готова снова попробовать трансфигурацию сегодня?       Флоренс кивает и помешивает кофе ложечкой, наблюдая, как миссис Блант зажигает дополнительные свечи на каминной полке, напевая незатейливую песенку. И ведь живут люди в такой глуши десятилетиями, ни к чему не стремятся кроме своего маленького счастья, и ничего им не нужно: ни деньги, ни слава, ни власть, никто не знает, что они родились — и никто не узнает, что они умерли. А тем временем они живут, трудятся, рожают детей, читают местные газеты, ходят друг к другу в гости и им дела нет до прочей суеты, их первенца крестят в той же купели, что и какого-нибудь средневекового Джона, появившегося на свет в дни Столетней войны, их дома вросли в землю, стали частью пейзажа, и поколения их предков лежат на местном кладбище.       — У миссис Блант погиб внук, два года назад, — тихо произносит Персиваль, также подняв глаза на старушку. — Ушел добровольцем на фронт в самом начале войны. Мы все им очень гордимся.       Флоренс просит остаться еще на одну ночь, с воскресенья на понедельник, чтобы провести лишний вечер в компании Персиваля, а не одной в Элторпе, каждую минуту ожидая появления Фабиана. Отца она теперь видит совсем редко, как и Тедди, а сестра и братья уехали в Виндзор на несколько недель, чтобы принять участие в очередной благотворительной кампании.       Филипп, привычно переместившийся за ней, чтобы вернуть в будущее, нервно расхаживает по гостиной, уверяя, что Фабиана необходимо как можно скорее лишить магии, пока не стало слишком поздно, упрятать его в пустой Азкабан — сделать хоть что-нибудь.       — Я частично согласен с тобой, — Персиваль захлопывает дверцу духовки, снимает передник и бросает его в корзину для стирки со следами от брусничного варенья. — Но предполагаю, что Фабиан не рискнет встречаться с тобой до того момента, когда его сила увеличится или соединится с магией сестры. И Беата Мракс по-прежнему остается весьма темной лошадкой. В прошлый раз, друг мой, ты застал Фабиана врасплох, а теперь он знает, на что ты способен.       Филипп останавливается и приглаживает волосы.       — И что же ты предлагаешь? Продолжать работать, учиться и просто жить как ни в чем не бывало, зная, что Фабиан ходит по тем же самым улицам? Что он уже ползет в центр паутины, сплетаемой его приспешниками в разных веках? Не проще ли избавиться от него прямо сейчас?       Персиваль категорично качает головой.       — Послушай, Филипп, нам необходимо в этот раз избавиться от Мракса окончательно. Он слишком опасен для магии, он изменяет ее и вызывает в ней разрывы и скачки, и поэтому нам нельзя ошибаться. Под угрозу попадает все магическое сообщество не только в твоем времени. А спешка и паника ни к чему не приведут, только обострят ситуацию и сыграют ему на руку.       Филипп упрямо сжимает губы.       — Он начнет убивать моих близких и родных.       — Убивать? — Персиваль наклоняется и поворачивает ручку духовки, увеличивая температуру. — Очень глубоко сомневаюсь, как сомневаюсь, что смерть мракоборцев была спланирована именно Фабианом, ставлю на инициативу Спенсера. Некоторое время Мракс будет всеми силами завоевывать авторитет: как твой и Флоренс, так и народный. Тебя он будет сперва избегать, затем осторожничать, ожидая нападения, а после, встав, как ему покажется, прочно, обеими ногами над Парламентом, будет готов к молниеносному броску. И вот это мгновение нельзя упустить: пока он начнет осматриваться и упрочивать свое влияние, твои сторонники, друг мой, сторонники света должны вести аккуратную разведку — во всех веках. Но я полагаю, что выступать открытой оппозицией — ошибочно и опасно.       Филипп едва заметно усмехается.       — Выходит, третьему Ордену Феникса все же быть.       Флоренс складывает чабрец, мяту и облепиху в большой керамический чайник вместе с чайным листом и ложкой меда, заливает их кипятком, внимательно слушая разговор. Ей придется играть с Фабианом, но опыта политических игр у нее не так уж и много, а брат производит впечатление человека, умеющего разглядеть то, что прячется за напускным обликом.       Спустя сорок минут обсуждения они усаживаются за столом, разрезав румяный пирог с вишней и брусникой.       — Жаль, что вы не взяли с собой вашу невесту, она чудо как хороша и абсолютно растрогала меня подарком, — Флоренс раскладывает треугольные кусочки. — Но ведь мы еще увидимся, верно? Я бы с удовольствием сходила с мисс Блэк на какую-нибудь выставку в девятнадцатом веке.       Филипп добродушно улыбается: от одного упоминания имени его любимой женщины глаза его наполняются счастьем.       — Я понимаю ваш намек, Флоренс. Конечно, мы можем посетить первую выставку импрессионистов — хотите?       — Спрашиваете! Я не особенная поклонница ни Моне, ни Мане, но с удовольствием окунусь в атмосферу Парижа той эпохи и уж точно дерзко поцокаю языком, как все те салонные ханжи, что осудили потрясающие мазки художников-новаторов. В чем невозможно отказать импрессионистам, так это в чудесной передаче света.       Персиваль озадаченно поглаживает подбородок.       — Опять вы о своей художественной абракадабре, друзья. Что же, возьмите и меня с собой: я не особенно чувствую в себе страсть к искусству и не сказать чтобы задумывался о необходимости его существования в моей жизни, но, пожалуй, всегда есть шанс прикоснуться к чему-нибудь новому. Новое приносит нам ценный опыт, а жизнь довольно длинная: никогда не знаешь, что пригодится.       Попросив Филиппа вернуться в середине недели, Персиваль предлагает дойти до берега реки: вечер стоит лунный и на редкость не дождливый. Флоренс, вздохнув, надевает под пальто свитер потеплее и обматывает шею плотным шерстяным шарфом красно-желтого цвета, вытащенным из шкафа в спальне Персиваля.       — Следовательно, Гриффиндор, — бормочет он удовлетворенно. — Что же, это добрый знак. Идем?       Они неторопливо бредут по узким мощеным улочкам Годриковой впадины, держась за руки. В домиках по обеим сторонам горит теплый свет, за неплотными шторами различаются фигуры людей, где-то далеко на висящий в небе шар уныло воет волк.       — До того как я встретила Филиппа, я ощущала жизнь совсем иначе — я бы сказала, более поверхностно, — тихо произносит Флоренс, наслаждаясь теплотой ладони Персиваля. — Я потеряла себя, а до этого ничем не отличалась от большинства тех, кто занимает ложи бельэтажа. Нет, я вовсе не считаю их плохими людьми, но людьми, живущими, как и я прежде — по инерции, по каким-то устоявшимся законам, не думая о своих подлинных желаниях и ценностях. Страшно представить, что наступает старость, а ты оглядываешься на свою жизнь и понимаешь, что в ней не было ничего действительно важного — я имею в виду важного для самого тебя. Бетти выходит за Дорсета по инерции, потому что так надо, у них появятся дети, и все это создаст красивую картину и вполне себе неплохую и счастливую, без нищеты, нужды, физических страданий... Но когда я встретила Филиппа, мне всего этого показалось уже мало, все вокруг оказалось нелепым, а эта его вера в то, что или настоящая любовь — или ничего, поколебала почву под моими ногами. Я не встречала таких как он и не верила в их существование, а когда что-то является лишь фантазией, то проще примириться с посредственностью, ведь так живут миллионы: они довольствуются Джеком, оставляя Ланселотов воображением своих девичьих девственных сердец.       Персиваль помогает ей спуститься с пригорка.       — Ты любишь меня потому, что не можешь любить Филиппа, — произносит он полувопросительно, полуутвердительно.       В нескольких дюймах от их ног бурлит темная речная вода.       — Я уже всерьез решила, что ты невероятно мудрый и не способен на ревность, — Флоренс улыбается, глядя на его лицо в бледном лунном свете.       Он хитро улыбается в ответ.       — Каким бы мудрым ни был мужчина, в отношении своей любимой женщины он всегда влюбленный трепетный юноша. Особенно если она еще не носит его фамилию. Но даже и тогда он не успокоится окончательно.       Луна исчезает за налетевшим облаком, и поцелуй в кромешной холодной темноте обжигает обоюдным горячим дыханием. Их окружает только мелодия природы, лишенная всякой искусственности и фальши, и Флоренс сильнее проникается желанием жить здесь, в безвременье, лишь изредка возвращаясь в суетливость современной цивилизации.       ... — Овсянка на столе, — голова Персиваля возникает в проеме приоткрывшейся двери. — Я добавил немного ягод вишни и кусочек масла. На шкафчике прикреплен список продуктов: если у тебя возникнет желание похозяйничать в мое отсутствие, загляни в лавку мистера Пэпписа, деньги в верхнем ящике белого комодика в кабинете... Мерлин, я рискую опоздать!       Флоренс различает слабое голубое свечение в гостиной, а потом в домике повисает тишина. Понежившись еще немножко под пуховым одеялом, она наконец выбирается из кровати и босыми ногами подходит к окну, приоткрывая голубую штору.       