20. Обитаемый остров

Сибилла

      Фирузе обнимает ее за плечи, сотрясаясь от рыданий. Ее детское личико искажено судорогой страдания от предстоящей разлуки.       Сибилла, покрывая ее лоб и щеки поцелуями, утешает девочку обещанием забрать ее с собой в Неаполь.       — Мы будем жить на вилле, что стоит над морем, — Сибилла гладит Фирузе по голове. — И каждое утро перед завтраком станем собирать ракушки и камушки, делать красивые ожерелья и продавать на воскресном базаре. Верно, Томас?       И она поднимает на него вопрошающие глаза.       — Абсолютно.       Выражение лица у него немного странное, будто он нисколько не колеблется в своем уверенном ответе, но удивлен ему.       Фирузе, немного успокоенная заверениями, принимается расспрашивать про виллу — за два месяца она хорошо научилась говорить простые фразы и теперь лопочет без умолка. Но все попытки Эйвери научить ее ориентироваться по звездам потерпели поражение, хотя счет и письмо она выполняет с усердием, высунув кончик языка.       Возвращаясь следующим вечером после последней встречи с визирем, они внезапно оказываются перед разъяренной и бушующей толпой. Столкновения янычар с пытающимися поднять мятеж жителями столицы длятся уже около двух недель, недовольства реформами нарастают и выливаются в яростные вспышки.       Эйвери приоткрывает шторку, оценивая ситуацию, потом жестом просит Маркуса поворачивать, чтобы объехать опасные улицы. Но толпа преграждает им путь, выкрикивая пусть незнакомые, но понятные Сибилле слова ненависти, и начинает опасно раскачивать экипаж. Лошади, испуганно заржав, останавливаются и перебирают ногами.       Эйвери достает пистолет и высовывается из окна, крича Маркусу:       — Режь постромки, уйдем отсюда верхом!.. Держите, Сибилла, вы отлично стреляете, я же обойдусь шпагой и кинжалом.       Маркус взмахивает кнутом, освобождая пространство перед дверцей, и Эйвери, воспользовавшись моментом, выпрыгивает из экипажа. Сибилла, подобрав юбку, спускается следом, прячась за его спину. Озлобленные лица бунтующих окружают их, в руках толпа держит все, что смогла найти в качестве оружия.       Маркус садится на одного из вороных и ловко освобождает другую лошадь, ржущую от страха. В голову ему прилетает булыжник, и он, вскрикнув, зажимает окровавленное ухо ладонью. Второй булыжник пролетает над головой Эйвери; какая-то женщина с горящими глазами вцепляется в юбку Сибиллы и ожесточенно рвет ткань, пытается дотронуться до ее волос.       — Я посажу вас на лошадь, держитесь крепко, — Эйвери выхватывает кинжал, разрезает подол платья, потом берет из ее ладони пистолет и предупреждающе стреляет в воздух. Толпа на мгновение замирает. — Быстрее, быстрее, они способны нас растерзать...       В воздухе вновь свистят камни, и едва Эйвери сажает Сибиллу верхом, как в спину ему прилетают булыжники, сбивая с ног. Он падает на колени, и толпа, обезумев, бросается на него, избивая; один из мужчин, вооруженный заостренным колом, наносит страшный удар под ребра. Маркус стреляет, Сибилла, уверенно справившись с нервной лошадью, направляет ее на толпу, топча копытами людей.       — Бога ради, забирайтесь, — кричит она окровавленному Эйвери, вставая между ним и людьми, оттесняя их в сторону. Ей должно быть до ужаса страшно, но она почти ничего не чувствует от охватившего ее лихорадочного огня паники. — Одно усилие, прошу вас... Они убьют и вас, и меня!       Со стоном, сцепив зубы от боли, он взбирается позади нее и тут же наваливается всем телом, не в силах держать себя прямо. Маркус, нещадно избивая толпу хлыстом, освобождает им дорогу, завидев уже спешащих к ним янычар.       Уложив мужа в постель, Сибилла с помощью старухи Берибе торопливо раздевает его. Эйвери лежит без сознания, и изо рта у него течет красная тоненькая струйка. Осмотрев рану в районе ребер, Сибилла с облегчением выдыхает, поняв, что та не смертельна. Но опасность повреждения внутренних органов все еще высока, и она посылает Берибе за лекарем к визирю — старуха знает безопасный путь во дворец.       Сибилла промывает губкой, смоченной в теплой воде, все кровоподтеки и, откинув крышку сундука, быстро перебирает зелья и мази. В одном из углов лежит пустая склянка: понюхав ее, она коротко улыбается и возвращает ее на место.       В одной из баночек она находит заживляющую мазь и использует ее для всех глубоких ссадин, а рану перевязывает, временно вложив внутрь компресс из скомканного куска ткани, чтобы остановить кровотечение.       