Небо удивительным образом безоблачно, но такая безоблачность зимой определенно означает изморозь. Первым делом Флоренс подкидывает дрова во все три камина, затем проходит на кухоньку и с аппетитом принимается за овсянку и поджаренные тосты с беконом, а после ставит чайник на огонь. Нерешительно взглянув на горку посуды в раковине, Флоренс пытается управиться с ней с помощью магии, но щетка взлетает в потолок, разбрызгивая воду, а мочалка начинает надраивать кран вместо тарелок.       — Совсем никуда не годится, — рассерженно восклицает Флоренс, сжимая губы и поднимая палочку. — Немедленно начните вести себя прилично!       Обнаружив, что кофе практически кончился, она заваривает травяной чай и долго, смакуя, выпивает три чашки подряд, угощаясь сушеной вишней. Сладости в деревеньке тоже отличаются от городских, но они безумно нравятся ей своей простотой и натуральностью.       В верхнем ящике комода наглядно продемонстрировано отношение Персиваля к деньгам: золотые галеоны лежат вперемешку с сиклями, кнатами и приличной пачкой фунтов старого образца. Поколебавшись, Флоренс берет две банкноты по десять фунтов, убирает в сумочку и захватывает корзинку из холла.       Лавка мистера Пэпписа находится на углу небольшой площади, образующей неровный прямоугольник. Посередине ее стоит потертая от времени колонна со статуей лисы, возле нее трое мальчишек в серых пальтишках что-то заговорщицки обсуждают.       Колокольчик оповещает о ее появлении, и стоит войти внутрь лавки, как ее окутывает запах молочных продуктов и сушеных специй.       — Доброе утро, мэм, чем могу помочь? — старичок в зеленом шерстяном костюме выходит из прилегающей комнатки. — А, узнаю вас по описанию миссис Блант, слухи у нас разлетаются быстро. Добро пожаловать к нам, очень рады, что вы уже обживаетесь.       — Вот список, — Флоренс протягивает листок, но старичок тут же быстро машет руками.       — Я прекрасно знаю, что нужно мистеру Дамблдору, погодите-ка, — старичок забирает у нее корзинку и по очереди складывает туда кусочек масла в коричневой бумаге, четверть головки сыра, мешочек с яйцами, бутылку сливок, пакетик сухофруктов, круглый ржаной хлеб и банку ежевичного варенья. — А в лавке напротив спросите индюшатину... Эй, Питер! Иди-ка сюда, малой, помоги мисс донести продукты.       Вместе с зевающим Питером Флоренс отправляется в мясной магазин, где пухлая, но энергичная мисс Патмор снабжает ее индюшачьим филе, кровяной колбасой и куриными потрошками и головами — для супа.       Краснея как школьница, не выучившая урок, Флоренс признается, что совсем не разбирается в супах и приготовлении мяса. Мисс Патмор тут же поднимает вверх указательный палец и, схватив бумажку и карандаш, записывает рецепт со всеми подробностями.       — Уж тридцать три года, а все один как перст, — вздыхает она с сочувствием. — Семья-то у него вся померла, брат один остался, да и тот где-то далече. А человек он замечательный, мистер Дамблдор. Интеллигентный такой, добряк до глубины души, умнейший, чудесатый, пожалуешься на что-то, так потом раз — да лучше дела идут. Не зря говорят, что он из этих, волшебников, хоть и не верит никто давно. Уж вы его приголубьте, милая барышня, ласка женская ему нужна.       Питер ставит корзинку на порог и заявляет:       — Готово, мэм!       Флоренс кладет ему в ладошку два пенса, и мальчик радостно, вприпрыжку скачет в сторону дома.       С приготовлением супа она возится добрых два часа, взяв из кладовой овощи, еще два уходит на приготовление мяса, но по вкусу оба блюда на удивление оказываются вполне сносными для первого в жизни кулинарного опыта. Нужно обязательно выведать у мисс Патмор еще какие-нибудь кухонные секреты и применить их в следующий раз.       Утомившись и вслух вновь назвав Персиваля хитрющим королем Дроздобородом, Флоренс устало засыпает у камина на диванчике, накрывшись теплым кашемировым пледом и нечаянно уронив томик Вергилия на ковер.

Вероника

      Филипп сидит на скамеечке у ее ног и выразительно читает вслух стихотворения Суинберна. Вероника, задумчиво перебирая пальчиками его волосы, почти не слышит читаемых строк, только слушает звуки его голоса.       — Вы грустны сегодня, — замечает Филипп, взглянув на нее поверх книги. — Что случилось?       Вероника смущается, застигнутая врасплох его проницательным взглядом. Все женщины, близкие ей, кроме, пожалуй, Алисии, уже переступили незримый порог и испытали другую сторону отношений, став мужем и женой. Маргарет в своем первом же письме с привычной для нее открытостью пишет о тех приятных открытиях любви, о которых она вовсе не догадывалась раньше, и что все поцелуи украдкой, все прикосновения рук и объятия значительно уступают тому, что она переживает в полутьме их с Дэвисом крошечной спальни в домике на одной из Калькуттских улочек. Урсула, внезапно ставшая после свадьбы прехорошенькой несмотря на ее уродливую родинку, тоже вызывает у Вероники стыдливое любопытство. Как это — принадлежать мужчине, что чувствуешь, когда он овладевает тобой? Эти мысли, на ее взгляд совершенно непристойные, не достойные даже того, чтобы на минуточку задуматься о них, порой возникают в ее сознании. Наверное, теперь ее пробудили ото сна, теперь ее нетронутая ранее ветерком страсти гладь девического озера покрывается тревожной рябью.       — Ничего, так... Получила позавчера письмо от Маргарет, — робко отвечает Вероника, смешавшись, и тут же придает голосу уверенности: — У них все замечательно, насколько это возможно в Индии, но меня одолевает беспокойство... Подождите, я сейчас же схожу за посланием и вам самое интересное прочту.       Она возвращается через несколько минут и, опустившись в кресло, начинает негромко читать, водя пальцем по кривым строчкам письма.       "Дорогая Никки, пишу тебе самую первую весточку из нашей спальни в доме на Черч-лейн, откуда видно местную церквушку. Мы ходим туда по воскресеньям, чтобы хоть немного отвлечься от дел и познакомиться с другими прихожанами. Домик у нас совсем маленький: три комнатки и кухня, сырой, с низенькими потолками, мебель совсем простая и ее катастрофически не хватает. Мы с Мишелем оба кашляем от здешней сырости, она не такая как в Лондоне, скорее теплая удушливая влажность, очень неприятная, и оба уже переболели какой-то гадкой простудой. Когда Мишель уходит на службу, я остаюсь совсем одна: в прислуги мне дали девочку-индуску, но она совсем не говорит по-английски, только лопочет на своем странном языке. Ты ведь знаешь, мне учить его бесполезно, я совсем ничего не запоминаю... Люди здесь, в Калькутте, в основном, англичане, и это приятно, с другой стороны, все они главным образом торговцы или военные, прямолинейные, грубоватые, без деликатности... А я не люблю грубостей, Никки, оттого не решаюсь заводить много знакомств, хочу сперва присмотреться... Еще полным-полно всяких авантюристов, пройдох, ищущих легкую наживу и развлечения. Женщин здесь не так много из-за климата и рода занятий, в основном это жены военных, как и я сама, приемов здесь почти нет, мы были только на одном: ужасная скука! Индусов я боюсь, они все смотрят на тебя так страшно, будто планируют выкрасть, а моголы так и вовсе непонятные существа, сами не знающие толком своего происхождения, но считающие себя персами. Персия! Романтично и страшно... Еда здесь очень острая, я часто мучаюсь животом, и я прошу девочку готовить без всяких специй, но, по-моему, она так не умеет. Боже мой, Никки, я все болтаю о всяких глупостях, но я умру, если не расскажу тебе о моем милом Мишеле..."       Вероника сворачивает листок и смущенно прячет его в рукав платья. Филипп, видимо догадавшись, о чем должна пойти речь дальше, тактично замечает:       — Я бы советовал Маргарет понемногу привыкать к специям. Для нас, англичан, острая пища непривычна и первое время может вызывать дурные ощущения, но специи помогают уничтожать бактерии, служат своего рода защитой от отравлений. И разумеется, стоит больше гулять, двигаться, это полезно любому человеку.       — Как вы считаете, они приживутся там?       — Полагаю, что да. Калькутта — английский город, ничего экзотического там не происходит, разве что население состоит из любителей наживы и войны. Империи выгоднее торговать с Британией, чем сражаться, так что сильных опасностей ожидать не стоит. Самое страшное, что случится с Маргарет, это роды или местная лихорадка, подхваченная в беременность. К сожалению, в вопросе деторождения маги давно обошли магглов: мы умеем варить зелья, препятствующие зачатию, с давних времен, а вот магглам приходится сложно. И к сожалению, Маргарет ничего контролировать не сможет, ей придется стать матерью столько раз, сколько уготовил ей господь, пока она находится вдали от родины.       Вероника смотрит на него с благодарностью за правду и умение говорить просто о таких деликатных вещах, потом интересуется:       — А вы считаете, что женщина имеет право выбирать, становиться ей матерью или нет — если, допустим, она уже в положении?       Филипп задумчиво потирает переносицу.       — Спорный вопрос и, я бы сказал, сугубо индивидуальный. С медицинской точки зрения он решается желанием пациентки или показателями ее здоровья. Допустим, у женщины уже пятеро детей, и она категорически не хочет вынашивать шестого. Имеет на это право? Безусловно. Но вот с точки зрения духовной, религиозной, все обстоит гораздо сложнее, и здесь каждый решает за себя. Видите ли, жизнь настолько сложная вещь, что порой взгляды человека меняются на прямо противоположные. В больнице я был свидетелем того, как атеисты становятся верующими — и наоборот.       Вероника понимающе кивает и, приблизившись к Филиппу, произносит:       — Вы чудесный, вы всегда отвечаете прямо, без утайки, но очень осторожно, щадя мои чувства. Я люблю вас и за то, что вы не боитесь говорить со мной на такие сложные темы и не отказываете мне в возможности разобраться в них. Думаю, будущая жена врача все же должна иметь некоторые представления о медицине.       Филипп радостно поблескивает глазами, слушая ее — и, наклонившись, нежно целует руку. Это прикосновение вызывает в Веронике дрожь, и она тут же отнимает ладонь.       — Не хотите ли вы посетить художественную выставку в Париже в конце девятнадцатого века? Разумеется, придется шить новое платье, но уверяю вас, будет весьма интересно, — убежденно произносит Филипп. — Идея принадлежит Флоренс, и мы с Альбусом опять не смогли найти доводов против этой шалости. Париж того времени — город контрастов, как и прочие столицы, но именно он становится неким центром Европы, куда стекаются люди из всех уголков земли. Между прочим, вы ничего не сказали об Альбусе: как вы его находите?       Вероника задумчиво поводит плечом.       — Он очень хороший человек, но у меня сложилось впечатление, что я говорю с одним мистером Дамблдором, когда внутри него прячется еще один. Он очень приятен в общении, вежлив, но видно, что он думает больше, чем говорит.       — Вы угадали его натуру, — замечает Филипп, неспешно открывая Суинберна. — Хотите, дочитаю вам предыдущее стихотворение?       — Нет, нет, довольно на сегодня поэзии, — Вероника мягко отказывается, потому что слова проникают слишком глубоко, волнуя ее и без того взволнованное присутствием Филиппа сердце. — Может быть, пройдемся в саду? Здесь жарко, да и Сильвер обрадуется возможности побегать перед сном. Я только захвачу плащ.       Уснувший на зиму сад безмолвен и неподвижен, лишь высоко в ветвях свистит январский ветер, и под сапогами хрустит мерзлая земля. Волкодав, принюхиваясь, что-то ищет в пожухлой траве.       — Вы теперь не рассказываете ничего, что происходит с вами кроме больницы, — укоризненно говорит Вероника, затягивая шелковые тесемки плаща. Холодное дыхание зимы приятно остужает горящие щеки. — Я чувствую, что положение только ухудшается, а вы оставляете меня в неведении.       Филипп тихонечко выдыхает, но она улавливает этот выдох и смотрит на него выжидающе и требовательно.       — Вы правы, — неохотно отвечает он, на мгновение сжав губы совсем как его отец. — У меня отняли Лео, отправили его безумно далеко, работать военным врачом в зоне боевых действий. Мракоборцы мертвы, а Министерство прекратило свое существование в том виде, в котором мы с вами его знаем. Джемма завела любовника, чтобы порвать со мной, но, кажется, делает себе только хуже.       Вероника смотрит на него с изумлением и тревогой.       — Боже мой, и вы обо всем молчали!       — Когда я вижу вас, мне ужасно хочется забыться, и я в самом деле забываюсь, — просто произносит Филипп, подпинывая камушек на дорожке. — И малодушно пытаюсь сделать вид, будто ничего плохого не происходит.       Вероника прижимается щекой к его плечу, скрытому под плащом. Ей становится стыдно своих слов, своего беспечного поведения, этого глупого чтения письма Маргарет вслух, в то время как Филипп окружен такими страшными событиями.       — Простите меня, — произносит она громким шепотом замерзшими губами, и они останавливаются. — Я ничего не знала.       — Господь всемогущий, но за что? — Филипп непонимающе смотрит на ее огорченное лицо. — Я хочу говорить с вами обо всем, что важно для вас, потому что это важно и для меня. Мне тяжело сейчас, не отрицаю, я виноват перед Джеммой, и эта вина болезненна. Я понимаю, как низко она может опуститься, как далеко зайти, но ровным счетом ничего не могу изменить.       Вероника недовольно хмурится. Эта невыносимая женщина вызывает у нее некрасивые эмоции.       — Джемма не младенец, чтобы вы считали себя виноватым за ее проступки. Она почти свободна, как вы говорите, раз развод очень скоро подтвердят. Я знаю, что вы очень добры, что вы сострадаете, но ведь она именно того и добивается: она ждет, что вы не позволите ей пасть.       Филипп несколько секунд молчит, поеживаясь от ветра.       — Возможно, вы правы. Больше всего я бы не хотел оказаться посреди назревающего скандала, ведь любовник Джеммы человек почти женатый, но теперь свадьба может расстроиться. Невеста и жених никаких особых чувств друг к другу уже не питают, но вы сами понимаете, общественное осуждение, огласка, газеты — все это обрушится на Джемму, а значит, и на меня, когда они наконец выяснят, кто она. Я устал, а ведь борьба только начинается.       У Вероники сдавливает горло от тона его голоса.       — Что вы имеете в виду?       — Фабиан вернулся.       Она прижимает ладонь к губам, заглушая возглас ужаса. Новость эта почему-то раздается набатом внутри ее тела, и сердце, лишь недавно дрожащее от нежности, теперь сжимается от парализующего страха. Она никогда раньше так безумно не боялась, и ей противно это чувство, как и чувство беспомощности.       Филипп тут же прижимает ее к себе, успокаивающе целуя в висок.       — Я вас напугал, мне нельзя было говорить вам...       — Вы же пообещали быть честным, — возражает Вероника пылко. Минутное потрясение проходит, и она часто дышит, чтобы прийти в себя и вернуть привычное самообладание. — Нас с вами ждут испытания, но мы их выдержим, Филипп, любимый, господь все видит, и он на стороне добра. Что бы ни случилось, я ваша, и вы — мой, и так будет всегда.       Между тем обстановка в доме постепенно ухудшается, несмотря на все многочисленные попытки мисс Вэнс разрешить ситуацию дипломатично, применяя все свои умения и решительность характера. Айрис, полнея, с каждым днем становится более раздражительной, несмотря на то что Филипп прописал ей успокоительное и тонизирующее зелье. Ее мучает тошнота, головные боли, переживания за судьбу Адриана — а Кастора почти не бывает дома. После окончания войны работы гвардейцам прибавилось: с фронта вернулись не только отличившиеся в боях, но и мародеры, головорезы, те, кто не успел нажиться на трагедии, но теперь желает восполнить упущенное. Кастор, как правая рука короля, мог бы и не участвовать лично во всех операциях. Но, считая, что отсутствие главы ослабит рвение подчиненных, практически ночует в гвардейском корпусе, проводя допросы и назначая наказания. Никто из высших лиц государства, кроме, пожалуй, Генри Кавендиша, не занимается своим делом с таким отчаянным рвением.       И Вероника начинает понемногу осознавать то, о чем говорил Филипп, когда тревожился за их будущее и упоминал о рутине и одиночестве. Однажды поздним вечером она застает Айрис в слезах в ее будуаре, заметив сквозь приоткрытую дверь ее склоненную на диванчике фигуру.       — Тебе нехорошо, милая? — Вероника опускается рядом и гладит названную сестру по рассыпавшимся рыжим волосам. — Принести воды?       — Вода испорченной жизни не поможет, — измученно отвечает Айрис, не поднимая голову. — Иди спать, Никки, оставь меня. У меня живот тянет, наверное, дитя внутри ворочается.       Вероника тихо произносит:       — Я останусь, еще не хочу ложиться. Что случилось, сестра? Поделишься — легче станет, а я послушаю.       Айрис выпрямляется и вытирает слезы тыльной стороной ладони. На розовой обивке диванчика расплывается мокрое пятно.       — Нечем делиться, все это эмоции от моего положения, — бесцветным голосом отвечает она, взглянув на Веронику. — Впрочем, ты, видимо, на себя мою роль примериваешь, твой Филипп хоть и не гвардеец, но врач, дома бывать не будет, как закончит обучение. Посмотри внимательно на меня, во что я превратилась из веселой и жизнерадостной девушки? Завсегдатая клуба по игре в плюй-камни? В пополневшую, потухшую, усталую женщину, которая одна борется за своего сына, возится с двумя остальными и еще разъезжает по всяким комитетам, потому что иначе от скуки можно умереть. Как я любила движение! Охоту, танцы — это было моей жизнью, веселье, ухаживания, внимание...       Вероника осторожно замечает, приобняв ее за плечи:       — Айрис, у тебя уже трое детей. Ведь есть же специальное зелье, ты не обязана рожать детей, если больше не хочешь. Не поверю, что Кастор тебя к этому принуждает.       — Нет, не принуждает. Но, по-моему, он больше меня не желает, — Айрис сжимает губы так сильно, что они превращаются в бледную нить. — Вот уже несколько недель он не приходит ко мне, даже не желает спокойной ночи, с тех самых пор, как мы вернулись из того, страшного мира... Он бросился искать врагов с каким-то ожесточением, будто в нем произошли перемены... У него совершенно точно есть какая-нибудь мадемуазель, юная и цветущая, и вовсе необязательно, что из нашего круга. Впрочем, нельзя такое тебе рассказывать, милая. Ты и сама потом все прочувствуешь на себе, я забылась, вывалила на тебя гадости. Это от бессилия. Иди спать.       Вероника только крепче обнимает ее, и Айрис, разрыдавшись, прижимает платок к глазам.       — Я сама себе противна. Вспомни, каким я бесенком слыла! Как мной восхищались! Называли сердцеедкой, рыжей лисицей, похищающей мужские души, стрелялись из-за меня на дуэли, наперебой требовали танцев, а теперь — что я такое теперь?       Вероника мягко отвечает:       — Ты — мать и жена, хозяйка огромного дома, уважаемая леди.       — Ничего этого не хочу, не хочу, — Айрис продолжает рыдать. — Я как в клетке... О, Никки, никогда не выходи замуж!.. А эта гадина мисс Вэнс собирается отнять у меня Адриана, я его боюсь и очень им дорожу как сыном погибшего... мне иногда кажется, Никки, что я только Мориса и любила по-настоящему, остро, а за что — не знаю, понять не могу.       — Айрис, побойся бога, о какой любви ты говоришь? О любви к человеку, который только и пытался причинить тебе боль?       Айрис прячет лицо в ладонях.       — Я уверена, что он так поступал из-за отца, что ради него он показывал себя жестоким, а на самом деле в нем был свет, Никки, и я видела этот свет, тусклый, но все же... Если бы я вырвала его из того дома, окружила любовью... Мне бы хотелось, чтобы он стал счастливым: бедный мальчик, не знавший любви! Он так и сказал в ту грозовую ночь: "Вы светлое пятно в моем аду". И знаешь, вот Кастора я вроде бы тоже люблю, конечно иначе, как-то спокойно, и я его уважаю безмерно...       Вероника не сдерживает свое негодование, ощутив укол обиды за брата:       — Как можно даже пытаться сравнивать Кастора и это чудовище?       — И где он сейчас, Кастор, когда он так нужен мне? Я помню, что он обещал мне в лавке аптекаря в Аппер-Фледжи, мало что из этого не сбылось, кроме появления детей. В свете меня приняли, но до сих пор припоминают падение, припоминают при удобном случае. Я понимаю, что это ни в коем разе не вина Кастора, но вместо того, чтобы хоть изредка оказывать мне поддержку, играть с детьми больше, чем дважды в неделю, он исчезает в Министерстве.       — Айрис, твои мечты относительно Мориса неисполнимы. Человека нельзя обратить к свету, если он сам предпочитает находиться во тьме, — рассудительно возражает Вероника. — Есть обстоятельства, которые невозможно преодолеть, и даже если бы Морис хотел стать подобием Кастора, он вряд ли бы справился со своей скверной натурой. Твое чувство к нему вызвало бы только агрессивную злобу... И потом, ведь столько лет прошло, зачем ты все время об этом вспоминаешь?       — Потому что я вижу все более проявляющиеся черты лица Мориса в Адриане, вижу каждый день... Ты слишком молода, Никки, ты не понимаешь... Боже мой, как болит голова!       Вероника с трудом уговаривает ее выпить успокоительное зелье и лечь спать. Сама же она, взволнованная состоянием Айрис, твердо решает дождаться брата в его кабинете. Кастор никогда не запирает дверь, и Вероника, проскользнув внутрь, некоторое время рассматривает бумаги, под которыми не видно стола. Чего только здесь ни найдешь: приказы об аресте, приказы о допросе, листки с допросов, разные свидетельства, доносы, подписанные и нет, проекты реформирования тюрьмы и прочее — в какой-то момент строчки начинают расплываться перед глазами.       Брат появляется в камине усталый, взъерошенный, на ходу сдергивает плащ и резко останавливается, натолкнувшись взглядом на сестру.       — Что ты делаешь здесь в такой час? — Кастор бросает одежду в кресло и наливает себе виски. — Что-то стряслось? Опять с Адрианом?       — Кастор, — с усилием произносит Вероника, побледнев, — скажи мне, что у тебя нет любовницы.       Кастор так страшно молчит, что у нее холодеют руки. Никогда раньше она не смотрела на брата как на незнакомого ей мужчину, который способен на такие недостойные поступки. Она росла как комнатный цветок, окруженная лаской, в тумане неведения, и теперь он рассеивается, открывая перед ней настоящую жизнь.       — У меня нет никакой любовницы, но я очень близок к этому, скрывать не стану, — Кастор хмуро бросает очередную стопку бумаг на стол. — С каких пор ты задаешь мне такие странные вопросы?       — Айрис вообразила, будто ты... — у Вероники не хватает смелости закончить фразу, но брат догадывается, что она собиралась сказать.       — Никки, честное слово, я чист как младенец, клянусь, — Кастор устало вздыхает. — У меня нет ни капли сил на любовниц и все эти приключения страсти, которые так занимали меня раньше. Но я несколько раз думал о подобной низости, да, каюсь перед тобой, сестра. Я чувствую... Я чувствую, что мной давно уже овладело какое-то неприятное ощущение, что мой дом мне больше не принадлежит. Он принадлежит этому проклятому мальчишке, который уже прекрасно понимает, что делает, я его ненавижу, Никки, люто ненавижу! И из-за этого я избегаю Айрис. Она любит этого гаденыша сильнее наших собственных детей, а значит, она любила Мориса так, как не любит меня; я устал от этого чувства, от разочарования, я не думал, что все окажется так чертовски сложно! Я был уверен, убежден, что моя дикая любовь к этой женщине способна свернуть горы, но прошло восемь лет, и вот он я, по горло в государственных делах, с гадкими мыслями о том, чтобы воспользоваться услугами... потому что, черт возьми, мне необходимо выпускать куда-то пар! Это сумасшествие, Никки, я ненавижу и себя заодно, наша семья несчастна, а ведь скоро появится еще один малыш. Я по-прежнему люблю Айрис, но я мучаюсь, что мое чувство не взаимно, понимаешь? Я поступил благородно, взяв ее в жены тогда, и мне было плевать на свое благородство, потому что я только и думал о том, что наконец заполучил обожаемую женщину. Но я вижу, как она относится к Адриану, и мне кажется, что все эти годы были ложью, я вспоминаю, что она добровольно очутилась в объятиях проклятого Мракса, и я...       Он закрывает лицо руками, совсем как недавно делала Айрис.       Вероника садится напротив него и с сочувствием складывает руки на платье.       — Я твердо уверена в двух вещах: во-первых, тебе необходим отдых, хотя бы на два или три дня. Во-вторых, нам следует отправить Адриана в Дурмстранг. Мисс Вэнс уже написала им, мы ждем ответ в скором времени. С учетом того, что мисс Вэнс сумела научить Адриана взаимодействовать с людьми и управлять своими вспышками раздражения, он готов уехать в школу. Как только мальчик уедет и Айрис успокоится, все постепенно начнет налаживаться — во всяком случае, я надеюсь, что именно так и произойдет. И пожалуйста, борись со своими демонами, иначе я буду думать о тебе очень, очень плохо.       Кастор неожиданно веселеет.       — Никки, святая дева! Я побывал в спальнях огромного количества женщин, о чем матушка кричала на весь дом, а ты упрекаешь меня в нечестивых мыслях. Ты ужасно смешная, боже мой.       Вероника сердито грозит ему пальцем.       — В те годы ты не был женат.       — Верно, — легко соглашается Кастор и тут же сникает. — Все осточертело, Никки, но вместе с тем только бесконечная работа меня и спасает. Иногда хочется все бросить и уплыть на край света одному. И ведь я понимаю, что так больше нельзя, но не знаю, как выбраться. Вот с чего начну, пожалуй: высплюсь. Ужасно хочу спать. Появлюсь завтра в департаменте в девять, а не в семь. Ты попроси подать мне завтрак в кабинет к восьми часам, хорошо?       Вероника поднимается к себе в расстроенных и смешанных чувствах и долгое время не ложится, сидя за туалетным столиком.       Да, вероятно, брат прав в своей мысли, что ни в чем нельзя быть уверенным наверняка на всю жизнь: он был уверен, что останется счастлив до последнего дня, только бы Айрис стала его женой, а потом началась жизнь, началась рутина, и рутина поглощает все как одна бездонная черная дыра.       Мисс Вэнс перехватывает ее до завтрака, у подножия лестницы: в руках ее белеет письмо.       — Я получила ответ от Дурмстранга, — негромко произносит она, оглядываясь на дверь в гостиной. — Они готовы принять Адриана к концу следующего месяца. Нам с вами необходимо собрать для него вещи, письменные принадлежности, какие-то книги...       — О чем вы говорите? — Айрис, держа ладонь на животе, неторопливо приближается к ним со стороны холла. — Что, все пытаетесь избавиться от моего сына? И как, успешно?       — Миссис Блэк, послушайте, пожалуйста, — строго произносит гувернантка, выпрямившись, — Адриану обучение с подобными ему одаренными детьми пойдет только на пользу. Я говорила вам не раз, что он чувствует себя изгоем — потому, что другие дети не обладают схожими способностями, а выплеснуть их в доме невозможно. В Дурмстранге же обучение построено таким образом, что дети могут начать с выброса своей магии без опасения навредить другим. Я сделала все, что от меня требовалось: научила его играть с братом и сестрой, поддерживать разговор, подавлять гнев дыханием и счетом, переключением на добрые мысли, и многое другое — но дальше я идти не могу, ибо стеснена внешними обстоятельствами. Если вы соорудите нам помещение, пригласите...       