Пришедший спустя час лекарь внимательно осматривает Эйвери и заявляет, что угрозы для жизни нет, если в ране не начнется воспаление, но постельный режим обязателен по меньшей мере неделю, чтобы избежать повреждения внутренних органов.       — Вы подтверждаете мои мысли, господин, — благодарно произносит Сибилла, совершенно невозмутимо вкладывая золотой в его ладонь. — Я выполню все ваши рекомендации, будьте уверены. Пожалуйста, навестите нас через два или три дня.       Она просит Берибе принести ей соломенный тюфячок и покрывало, и устраивается на ночь в спальне Эйвери, чтобы время от времени прикладывать холодный компресс к его пылающему лбу. Кровь перестает течь изо рта, но он по-прежнему не приходит в себя, только стонет в беспамятстве. Фирузе, плача, тоже подолгу сидит у его постели, напевая мелодии своего родного края.       Отправив ее спать, Сибилла занимает ее место и без стеснения рассматривает черты лица мужа. Человек, которого она однажды так ненавидела, вновь, как и на корабле, лежит перед ней совершенно беззащитный. Ненависть ушла, но другого чувства не возникло, кроме осознания своего долга помочь ему как своему супругу. Желание отомстить за брата еще чересчур сильно в ней, сильнее, чем возможность возникновения того чувства, что способно заглушить все остальные и принести душевный покой.       Сибилла некоторое время считала Эйвери зверем — безжалостным и бездушным, но теперь она видит в нем человека, когда-то сломанного ребенка, который живет так, как умеет, чтобы держать голову над поверхностью. Он не различает границ добра и зла, они для него давно стерты, и чтобы начертить их вновь, он должен захотеть взглянуть на мир без той внутренней ожесточенности и обиды, что все еще проявляются в нем. Кто знает, может быть, она появилась в его жизни именно для этого.       — ...Сколько дней прошло?       Сибилла сонно приподнимает голову от подушки. Часы показывают пять утра, и за закрытыми ставнями уже наверняка занимается заря.       — Два... Вам нельзя вставать, Томас.       Он досадливо морщится и обессиленно кладет руки поверх одеяла.       — Вы лицезрели то, что происходит с серой необразованной массой: она противится любым изменениям даже не вникая в их суть, перемены кажутся ей ужасными, она восстает против них. И лишь годы спустя эти люди признают, что султан делал все ради их же блага.       Сибилла поднимается и садится рядом с ним, касаясь кончиками пальцев его лба.       — Жар спал.       Эйвери берет ее ладонь и задерживает в своей.       — Вы сторожили мой жар, как верный друг?       Сибилла молча кивает.       Эйвери, помолчав, произносит, не отпуская ее руку:       — Вы, наверное, видели ту склянку в сундуке.       — Из-под оборотного зелья?       — Я не мог позволить визирю прикоснуться к вам. То, что он ласкал вас на моих глазах, вызывало у меня незнакомые прежде, но ужасные ощущения. Меня будто выворачивало наизнанку, то, что раньше приносило удовольствие и наслаждение, теперь приносит лишь отвращение. Я будто ломаюсь изнутри, и это происходит из-за вас.       Сибилла насмешливо кривит губы:       — Превращение в человека всегда болезненно.       — Вы бессердечны, дорогая. Вы насмехаетесь над больным без всякого угрызения совести, вы берете свое наслаждение и остатесь скупы на нежности. Вы постепенно становитесь роковой женщиной, которая разбивает сердца. Знаете, что ничто так не воспламеняет мужчину, как подобная холодность?       — У вас опять поднимается жар, так что прекратите говорить, Томас, лежите смирно. Я сейчас же перевяжу вашу рану, раз уж вы пришли в себя.       Он внимательно следит за ее движениями и тихонько шипит от боли, когда Сибилла сменяет повязку на уже запекшейся корочке. Берибе подсказала ей рецепт восточного снадобья против воспаления крови, так что заживление сразу пошло значительно быстрее.       — Вы очень красивы, — тихо произносит Эйвери, когда Сибилла возвращается к его постели. — Именно сейчас, с распущенными волосами, в ночной рубашке до пят, с едва заметным румянцем на щеках. Клянусь Зевсом, я в который раз убеждаюсь, что приобрел значительно больше, чем просто красивую открытку, я приобрел характер, ум и волю.       Сибилла пожимает плечами.       — Вы все еще играетесь, Томас. Сперва вам было интересно меня сломать, теперь вы делаете вид, будто вас покоряет мое равнодушие к вам. Послушайте, я не представляю дня, когда я бы проснулась и поняла, что имею какие-либо чувства к вам кроме тех, что вы называете "страстно физиологическими", которыми наслаждались ваши любимые греки и римляне. Я вижу, что вы больше не желаете мне зла, что я, возможно, становлюсь для вас примером тех женщин, что вы подсознательно боитесь...       — Да, боюсь, — он вдруг резко меняет тон, и в голосе звучат болезненные и нервные нотки. — Боюсь, потому что женщины использовали меня в равной степени. Вы думаете, что все они с пеленок кроткие овечки? Вы думаете, что шлюхи — обязательно жертвы, которых принудили заниматься непотребствами? Вы ошибаетесь. Многие из них раздвигают свои ножки добровольно, дергают мужчин за ниточки, чтобы получить средства, а потом безжалостно порывают с ними.       Сибилла с недоверием приподнимает брови, закончив перевязывать рану.       — Только не говорите мне, что вы пострадали от женской жестокости, это было бы неоправданно по́шло для вас. Если бы я не имела ума и воли, как вы выразились, вы бы без колебаний отдали меня визирю. Но я не из тех, кто поощряет исключения.       Эйвери закрывает глаза: он еще слаб, чтобы вступать в спор.       — Поцелуйте меня, — просит он тихо.       Сибилла склоняется к его губам, скрывая его волной русых волос от внешнего мира. Эйвери запускает в них пальцы, привлекает ее к себе на грудь, не прерывая поцелуя.       — Я бредил, и в бреду мне привиделась наша вилла в Неаполе на краю скалы, и вы — с младенцем на руках в голубизне неба, когда день еще только наступает. Я знаю, что вы смеялись надо мной тогда, на корабле...       — Я не смеялась.       — Бросьте, вы всерьез думаете, что у нас появятся дети? — голос его звучит неопределенно, то ли с надеждой, то ли с отрицанией и скептицизмом.       Сибилла закручивает крышечку мази и убирает ее на прикроватный столик, ничего не отвечая. Никто не знает, что ждет их впереди — а загадывать она не любит, строить бессмысленные планы — пустая трата драгоценного времени. Сейчас у нее есть четкая цель, а за ней — зияющая неизвестность.       ...В экспедицию — так ее называют для того, чтобы хотя бы частично скрыться от всевидящих очей персидских шпионов, — они отправляются лишь спустя две недели, в составе десяти человек, верхом на лошадях из конюшен султана. Сибилле достается рыжая своенравная кобыла по имени Гюль, каких турки обычно используют для военных походов и передвижений на длительные расстояния: выносливая, крепкая, она способна преодолеть много сотен миль и под палящим солнцем, и под ветром. Первые несколько часов Гюль проверяет, кто из них главнее, но, почувствовав твердую руку всадницы, больше не предпринимает попыток баловаться.       Среди девяти мужчин Сибилла — единственная женщина, и ради нее Эйвери требует делать остановки для отдыха чаще, чем требуется остальным. Он едет позади нее, сжав губы, и выглядит полностью погруженным в свои мысли.       Первый город, к которому они направляются, — Измит, где к их маленьком отряду присоединятся еще двое посланников визиря, живущих вдали от столицы. По его словам, они прекрасно разбираются в драгоценных камнях и потому окажут Эйвери помощь, если та все же потребуется.       Погода портится немедленно после того, как они покидают стены Истанбула. Холодный, пронизывающий ветер, дующий с моря, забирается под одежду, леденит кровь, и пальцы на руках быстро замерзают, уставая держать поводья даже в перчатках.       — Вы не жалеете, что покинули уютный особняк в старом городе? — Эйвери подкидывает поленья в костер, который они разводят возле старой, несколько покосившейся лачуги. — Вы вся дрожите, дорогая, садитесь поближе к огню, я накрою вас пледом.       Сибилла устраивается на низенькой скамеечке, которую Эйвери находит для нее в обветшалом домике. Ей в самом деле приходится нелегко: она не привыкла так много часов проводить в седле в непогоду, и усталость валит ее с ног как только они устраиваются на отдых или ночлег. Одежда турчанок смущает ее, шаровары, хоть и удобнее пышных юбок, плохо защищают от холода.       — Я уверена, что стоило бы вам скрыться из виду, как визирь пригласил бы меня к себе во дворец: из его глаз так и сочилась похоть. Даже если я и погибну в пустыне, я не подвергнусь омерзительному унижению.       Эйвери хмурится, его загорелое лицо приобретает красноватый оттенок в свете костра.       — Не сомневайтесь: ваши предположения верны, я достаточно давно знаю визиря. Этот человек не остановится ни перед чем, не задумается о морали, он падок до удовольствий и считает всех женщин, попавших к нему в сады, своей собственностью. Но помните, что и никому из наших сопровождающих также доверять нельзя.       — Почему?       — Мы — чужаки, дорогая, а чужаков не любят посвящать в свои тайны. Если нам удастся вернуть султану украденные драгоценности, то нас немедленно попытаются отравить — или избавиться любым удобным способом, и вот тогда останется полагаться только на магию.       