Айрис прерывает ее обреченным взмахом ладони. Ее глаза выражают глубокую грусть и усталость. Филипп почти наверняка подозревает, что у нее родится двойня — возможно, она и забирает у нее все оставшиеся силы.       — Хорошо, хорошо, вы победили, делайте что считаете правильным. Я проклинаю себя как женщину и мать, лучше займусь тем, что умею лучше всего: подготовлю дом к приему.       Вместе с Идой Розье Айрис устраивает роскошный вечер в честь открытия новой больницы для бедняков, куда иногда заезжает в качестве покровительницы.       Гости ожидаются исключительно самые почтенные и высокопоставленные: лорд Кавендиш с сыном, лорд Пэлем, герцог Бедфорд и граф Саффолк с женой, графиня Шрусбери, баронесса Аддингтон — самые влиятельные люди королевства, воздействующие на его величество и политику управления страной.       Вся прислуга уже поднята на уши за две недели до назначенного дня, приглашены музыканты, наняты цветочники. Другие вечера, устраиваемые хозяйкой, гораздо скромнее, на них приглашаются только близкие знакомые, и Вероника зачастую избегает их, предпочитая не участвовать в сплетнях и бесполезных разговорах о всякой всячине.       Айрис, несмотря на неважное самочувствие, сияет от радости. Ее желание быть частью всех приемов и торжеств не исчезает с годами, и она наиболее уверенно ощущает себя посреди толпы разодетых в шелк и парчу гостей. Разговор начинается с сироток, потом, подхваченный припозднившимся лордом Пэлемом, переходит на преступников и ужасное состояние тюрем, затем, сделав несколько неожиданных витков, возвращается к детям. Ида, уже оправившаяся от утомительных родов, принимает в разговоре самое непосредственное участие, Флавиан же вместе с Кастором стоит в круге мужчин, обсуждающих вспышку оспы в колониях и самодурство губернатора Мэриленда, цены на рис и табак.       Снейпы не приглашены, чтобы лишний раз не привлекать внимание к дружеским отношениям между семьями, так что Вероника только переходит от кружка к кружку, прислушиваясь к разговорам. Для вечера она выбрала темно-голубое платье с розовыми бантами на корсете и рукавах и попросила горничную вплести розовые ленты в волосы.       — А вы, милое дитя, не желаете принять участие в судьбе сироток? — близорукая баронесса Аддингтон рассматривает ее в лорнет.       — Нет, — отвечает Вероника с улыбкой, — у меня иные пристрастия.       — Принц Уильям говорил о вас с восхищением, — добавляет баронесса многозначительно, ее голова трясется. — Полагаю, вам стоит ожидать его визита со дня на день. Вы хорошо знаете себе цену, раз отказались от руки молодого Кавендиша...       Вероника не успевает заверить баронессу, что питает к лорду лишь сестринские чувства, потому что в это самое мгновение люстра над их головами, раскачиваясь и капая горячим воском, с оглушительным треском падает на ковер. К счастью, гости успевают броситься в стороны, и только старый граф Саффолк ударяется коленом, запнувшись о ковер. Ему помогают подняться и сразу же посылают прислугу за льдом. Лорда Пэлема царапает бронзовое украшение, распоров кожу на плече вместе с рубашкой и камзолом, но он только отшучивается, уверяя, что находится в полном порядке. В гостиной поднимается удивленный шепот, и в глазах света слухи о сумасшедшем ребенке герцогини Блэк начинают стремительно превращаться в реальность.       С балюстрады доносится издевательский детский смех. Айрис мертвенно белеет, Кастор, замерев на мгновение, ставит бокал с виски на столик и спокойно заявляет:       — Прошу простить меня, господа, я немедленно вернусь. Вышло ужасное недоразумение, но уверяю вас, вы в безопасности.       Вероника, извинившись, через несколько минут следует за ним, по лицу брата поняв, что он плохо владеет собой. Путаясь в платье, она почти взбегает на последние ступени и застает Кастора держащим Адриана за шиворот у дальней стены.       — Иди-ка за мной, паршивец, — цедит он сквозь зубы. — Что, захотелось проказничать? Где твоя гувернантка?       Вероника поспешно входит вслед за ними в детскую, накладывая на ходу заклинание тишины, и пытается коснуться брата, но тот только треплет испуганного Адриана за покрасневшее ухо.       — Как я рад, что избавлюсь от тебя скоро, чертово дьявольское отродье! — Кастор повышает голос, почти переходя на крик. — Решил нас всех извести?       — Я тебя ненавижу, ненавижу, — кричит Адриан, сжимая кулачки и извиваясь. — Я вырасту и убью тебя, клянусь! Я отомщу за своего отца...       — Твой отец был редкостным мерзавцем, дружок, — Кастор отталкивает его от себя с презрением. Он сам весь красный и тяжело дышит, сдерживая бешенство. Вероника делает безуспешные попытки его успокоить. — Хочешь пойти по его стопам? Валяй. Я с радостью упеку тебя в Азкабан! Твоя ненависть взаимна, не волнуйся... Я защищал тебя когда-то ценой своей жизни, а получил плевок в лицо. И я не намерен это терпеть: ты отправишься вон из моего дома как можно скорее.       ...Айрис устраивает бурную сцену, как только за дверью исчезает последний гость, уверяющий ее, что вечер прошел великолепно, а музыканты получают щедрый расчет за свой труд.       Бледная, с высоко поднятой головой и растрепавшимися рыжими кудрями, она, не стесняясь Вероники, заявляет, что как только Адриана отправят в Дурмстранг, она уедет в Баден-Баден на воды, к родителям, по крайней мере на два месяца.       — У меня нет никаких сил терпеть то, что происходит в этом доме, то, как ты обращаешься со мной, — заявляет она надрывно, глядя Кастору в глаза. — Тебя вечно нет дома, ты не прикасаешься ко мне уже много недель, что мне остается думать? И ведь самое интересное: с твоим положением ты легко бы мог отдать часть дел своим помощникам, но тебе нравится вся эта возня, все эти приключения, поимки, захваты, допросы, драки, наконец. А я одна, с детьми, приемами или больницами, чтобы хоть чем-то себя занять, потому что в одиночестве сидеть дома я не способна, мне нужно жить, понимаешь? И то, как ты отвратительно поступаешь в отношении Адриана...       Кастор меняется в лице, губы его кривятся. Вероника думает про себя, что никогда не видела брата таким — практически доведенным до исступления, так, что еще немного — и нить оборвется.       — Знаешь, что я на самом деле чувствую? — он зло хмурится. — Что я устал тебя любить, потому что я должен любить тебя вместе с этим отродьем, а я его не выношу. Хватит притворяться, настало время для правды. Он отравил нашу жизнь, Айрис. До этого дня я был тебе верен, потому что надеялся, но моя надежда умерла, иссякла, я ничего не хочу, я устал от тебя и от своего разочарования, я... Моя яростная юношеская мечта покорить и любить жизнерадостную рыжеволосую женщину рассыпалась на осколки, и они меня ранят. Прости меня, прошу тебя, но я больше ничего к тебе не чувствую. Когда мы попали в другую реальность, ты призналась, что представляла свою жизнь с Мраксом, ты сказала это через восемь лет нашего супружества, и знаешь, я потом долго, крепко думал о твоих словах, я не мог уснуть. Все, что было между нами — лишь твоя затянувшаяся попытка полюбить меня в благодарность за мой поступок. У всего на свете есть предел, Айрис, и я перешел черту. Я останусь у матушки в особняке в Уайтхолле до тех пор, пока ты не уедешь. Мисс Вэнс и Вероника, которая невольно стала свидетельницей ужасной сцены, присмотрят за маленькими.       Айрис опускается на ковер, рыжие пряди подрагивают от вихря трансгрессии.       — Никки, все кончено. Я ведь так и не сказала ему, что в той реальности... Нет, я не могу о таком говорить ни с тобой, ни с ним. Это убьет его, Никки, а ты слишком невинна...       Вероника холодеет от ужасных предположений, но чувствует, что Айрис важно произнести вслух страшные для нее слова.       — Морис — тот, живой, из другого мира — он дважды воспользовался моей беззащитностью, Никки. Он, конечно, не знал, что я беременна, а я так боялась, что он навредит малышу, что делала вид, будто мне хорошо...       — Господь милосердный! — глаза Вероники наполняются жгучими слезами сострадания. — Айрис, милая, дорогая, ты не виновата...       Но Айрис отказывается от ласк и утешения. Приподнявшись, она спрашивает, всхлипнув:       — Скажи мне правду: ты тоже считаешь Адриана мерзким отродьем и ждешь, когда он покинет дом?       — Я считаю мальчика опасным. Не каждого ребенка возможно спасти только добротой, потому что добро — это выбор, а в восемь лет сделать его сложно, особенно ощущая неконтролируемые всплески магии, — уклончиво замечает Вероника. — Я понимаю, что ты любишь его как любая мать, но твоя любовь со стороны выглядит слепой, будто ты не хочешь признавать, что не справляешься с сыном. Ты столько времени стараешься, Айрис, а ничего не меняется. Дай Адриану возможность получить помощь — ради его же блага.       Айрис некоторое время молчит, думая над ее словами.       — Ради его блага... Да, хуже, чем в собственном доме, ему нигде не будет. Когда я родила его, он был таким беспомощным, таким крошечным. Как я любила его! Как я люблю его сейчас, несмотря на все, что он вытворяет. Я не знаю почему, Никки, но только его я и люблю, к остальным детям я лишь привязана как мать, они мне не безразличны, но ничего подобного не чувствую. А ведь скоро появятся еще двое, если твой Филипп прав. Двое!       Веронике снова не спится ночью, лежа в постели, она вновь и вновь вызывает в памяти все услышанное и от брата, и от Айрис. Как все выходит запутанно, и кончик нити безвозвратно потерян в клубке. А ведь еще несколько лет назад семья брата представлялась ей такой счастливой, что она равнялась на нее в своих мечтах. Теперь же прошлое внезапно прорывается наружу темным потоком ледяной воды.       Утро не приносит ожидаемого облегчения. "Лондонские вести" публикуют статью о возможном покушении на лорда Пэлема из-за расхождений в политических взглядах и о подозрительном способе совершить покушение. Автор статьи прямо намекает на использование "колдовских чар", хотя они находятся под строжайшим запретом в государстве, и "если те самые волшебники, что еще не так давно жили с нами бок о бок, начнут опять вмешиваться в дела нормальных людей, с ними поступят очень жестко. Однако утверждать, что сам герцог Блэк обладает магическими силами, преждевременно. Вероятно, все дело в его пасынке, безумном ребенке, запертом на верхнем этаже дома".       — Кто пишет эти невообразимые гадости? — Вероника добавляет сливки в кофе и размешивает их ложечкой.       Господин аптекарь усмехается со снисхождением к ее неопытности. Они снова сидят на втором этаже шляпного магазина за маленьким столиком, заплатив хозяину золотой за молчание.       — Роули, разумеется. Ему выгодно сеять смуту, чтобы упрочить свою позицию возле короля, он бы с удовольствием избавился от всех, кто стоит у него на пути. Ничего, ничего, у нас есть мисс Скитер, но я берегу ее на черный день. Расскажите мне, что случилось на самом деле.       Выслушав историю со всеми подробностями, господин Снейп недовольно поглаживает гладко выбритый подбородок.       — Я подозревал и опасался, что мальчишка выкинет коленца до того, как вы отправите его восвояси. К сожалению, этот проступок способен очень сильно отразиться на благополучии вашей семьи — вернее, том, что от него осталось.       Вероника смотрит на него укоризненно. Постепенно некоторый страх и скованность при разговоре с этим сложным, закрытым человеком уходят, и она чувствует себя более спокойно и уверенно.       — Я ваш личный шпион, сэр, — говорит она тихо, — а вы не щадите мои чувства.       Снейп молчит, всматриваясь в ее лицо.       — Вы, надеюсь, не торопитесь делать выводы? — осведомляется он негромко. — У вас такой вид, будто вы уже решили, что семейная жизнь заранее обречена закончиться скандалом.       Вероника неопределенно пожимает плечами.       — Скорее, я начинаю понимать, что трудности рано или поздно неминуемо возникнут.       — Или не возникнут, — невозмутимо замечает господин Снейп, промакивая губы салфеткой. Он всегда быстро выпивает кофе, не терпя вкус остывшего напитка. — Вы совершенно непохожи на Айрис, вот в чем дело, вам абсолютно не о чем беспокоиться.       — Вы хотите видеть меня несколько лучше чем я есть, сэр.       — Подобной чести удостаиваются единицы, мисс Блэк, — он отклоняется на спинку стула. — Так когда же ваш племянник отправляется учиться уму-разуму?       — В следующую пятницу рано утром, на рассвете, — Вероника щелкает замочком золотых часов, сверяясь со временем. — Представитель школы заедет к нам со всеми бумагами, Айрис распишется о согласии на длительное обучение и передаст деньги.       — Сумма большая?       — Десять золотых за первый год, кажется, или около того.       — Недорого за избавление от подобного сорванца. Я бы, пожалуй, доплатил, — саркастическая улыбка появляется на его губах. — Вы торопитесь, мисс? Нет? Прекрасно. Посидите здесь еще, скажем, пятнадцать минут после того, как я уйду через черный ход.       Вероника определенно не торопится, хотя Алисия и попросила ее заглянуть около десяти, чтобы поговорить о своих делах. Но до Чансери-лейн идти совсем близко: пройти две неширокие улочки с различными лавками и свернуть налево, к особнячку поверенного, где временно располагается Алисия со своим чернокожим слугой Квекку.       На лестнице ей встречается Генри Кавендиш в черном плаще, подбитом белым мехом. На лице его отражается пылкая досада, но, заметив Веронику, он тут же в отчаянии восклицает:       — Мисс Блэк, боже мой, какая приятная встреча. Скажите мне, неужели я обречен или проклят? Ведь я вижу в ее глазах надежду для себя, а в голосе слышу только отрицание. И этот мистер Джонс так и прожигает меня презрительным взглядом!       Вероника подбадривающим жестом касается его руки.       — Терпение, сэр, вам понадобится очень много терпения.       — Терпения! — жалобно повторяет Кавендиш и тяжело вздыхает. — Не уверен, что оно найдется в таком количестве. Представьте, что даже мой брат, проведя столько лет наедине с собой, в своей лаборатории, увиливая от всех дам, навязанных матушкой, теперь открыто говорит о мисс Вэнс, а я терзаюсь ожиданием. И вы говорите о терпении!       Вероника слабо улыбается.       — Позвольте, сэр, но вы хотите добиться благосклонности особы, яркие черты характера которой вам хорошо известны. Предположим, вы бы захотели пойти путем попроще, могли бы выбрать ту, кто принял бы вас одним взмахом ресниц, но вы такой путь для себя не приемлете, а сложности всегда требуют настойчивости.       Лорд Кавендиш коротко кланяется ей, благодаря за поддержку, и сбегает с лестницы. Вероника, напротив, поднимается еще на два пролета вверх и, приближаясь к гостиной, невольно улавливает разговор между Алисией и ее верным слугой.       — Я повторяю вам, мисс, эти встречи до добра не доведут, не вашего поля ягода этот господин, но вы все малодушничаете, не решаетесь ему указать на дверь! Потакаете бесстыдным ухаживаниям, а дальше-то что?       — Квекку, я уже говорила, чтобы ты оставил меня в покое. У меня нет намерений связывать себя с лордом Кавендишем.       — Как бы не так, мисс! Я вас с детства знаю, по глазам вижу: вы ему благоволите, хоть и пытаетесь притворяться, будто холодны. Ну, станете вы отпираться? Говорю я: не подходит он вам, он из этих, золоченых гостиных с перламутровыми пуговицами, а вы себя на Ямайке вспомните: дикарка, без седла ездите, стреляете как мужчина, неужели похоронить себя заживо вздумали?       Алисия встречает Веронику радостным взглядом, жестом попросив слугу замолчать. Чернокожий Квекку, скрестив полные пальцы с идеально вычищенными ногтями, обиженно уходит в дальний конец гостиной, обставленной совсем небогато, но с удобством.       — Здесь не поговоришь, каждое слово ловить ведь станет, — Алисия недовольно хмурится, бросив взгляд на слугу. — Он мне родной человек, но уж слишком оберегает... Пойдемте в мою спальню, других комнат кроме каморки Квекку у нас нет.       Вероника, чтобы не смущать подругу, старается не рассматривать комнату, только успевает заметить, что в одной из половин стоит ширма с китайским узором — видимо, прикрывая кровать.       — Вы разбиваете сердце лорду Кавендишу, — с игривым укором произносит Вероника, и Алисия сразу же вспыхивает. — Бросьте отрицать, что он вам симпатичен. И зачем? Лорд Кавендиш — один из самых достойных и великодушных мужчин, что я встречала в жизни. Он честен, добр, чуток, он старается принести стране пользу...       — Будто я не знаю, о чем вы говорите! — Алисия встряхивает головой. Ее рыжие волосы — темнее, чем у Айрис — блестят в свете потертого канделябра. — Хорошо, вы вынуждаете меня признаться, что я имею некоторые чувства к лорду Кавендишу, однако союз наш, на который он неоднократно уже намекает, невозможен. Никки, милая подруга, я дитя Ямайки, я люблю теплый ветер, простор плантаций, южную зелень, жару, бегущих лошадей, огромное небо над головой... Я здесь умру, в вашем сером, дождливом, зябком Лондоне; поверенный отца и так ругается, что я извожу слишком много дров, но иначе невозможно, я мерзну, никак не могу согреться. Я погибну, если останусь надолго, и потом, дело отца для меня важнее всяких сердечных привязанностей, я обязана добиться справедливости и вернуть себе плантацию. От этого зависит и мое будущее, и будущее моего брата.       Вероника ласково гладит ее по плечу.       — Я вас понимаю. Лондон кажется своеобразной могилой для тех, кто привык к теплу и солнцу. Как движется ваше дело? Вы получили ту самую бумагу от Парламента?       — Да, усилиями вашего брата и лорда Кавендиша. Если бы не их помощь, я бы не добралась и до самой первой, низшей инстанции, — лицо Алисии немного светлеет. — Теперь дело за судьей. Заседание назначено на пятнадцатое февраля, через две недели. Не знаю, чем я займу себя все это время в таком холоде.       — Приезжайте ко мне на будущей неделе, — уговаривает ее Вероника. — Айрис уезжает на воды в Баден-Баден, Адриана отправляют в школу, нам никто не помешает, и я отдам вам самую теплую комнату. И не вздумайте мне говорить, что вам неловко, и слышать ничего не желаю.       