Сибилла натягивает шерстяной, расшитый восточными узорами плед плотнее, поглядывая на группу сопровождающих, сидящую поодаль возле похожей лачужки.       — Опытные, хладнокровные убийцы и шпионы, — произносит Эйвери, проследив за ее взглядом. — Они приставлены к нам не только для охраны, но и для слежки. Связываться с восточными народами крайне опасно, здесь нужно действовать аккуратно, опережая их на один шаг, постоянно слушать и слышать, изучать их мировоззрение и обычаи. И все-таки, сейчас, здесь, под этим несносным ветром гораздо приятнее находиться, чем в накуренных борделях Лондона или пропахших ароматами женских духов гостиных благочестивых домов, вы так не думаете?       Сибилла несколько минут размышляет над его словами, вспоминая уютный голубой будуар Вероники и свою зеленую спальню с мольбертом, выходящую в сад.       — Пожалуй, вы правы, Томас, — признается она негромко, взглянув на мужа искоса. — Однако я думаю, что провести всю жизнь в скитаниях, участвуя в приключениях, невозможно. Человек — если он не родился среди кочевников, все же тяготеет к оседлому образу жизни, и самое приятное в путешествии — знать, что вернешься домой.       Эйвери устало ворошит поленья:       — Неужели вы ждете, что мы вернемся в Неаполь? Я думал, вы просто утешаете девочку, чтобы та перестала плакать.       — Вы все равно не поверите мне, если я искренне отвечу "да". Между прочим, Фирузе ведь привязалась и к вам, она пела вам свои песенки, пока вы болели.       На его губах появляется слабая улыбка.       — Честно говоря, я и сам привязался к обезьянке. Но вы ведь хотите вернуться на виллу не потому, что вам особенно приятно мое общество?       — Мне приятно ваше общество, вы занятный собеседник, — отвечает Сибилла, поколебавшись. — И я не питаю к вам ненависти, она прошла, иначе я бы не стала ухаживать за вами ни на корабле, ни в Истанбуле. Но не воображайте лишнего, Томас, и не забывайте, что обещали мне отомстить за брата после того, как я помогу вам вернуть драгоценности султана.       Эйвери задумчиво смотрит на горящие поленья.       — Я бы сам теперь страстно хотел вас ненавидеть, Сибилла, ненавидеть так сильно, чтобы пустить вас по рукам нашей компании, наблюдая за действом из тайной комнатки. Они бы не отказались попробовать англичанку на вкус, предложи я им такое угощение. Но вместо ненависти я испытываю другое отвратительное чувство: я хочу вас защитить. Я никогда не защищал женщин, я был к ним крайне безжалостен: если моя собственная мать стонала в объятиях любовника на моих глазах, предавая меня и семью, то разве я могу довериться незнакомкам? О, нет, я должен был мстить всем женщинам за мою мать: ведь она не сама стала такой, она лишь повторила путь всех шлюх, она узнала от них, что такой путь возможен... — он вдруг поворачивается и больно сжимает подбородок Сибиллы, заставляя ее смотреть ему в глаза. — И тут возникли вы, чертова девственница с упрямым характером, я хотел всячески доказать вам, что вы — такая же как все они, а оказалось, что я никогда не встречал женщину, а не шлюху. Я грезил о гордых римлянках, отрицая их существование, довольствовался продажными христианками, которые после оргий замаливали грешки у ног священников. И вот, пожалуйста, — моя римлянка здесь, со мной, и я ее отрицаю, — вернее, тщетно пытаюсь отрицать.       — У вас полно предрассудков, как у старой тетушки в кружевном чепце, — замечает Сибилла, высвобождаясь, хотя пальцы Эйвери уже не сжимают, а ласкают ее лицо. — Вы, кажется, из тех людей, которые признают существование китов только после того, как увидели их выброшенными на берег.       Поужинав подогретой в котелке бараниной с овощами, они забираются в постель внутри лачуги. Сибилла, кутаясь в тонкое походное одеяло, чтобы спрятаться от холода, в конце концов придвигается к мужу, и тот, обняв ее, привлекает еще ближе к себе, щекоча дыханием шею.       — Так вам теплее, дорогая, — бормочет он на выдохе, и Сибилла начинает проваливаться в тяжелый сон. — Я хочу лишь вас согреть, ничего большего.       Но она и сама ничуть не желает выбираться из его теплых и уютных объятий. Они засыпают, утомленные дорогой, и тела их соприкасаются друг с другом в жажде простого человеческого тепла.       До Измита маленькая компания добирается без приключений за трое суток, и на окраине городка их встречают два обещанных визирем посланника. Один из них, крепко сложенный, смугловатый мужчина лет тридцати пяти, привлекает внимание Сибиллы своими проницательными карими глазами с густыми ресницами, отдаленно напоминая ей этим взглядом Кастора Блэка. Так смотрят те, кто умеет искать и находить. Его волосы спрятаны под изумрудный тюрбан, короткие, но пышные усы придают выражению красивого своей гармоничностью лица некоторую загадочность.       — Рад видеть вас в добром здравии, господин Шахин, — Эйвери неожиданно энергично пожимает руку бородача. — Давненько мы с вами не стряхивали пыль с античных черепков и амфор, а? Знакомьтесь, моя жена, Сибилла, невероятно храбрая женщина, оберегаю ее всеми силами от зноя, холода и восточных взглядов. Она чудесно рисует, преданно помогает переносить мои находки на бумагу.       — Зовите меня Юсуф, госпожа, — Шахин склоняет голову в почтении, обернувшись к Сибилле, и прикладывает ладонь к области сердца. — Вы прекрасны, как бывают прекрасны только английские розы, они лишь кажутся обманчиво хрупкими, но не ломаются на ветру.       Эйвери поблескивает глазами. Их с Шахином явно связывает давняя история, и он сам не знает наверняка, одобряет ли на самом деле появление знакомого, или оно подсознательно неприятно ему.       — Я никогда бы не подумал, что вы решитесь стать семейным человеком. Вы казались мне созданным для кочевой жизни археолога, — посмеивается Юсуф, поглаживая усы. — Как видите, я все еще не женат, будучи таким же неистовым искателем древностей, а ведь я старше вас, и я — мусульманин. Признаться, я даже собирался отказаться от участия в экспедиции, чтобы наконец подыскать себе невесту, но, услышав ваше имя, тотчас согласился ехать. Однако вы безумец, Томас, что взяли с собой жену. Ей угрожает бо́льшая опасность, чем нам, мужчинам, и вы поступили неосторожно.       Эйвери перехватывает взгляд Шахина, устремленный на Сибиллу, и резко становится серьезным.       — Моя жена делает то, что я ей велю, и полагаю, вам не стоит оспаривать мои решения, друг мой. Тогда мы останемся в хороших отношениях.       Шахин молча склоняет голову набок, ничего не отвечая.       ...Сибилла вскоре находит Юсуфа весьма интересным спутником: он знает многое об истории и своей страны, и того края, куда лежит их путь, указывает ей на птиц и растения, попадающиеся на их пути, рассказывает многочисленные турецкие легенды и сказки. Она замечает и его искрящийся взгляд, часто обращенный к ней, и иногда из любопытства расспрашивает о его жизни, таким образом узнав, что он с раннего детства любил древнюю поэзию и литературу, мечтал о далеких странствиях и открытиях, ночами читал свитки арабских поэтов.       — Вы не слышали историю Лейлы и Меджнуна, госпожа? — спрашивает он однажды днем, подсев к Сибилле во время недолгого привала на каменистой пустынной местности.       — Нет.       — Крайне бестолковая история о том, что мужчина не смог взять женщину, которая ему нравится, из-за отказа ее отца, да и умер на ее могиле, — Эйвери пожимает плечами, не дав Шахину даже начать рассказ. — Выберите другую легенду, друг мой, в вашем народном творчестве множество достойных героев.       Сибилла касается локтя Юсуфа, заметив обиду в его карих глазах. От легкого прикосновения он слабо вздрагивает.       — Не обращайте внимания, Юсуф, мой муж — яростный сторонник свободных плотских отношений, царивших между римлянками и римлянами и бог знает кем еще. Я же охотно послушаю все ваши чудесные истории.       Эйвери поднимается и отряхивает шаровары.       — Оставлю вас двоих наедине с вашими сентиментальными героями, узнаю о нашем дальнейшем пути.       Юсуф терпеливо, не меняясь в лице, дожидается, пока Эйвери отходит на достаточное расстояние, и со вспыхнувшим жаром произносит:       — С вашим мужем я знаком слишком хорошо, чтобы верить в ваше счастье, госпожа. Такая женщина как вы никогда бы не вручила ему свою судьбу добровольно. Господин Эйвери великолепный археолог, невероятно талантливый человек, но я не понаслышке знаю, на что он способен, если речь идет о женщине из реальности, а не из его римских фантазий. Миссис Эйвери, я предан вам сердцем с первой минуты нашего знакомства, более того, я встречался с вашим братом несколько раз — оттого вы так и привлекли меня. Сейчас не время для подробностей, но я обязательно подгадаю момент, когда мы с вами обо всем поговорим. Помните: мой кинжал — ваш кинжал, я...       Он умолкает и пылко целует ее руку, склонившись к ладони, лежащей на ее колене. Тот внутренний огонь, что и раньше угадывался в нем, теперь излился наружу язычком пламени и нечаянно обжег и ее саму.       Сибилла пытается унять вдруг охватившее ее волнение. Если этот человек действительно знал Фрэнка, он может помочь осуществить ее замысел.       И она немедленно отвечает ему мягкой улыбкой.

Мадам Лестрейндж

      Изабелла приходит в себя от жажды, ощущая, что язык намертво прилип к небу. Остров, ночью казавшийся холодным, теперь напоминает натопленный зимний камин — даже несмотря на то, что она лежит в тени дерева.       — Слава богам, на этом чертовом острове есть пресная вода, — ворчливо произносит шотландец, протягивая ей флягу. — Поднимайтесь, в вашем возрасте вредно долго лежать на песке без движения.       — Боитесь, что я прирасту костьми к земле, и вы останетесь в одиночестве? — Изабелла жадно выпивает половину фляги и вытирает губы тыльной стороной ладони. — Не надейтесь, я гадюка живучая, чтобы расправиться со мной, одного кораблекрушения и палящего солнца маловато. У вас есть идеи, где мы находимся?       Маклауд потирает подбородок, обводя взглядом сине-бирюзовый горизонт.       — Недалеко от Нассау, по моим личным предположениям, цвету неба, воды и наличию морской живности.       Изабелла взбивает волосы пальцами, чувствуя, что мизинец отзывается болью.       — Другие выжившие есть?       — Парочка бестолковых пассажиров и три матроса, капитана я застрелил — ему обломком раздавило ноги и грудь, он все равно не жилец в таких условиях. Быстрая смерть приятнее длительной агонии — он и сам меня попросил.       — Словом, вы не колеблетесь в принятии сложных решений, — Изабелла усмехается уголком губ. — Пристрелили человека как раненую лошадь — для такого необходимо мужество, а не безжалостность. А что матросы? Совершенно гнилой сорт людишек, я бы предпочла держаться от них подальше.       — Ушли вглубь острова — на мой взгляд, опрометчивое решение, посмотрим, вернутся ли, — Маклауд растягивается на песке и прикрывает ладонью глаза от солнца. — Но лукавить не стану, мадам, положение у нас неприятное. Корабли ходят здесь редко, а человек, как известно науке, выдерживает без воды около пяти дней и около тридцати без еды, от отчаяния вполне способен стать каннибалом... Замрите, не двигайтесь.       Изабелла позволяет ему прикоснуться к ее плечу, чтобы смахнуть с него увядший листочек.       — Женщина — всегда богиня и никогда не шлюха, мадам Лестрейндж, — произносит Маклауд будто читая ее мысли. — Как бы женщина ни вела себя по отношению ко мне, я не перестану тайно обожать ее.       Изабелла смотрит на накатывающие на песчаный берег небольшие волны. Пожалуй, никто раньше не говорил ей такие слова — даже те, кто был ее любовником. Уильям слишком быстро из пылкого влюбленного юноши стал интриганом и предпочитал стремиться к блестящей карьере, старый Пембрук использовал ее как рычаг влияния на короля — Изабелла раскусила его довольно быстро, но уж слишком хорошо было с ним в постели. И, наконец, Георг видел в ней соправителя, постоянную поддержку, делился предстоящими делами, даже когда увлеченно трахал ее — она возбуждалась от таких моментов — не переставал вслух размышлять, что ответит завтра утром на заседании Парламента. Но женщиной, с женским сердцем, с душой, с чувствами ее никогда не считали, не видели — а теперь, после этих брошенных Маклаудом невзначай слов, ей страстно хочется, чтобы с ней занялись любовью как с богиней, с обожанием и с нежностью...       Изабелла негромко усмехается, обхватывая колени руками.       Боже! Вот же сумасшедший вздор, ей просто печет голову солнцем, даже в тени. Ведь она сама никогда не отдастся мужчине как женщина, только как мадам Лестрейндж, которая ничего не делает без определенных целей: в противном случае становишься уязвимой, а уязвимость ведет если не к смерти, так к проигрышу. А она все еще должна сохранять железную смертельную хватку — ради дочери.       — И что же вы предлагаете, Маклауд? — Изабелла оборачивается к нему, разглядывая мощную грудь, где сквозь прорехи в рубахе проглядывают черновато-седые заросли волос. По спине у нее пробегает холодок: хочется вдохнуть их запах, наверняка такой специфически мужской и мускусный, кружащий голову. — Развести огонь нам нечем, так полагаю. Да и кто заметит нас здесь?       Маклауд безмятежно зевает. Возможно, к своему возрасту он уже больше ничего не желает, и смерть выглядит для него не старой сукой с черном плаще, но сияющим ангелом.       — Вы читали "Робинзона Крузо"? — интересуется он лукаво, зажмурив один глаз. — Занятная книжка.       Изабелла приподнимает брови.       — Вы предлагаете нам построить хижину, посадить картофель и завести рабов из оставшихся в живых людей? Послушайте, мне нужно как можно скорее попасть к дочери в Филадельфию, чтобы всадить ее мужу кинжал в печень или селезенку, и несколько раз провернуть, а потом для верности всыпать яд в его глотку.       — Такая красивая женщина собирается так грязно убивать, — Маклауд неодобрительно качает головой. — Что он сделал вашей дочери, что заслужил такую жестокость?       — Изнасиловал ее и после избил.       Маклауд произносит сквозь зубы:       — Мерзавец.       — Мой муж часто насиловал меня после того, как это однажды сделал его брат, считая, что я сама пригласила насильника в постель, но их я убить не могла — при всем страстном желании, а вот червяка Мракса я раздавлю без всяких сожалений. Я не позволю своей дочери страдать.       Маклауд приподнимается и касается пальцами ее щеки, осторожно поглаживает ее, ощущая бархатистость.       — Рядом со мной вам не нужно быть сильной, мадам, будьте собой, вернитесь к своему первозданному виду.       — Я не помню, что это такое. — Изабелла отталкивается от песка и подходит к бирюзовому краю океана, ласковым котенком плещущегося у ног. — Что, если мы — на одном из нескольких островов? Вы говорите, что, возможно, мы недалеко от Нассау — я знаю местного губернатора. Упавших деревьев здесь достаточно, мы сложим плот, обвяжем листьями...       — Листья не выдержат, если только совершить вылазку в джунгли за лианами, они более устойчивы к соленой воде, — Маклауд оценивающе смотрит на качающийся недалеко от берега остов корабля с рваными парусами. — Но самый лучший вариант у нас перед глазами, и полагаю, нам хватит сил доплыть и вернуться. Там найдутся и инструменты, а без них строительство затянется надолго. Подождем до завтрашнего утра, когда волна окончательно спадет до полного штиля.       Матросы возвращаются из джунглей на рассвете: увидев женщину, которая теперь оказалась в равном с ними положении, они пытаются воспользоваться моментом, цокая языками и делая неприличные движения. Изабелла, вытащив шпагу, безмолвно обрушивает ее на того, кто стоит ближе к ней, протыкая ему шею острием, остальным не дает убежать мрачный Маклауд, а потом он же и тщательно обыскивает их.       — Боюсь, они избавились от тех несчастных, — он потрясает золотыми часами перед лицом Изабеллы и прячет их в карман. — Что же, мы остались совершенно одни, мадам. Вы и я, на этом опасном острове, где не растет никакой еды.       Они оттаскивают трупы подальше к деревьям, надеясь, что таким образом приносят жертву невидимому божеству острова, и дремлют до наступления дня.       — Так вы считаете себя мастером фехтования? — с усмешкой спрашивает Маклауд, глядя, как она отмывает шпагу от крови. — Женщина не создана для сражений, если только она не святая Жанна д'Арк, бедная девочка, не знавшая земной любви. Женщина, обагряя руки кровью, ожесточается, а ожесточение ни к чему хорошему не приводит.       — По-моему, вы просто ревнуете, как всякий мужчина, что женщина держит шпагу лучше вас, — Изабелла коротко смеется. — Хотите проверить, кто из нас искуснее?       Маклауд отрицательно качает головой.       — Не сегодня, мадам, сегодня я не танцую.       Во время отдыха Изабелла позволяет себе дерзко устроить голову на груди Маклауда, слушая, как бьется его сердце. Еще два или три дня в такой жаре, и от них обоих будет пахнуть хуже, чем от взмокшего от приказов лакея.       Дождавшись отлива, они оба снимают одежду — Изабелла не поводит даже бровью, когда Маклауд сбрасывает перед ней на песок рубашку, кюлоты и белье — и отправляются вплавь до лежащего на боку корабля.       Вопреки ожиданиям Маклауда, цитировавшего роман о несчастном Крузо почти дословно, удача улыбается им обоим гораздо меньше, чем чертовому книжному герою. Съестные припасы почти полностью затоплены, кроме вяленого мяса, большой головки сыра и нескольких мешков риса — но все же их хватит на несколько сытых дней.       Изабелла спускается в свою каюту и надевает одну из рубашек с бесполезными ажурными манжетами, хранящихся в сундуке. Вещи ей нужны, чтобы хотя бы не чувствовать себя грязной, но удастся ли вытащить их на берег?       — Мы, как и Крузо, построим маленький плот, — произносит Маклауд, появившийся в дверях. Он тоже надел рубаху, доходящую почти до колен. — Соберите только самое необходимое, мадам, возможно, драгоценности — на них мы сможем что-нибудь купить, если нужда того потребует.       — Обнаженным вы нравитесь мне больше, — лукаво отвечает Изабелла, потянувшись к гребню. — Могу я взять кувшин для умывания?       Маклауд смотрит на нее тяжелым взглядом, и в какое-то мгновение ей кажется, что он сейчас шагнет к ней, стремительно и уверенно, но мгновение проходит, а они по-прежнему неподвижно стоят друг напротив друга.       — Сколько женщин у вас было? — тихо спрашивает Изабелла, угадывая нутром обуревающие его сомнения.       — Одна. Я женился довольно молодым, мне только исполнилось восемнадцать, моей жене — семнадцать, и я слишком безумно уважал и любил ее, чтобы взглянуть на другую. Она подарила мне троих прекрасных детей, и когда я ее потерял, долго не мог оправиться.       