Спустившись в холл, Вероника к своему удивлению снова замечает лорда Кавендиша, скучающего у колонны.       — Я решил дождаться и проводить вас до дома, время сейчас неспокойное, — произносит он оправдывающимся тоном, уловив вопрос в ее взгляде. — Я забыл вам сказать, что вашему брату стоит быть осторожнее: господин Роули им явно недоволен. По долгу службы я иногда пересекаюсь с ним у его величества, и он уже несколько раз интересовался моим мнением о господине Блэке. Опасаюсь, как бы он не строил козни против вашей семьи.       — Благодарю вас, сэр, — сердечно отвечает Вероника, надевая капюшон плаща на голову. — В свою очередь я скажу вам, что надежда для вас найдется, но вам стоит серьезно задуматься о том, как вы переносите жару...       — Мисс Блэк, прошу вас, не говорите загадками, — Генри покрывается красноватыми пятнами то ли от волнения, то ли от радости. Он ускоряет шаг, почти обгоняя Веронику у дверей. — Что я должен сделать, чтобы получить ее сердце?       — Как вы относитесь к Ямайке?       — К Ямайке? — он озадаченно поправляет шляпу. Накрапывает дождь. — А, Ямайка! Вы имеете в виду, что я должен уехать с мисс Дженвей? Боже мой, я совершенно не думал о такой перспективе. Но я только начал серьезно заниматься усовершенствованием военного дела, бросить все вот так сразу, внезапно, не представляется мне возможным. Неужели она твердо намерена покинуть Лондон?       Вероника садится в поданный экипаж — кучер ожидал лорда Кавендиша — и плотно задергивает красную шторку.       — Южные цветы умирают от холода, — произносит она негромко. — Вам следовало бы об этом помнить. Вы всерьез находите свои дела крайне важными?       — О, разумеется. Наконец на месте военного министра оказался человек, способный действительно улучшить жизнь наших солдат. Только представьте, как мы при этом усилим нашу успешность и подготовленность к сражениям... Я считаю, что благополучие многих превыше благополучия одного, — его глаза озаряются чувством восторженного патриотизма. — Войны никуда не исчезнут, хоть они и ужасны, и я бы все отдал, чтобы они исчезли навсегда, но увы, от меня зависит лишь состояние солдат и офицеров. Уйду я — и на мое место придет равнодушный увалень, станет курить трубку да вздыхать в потолок. Нет, я решительно не позволю такому случиться. Мисс Дженвей мне безумно дорога, но мне кажется, вы преувеличиваете: в Лондоне не лучший климат, но все же не гиблый. Приспособиться можно... И ведь здесь гораздо больше возможностей...       Вероника улыбается уголками губ. Мужчины часто считают, что их интересы стоят выше женских, и даже такой прекрасный и благородный человек как Генри Кавендиш оказывается не лишенным небольших изъянов в виде честолюбия.

Северус

      Над темной полосой леса вдали поднимается белый густой туман, на поникших веточках вереска дрожат прозрачные капли дождя.       Земля под ногами Северуса совсем твердая, подмерзшая после ночного холода. Фобос и Деймос бегают возле него, распушив хвосты, в поисках мышей-полевок.       — Дрянь в дом не тащить, — произносит мрачно Северус, увидев, что Фобос выныривает из вереска с серой тушкой в пасти. — Хочешь есть, ешь здесь.       Северус любит прогуливаться осенью и зимой, пока Гермиона еще спит — разумеется, если погода располагает. В дождь или метель он предпочитает экспериментировать с зельями или читать у огня, желательно без сопения Поттера над ухом. Зелье из мандрагоры наконец накопилось в его организме и позволяет подниматься с кресла уже на полчаса в день. Когда Поттер сможет без усилий ходить большую часть дня, он отправится домой.       Обострившаяся ситуация в особняке Блэков настораживает Северуса: разлад в семье ослабляет ее, медленно разобщает и делает уязвимой. Роули без сомнения мечтает в ближайшей перспективе избавиться как от Кастора, так и от Генри Кавендиша, чье рвение по благоустройству армии начинает набивать оскомину у начальника больницы. Но тогда под удар попадет и Вероника, а это, в свою очередь, затронет Филиппа, что нельзя допустить.       Сейчас Роули наверняка торжествует в своем прохладном кабинете в больнице святого Мунго. Историю с покушением на лорда Пэлема еще реально замять, назвав ее недостоверной, но вот наличие в доме безумного магического ребенка серьезно отягчает положение Блэков. Его величество Георг достаточно четко дал понять, что любое магическое вмешательство в дела его маггловского двора порицается и приравнивается к преступлению. Отчего-то Георг опасается волшебников и относится к ним с предубеждением, как к прокаженным, хотя и признает, что Министерство приносит стране некую пользу.       Если Роули захочет совершить молниеносный ядовитый бросок до того, как Адриана отправят в Дурмстранг, Кастор и вся его семья пострадает. Но подозревает ли сам Блэк об отношении к нему начальника больницы? И если нет, то вмешательство Северуса приведет к нарушению договора между ним и Роули, а значит, шанс предупредить козни Спенсера и Мракса станет совсем низким.       Теперь, когда мадам Лестрейндж перестала быть некоторым гарантом его безопасности, рассчитывать придется исключительно на себя.       Вернувшись в аптеку, Северус находит Гермиону и Поттера в столовой за чтением утреннего выпуска "Пророка" и по их лицам мгновенно понимает, что ничего хорошего от новостей ждать опять не следует. Гермиона, чуть заметно покраснев от его жадного взгляда — они провели весь прошлый вечер в натопленной сторожке — протягивает ему местами испачканную в типографской краске газету.       — Я надеюсь, мы не оказались в очередной параллельной реальности? — интересуется Северус ворчливо, встряхивая страницу. — Ну-с?       — Второй разворот, — подсказывает Поттер вяло. Альбус, зевая, показывается на лестнице. — Эй, соня, садись быстрее, пока яичница не остыла. Ты умылся?       Пропуская мимо ушей глупую болтовню старшего и младшего Поттеров, Северус с пробежавшим по спине неприятным холодком читает статью о внезапной вспышке драконьей оспы, разразившейся на севере Уэльса. По меньшей мере двадцать человек заболели, все они доставлены в больницу святого Мунго, но, учитывая заразность драконьей оспы, количество пострадавших может очень быстро возрасти.       И опаснее всего драконья оспа для беременных женщин, стариков и детей, чьи организмы имеют низкую сопротивляемость вирусу.       Северус молча садится за стол и наливает в кружку кофе, чувствуя на себе вопросительный взгляд Гермионы.       — Позавтракаем и навестим Гриммо, ненадолго, — вполголоса произносит Северус, потянувшись за вилкой. — Поттер, вы останетесь в аптеке. Мы вернемся примерно через час, если понадобится что-то сложное, я сделаю позже.       Несмотря на осознание, что взрослый Поттер раздражает его гораздо меньше своей детской версии, желание жить в доме исключительно вдвоем с Гермионой с каждым месяцем все возрастает. Настанет тот день, когда они займутся любовью в своей собственной спальне, а не на матрасике в хижине лесничего — хоть, по словам Гермионы, она и обладает некоторой прелестью.       — Уезжайте на воды сегодня же, — заявляет Северус ошеломленной Айрис, встретившей их в домашнем бордовом платье. — Ваш муж взаимодействует с огромным количеством людей, вы немедленно попадаете в зону ненужного риска.       — Мой муж взаимодействует с кем угодно кроме меня, — едко отвечает Айрис, сверкнув зелеными глазами. — Но раз уж опасность настолько велика, я попрошу горничную собирать вещи. Сегодня выехать мы вряд ли успеем, приготовления займут целый день. Как вы понимаете, трансгрессировать мне тяжело, от портала все внутренности выворачиваются, придется добираться маггловским способом: экипажем до Дувра, потом морем до Кале, а оттуда держать путь в Баден-Баден.       — Милая, но дорога выйдет очень тяжелой для твоего состояния, — осторожно замечает Гермиона, глядя на Айрис с сочувствием. — Не лучше ли уехать в ваше поместье под Лондоном и там спокойно отдохнуть?       — Среди лесов и полей, в проклятой глуши? Нет, нет, это невозможно, — Айрис категорично качает головой и тут же добавляет: — Я три года не видела родителей, я предпочитаю побыть вместе с ними, поговорить обо всем на свете. Возможно, я останусь там надолго: здесь меня вряд ли хватятся. Майя и Эридан, конечно, будут по мне скучать, но я оставляю их на попечение Вероники: она умеет играть с ними куда лучше меня.       Гермиона решает задержаться на Гриммо, и в особняк в районе Уайтхолл Северус отправляется один. В небольшом двухэтажном здании, состоящем из пяти спален, библиотеки, кабинета и просторной гостиной, он никогда раньше не бывал. Здесь, в первом доме, купленном Блэками в столице еще в шестнадцатом веке и позже немного перестроенном под нужды растущей семьи, царит тишина. Невысокие деревянные потолки с низкими балками напоминают помещения в замке, в широком камине с каменным барельефом приветливо горит огонь.       Северус застает Кастора погруженным в дела: тот сидит за письменным столом, переворачивая исписанные мелким почерком Леннокса листки какого-то очередного преступного дела. Вид у него неряшливый: мятая рубашка забрызгана чернилами, волосы взъерошены, под глазами проступают темные круги.       — Прекратите валять дурака, — невозмутимо произносит Северус, закладывая руки за спину. — Ваша жена на пятом месяце, ей позволительно вытворять всякие глупости. Что такого она сделала, что вы как обиженный подросток сбежали к матушке?       Кастор поднимает глаза от бумаг и впервые за все время их знакомства ледяным тоном отрезает:       — Прошу прощения, Северус, но вас это никоим образом не касается. Я не намерен обсуждать с вами мои отношения с Айрис. Если вы пришли сюда с целью отчитать меня или каким-то образом примирить с супругой, вы можете быть свободны, если не желаете со мной поссориться. Между мной и Айрис все кончено.       Северус поджимает губы.       — Позвольте, но вы с супругой ожидаете ребенка, возможно, сразу двоих. До их появления на свет вы обязаны заботиться о состоянии их матери, как бы она ни отталкивала вас.       Кастор швыряет бумаги на стол.       — Айрис уезжает, слава Мерлину. И это исчадие ада, этот маленький дьявол тоже исчезнет из моего дома — молю господа, чтобы навсегда. Прошу вас оставить меня, я не настроен ни с кем разговаривать.       Северус делает несколько шагов и останавливается напротив него, склоняя голову набок.       — Вне зависимости от вашего настроения в Лондоне скоро начнет распространяться драконья оспа. В связи с этим я бы предпринял некоторые меры, если это возможно: например, закрыл больницу святого Мунго на карантин. Пусть принимают только сложные случаи и больных оспой, никаких посетителей.       Кастор задумчиво скрещивает пальцы и смотрит на него исподлобья. Надо отдать ему должное, что независимо от своего настроения он всегда быстро вникает в очередную проблему.       — Гм, — говорит он тихо. — Допустим. Что еще?       — Семьям зараженных запретить выходить на улицу. Приставьте к их домам своих ребят, выдайте им маски, пропитанные зельем, которое я вам передам, — сосредоточенно произносит Северус, потом, потерев переносицу, добавляет: — Драконья оспа опасна тем, что масштабы эпидемии очень сложно предугадать. В прошлый раз обошлось малой кровью. Обойдется ли в этот раз?       Кастор кивает, потом сдвигает все бумаги в правую часть стола.       — Получил письмо от юной баронессы Невилл. Она так благодарит меня за розы, что готова отдать мне менуэт, а я вот понял, что плевать я хотел на менуэт, баронессу и любовь в целом. Ничего хорошего из этого не выходит. Довольно я залезал в окна девичьих спален, оставлю это молодчикам. У вас что-то еще?       — Освободите Киллиана от службы на время эпидемии. Пусть юноша займется скучной бумажной работой: он месяц как женился, а Принцам нужен наследник, иначе меня сотрут из бытия. Филипп так и не заглядывал в Аппер-Фледжи, поэтому настоящее положение миссис Принц мне неизвестно. Пусть юноша негодует, но будет жив, по крайней мере.       Кастор неопределенно пожимает плечами.       — Я попробую что-нибудь устроить, но ничего вам не обещаю.       ...Капитан Розье вновь уходит в плавание после трехмесячного отпуска с чувством удовлетворения от преодоления ряда семейных неурядиц — во всяком случае, тех, что лежат на поверхности. А поскольку Мэри практически перестает вести дела в столице, решено отправить Альбуса к ней, чтобы "Три розы" тоже образовали некий карантинный детский домик, куда никому постороннему не войти. Поттер-старший, однако, настроен совсем не так радостно, как Альбус, который, услышав новости, принимается весело гоняться за Деймосом по всей кухне, сердя Констанцию.       — И в чем причина вашей кислой физиономии? — Северус кладет на место склянку с жабьими глазами. — Мэри присмотрит за сорванцом не хуже вас.       Поттер, чье лицо слегка округлилось от пирогов Констанции и вечного сидения в кресле, мрачно отвечает:       — Не нравится мне его дружба с Ирэн, уж слишком он ее всерьез воспринимает. Я сына хорошо знаю, он в мать пошел да в бабушку: если что западет в душу, не отвяжется, пока не исполнит. Не мне вам рассказывать, как детские невинные привязанности перерастают в сильные болезненные чувства в подростковом возрасте. А дорога в прошлое ему закроется, как только мы вернемся домой. Перемещаться во времени позволительно Филиппу и уполномоченным сотрудникам Министерства, Альбус вряд ли собирается становиться агентом времени, да и не факт, что они будут нужны, когда он вырастет.       Северус скептически приподнимает брови.       — Бросьте, ваш Альбус совершенно не похож на меня в первую очередь своим окружением. Допустим, он пошел в вашу жену умением добиваться своего, так что в этом плохого? Было бы гораздо печальнее, унаследуй он вашу безалаберность.       — Вся моя безалаберность досталась Джеймсу, — грустно вздыхает Поттер и усмехается, заметив выражение лица Северуса: — Вас до сих пор так корежит от имени моего отца ? После стольких лет?       — Всегда. — Северус поворачивается к котлам. — Перестаньте волноваться о том, осуществление чего маловероятно. Альбус пойдет в школу — красивых и умных девочек вроде Ирэн окажется полный замок. Детские привязанности, перерастающие в роковую трагическую любовь, случаются весьма редко. Налегайте больше на мандрагору, Поттер.       Тот сразу же предлагает нелепый вариант:       — Что, если мы просто увеличим концентрацию настойки в зелье?       — Увеличим неправильно — вы начнете плясать без остановки, а потом одеревенеете. Начнем с самого малого усиления и посмотрим на реакцию вашего организма. Я не для того бился над вашим здоровьем четыре месяца, чтобы вы за день все испортили.       В то время как Поттер невнятно бурчит, что ему пора возвращаться в двадцать первый век, чтобы защищать семью и попробовать создать оппозицию Мраксу, в дверь аптеки требовательно и громко стучат.       — Войдите, — произносит Северус хладнокровно, вспомнив, что забыл снять табличку "Закрыто".       Появившийся на пороге гвардеец спешно докладывает, что Северуса просят немедленно прийти к принцу Фредерику: он задыхается, всасывает воздух со свистом и с каждой секундой синеет как от удушья.       Северус, подумав, захватывает с собой три разные склянки с зельем, чтобы предупредить отравление или укус каким-нибудь ядовитым магическим существом, про себя отметив, что драконья оспа замедлит и рвение Роули досадить Блэкам, и начавшееся обустройство больницы Гермионы. Больница уже получила название, ее официально именовали в честь святой Гертруды, покровительницы животных. Перебирая подходящих святых, Гермиона сочла справедливым хоть раз использовать имя женщины, а не мужчины. Диггори в ответ только тоскливо хмыкнул.       Принц Фредерик лежит на кровати, покрытой кроваво-гнойными пятнами, и приглушенно свистит. Северус крупно вздрагивает, сам удивляясь своей реакции: так дышат люди с пробитыми легкими, он много раз слышал подобные хрипы на войне. И на несколько секунд перед его глазами встает призрачный темный лазарет, пахнущий испражнениями, кровью, гниющими ранами и землей.       — Боюсь, что теннисный мяч сильно ударил по грудной клетке во вчерашней игре и повредил легкое, — произносит шепотом домашний лекарь. — Я слышал, вы успешно лечите его величество, и немедленно послал за вами, тем более, что вы однажды спасли и его высочество от страшной оспы каким-то колдовством... В таком состоянии его высочество находится уже около часа, боюсь, я полностью бессилен.       Северус осматривает наследного принца, находящегося почти без сознания, но не находит никаких следов укуса, температура тела тоже не повышена, следовательно, лихорадки нет.       — Оставьте нас наедине, пожалуйста, — произносит он и, как только за домашним врачом закрывается дверь, запечатывает ее и трансгрессирует на Гриммо.       К счастью, Вероника оказывается в библиотеке и спешно шепчет в медальон, сообщая Филиппу о неотложном вопросе. Тот появляется в безупречно выглаженной медицинской форме зеленого цвета, видимо выдернутый с практического или теоретического занятия, и, внимательно выслушав Северуса, с огорчением качает головой.       — Ты его не спасешь, отец, и никто в восемнадцатом веке не спасет. По описанию четко выявляется тромбоэмболия легочной артерии, он умрет в течение получаса. Прошу прощения, я очень сожалею, но мне срочно необходимо вернуться на лекцию. Никки, дорогая, вам случайно удалось увидеть меня в моем рабочем костюме вместо камзола...       Принц Фредерик действительно умирает в течение даже не получаса, а пятнадцати минут, и Северус мужественно сидит возле него, слушая хрипы и свисты умирающего, которые вдруг резко обрываются. Принц хватает воздух широко раскрытым ртом, а потом обмякает, смотря застывшими глазами в украшенный лепниной потолок. Вызвав домашнего лекаря из соседней комнаты, Северус накладывает на него Конфундус, чтобы тот объявил о скоропостижности ужасного происшествия, при котором сам присутствовал.       Смерть принца Уэльского означает лишь необходимость отдать этот титул другому человеку, а подобная необходимость всегда создает политическую борьбу.