Он, видимо, ждет появления усмешки на ее губах, но Изабелла, поджав губы, поворачивается к сундуку.       — Тогда я для вас Медуза Горгона, Маклауд, если помните ее подлинную историю.       Как и Робинзон Крузо, они вдвоем сооружают небольшой плот, чтобы перевезти вещи на берег: Изабелла обнаруживает, что ее руки достаточно сильны и приспособлены к работе, и она почти не устает, когда они вновь погружаются в воду.       — Видели, что я раздобыл у капитана? — Маклауд подмигивает ей уже поздно вечером, когда они сидят у разведенного с трудом огня. — Подзорную трубу, благослови ее господь. Утром попробуем найти землю на горизонте, если она расположена в пределах досягаемости, мы рискнем до нее добраться, однако, никто не знает, что нас там ждет. Рассказы о каннибализме — не шутки, мадам, да и каннибалов можно понять: с едой у них огромные сложности, а мораль отсутствует, не существуя как явление: видите ли, христианские миссионеры начинают слишком издалека, чтобы рассказать о господе нашем Иисусе Христе до того, как их поджарят.       Изабелла мягко смеется. Этот человек странным образом поднимает ей настроение без всяких усилий, простыми словами.       — Вы рассуждаете на слишком тонкие материи для фермера, мечтающего среди овощей.       — Овощи, мадам, обладают особенной философией: в зной или в дождь они требуют ухода, и ты становишься их рабом... Кусочек сыра? Подождите, я подкопчу его на огне: вы такого и не пробовали своими белыми рученьками. Вкусно и просто, никакого изыска.       Следующие три дня проходят за строительством плота: сначала они берут слишком толстые деревья и быстро устают таскать их на пляж, затем пробуют взяться за бревна полегче, но сталкиваются с тем, что некоторые из них прогнили.       — Буду рубить, значит, — произносит Маклауд, вытащив топор, который они удачно забрали в каюте мастерового. — А вы, мадам, готовьте обед: вернемся к разделению труда по христианским законам.       Изабелла широко усмехается.       — После моего обеда вам придется лечиться, а больниц поблизости нет. Но если вы настаиваете, я попробую что-нибудь приготовить, но ничего не обещаю.       Отсутствие палочки волнует ее сильнее, чем неумение варить рис, но в колониях обязан найтись хотя бы один изготовитель волшебных палочек: без нее с Корвином не справиться. И где этот мерзавец сейчас, пока она теряет проклятые дни на острове? Она уже сбилась со счета, но прошла, кажется, уже целая неделя. Дьявол!       Маклауд теперь вызывает в ней не только желание, но и непривычный, давно забытый человеческий интерес узнавать другого как отдельную вселенную с ее планетами привычек и туманностями характера. Маклауд достаточно сдержан, хотя и не против приоткрыть душу, но держится на расстоянии, то ли чувствуя искушение, то ли не одобряя ее прошлую жизнь фаворитки. Но он охотно рассказывает и о суровой Шотландии, и о своих обширных полях в Пенсильвании на границе с Вирджинией, делится планами об их будущем расширении и совершенствовании. Изабелла сперва слушает только из-за того, что других развлечений на острове нет, но быстро увлекается идеей плантаций и даже мысленно прикидывает, во сколько обойдется покупка земли и рабов.       В последнюю ночь на острове перед отплытием к ним медленно приближается шторм: огромная, темная, сверкающая туча занимает собой весь горизонт, поднявшиеся волны со злобной силой обрушиваются на берег, шквалистый ветер буквально валит с ног.       — Дела наши плохи! — перекрикивая бурю, восклицает Маклауд. — Здесь, на песке, нас смоет в океан, я предлагаю оттащить плот на безопасное расстояние и как можно быстрее идти вглубь острова, где деревья стоят так плотно, что не упадут нам на голову...       Но унести тяжелый плот оказывается не так легко, как им сначала кажется. Выбившись из сил, тяжело дыша, они наконец оттаскивают его на нужное расстояние от берега и уходят внутрь пальмового леса, где к своему удивлению натыкаются на хижину. Крыша ее немного протекает с одной стороны, дверь закрывается криво, но внутри сухо и тепло, на полу лежат две циновки и холщовый мешок.       — То, что осталось от прошлых жителей.       — Предположу, что живыми они отсюда не выбрались, — Изабелла потирает озябшие ладони. Волосы ее раздражающе пахнут солью, а не ее любимым розовым маслом. — Я не суеверна, с самим дьяволом сражусь, но от этой хижины у меня настоящий озноб.       Маклауд раскладывает одеяло, взятое с корабля, поверх промятых циновок. Молнии, поминутно ударяющие вокруг, озаряют его благородное лицо, и в глазах Изабелла вдруг отчетливо видит то выражение, которое уже и не ждала увидеть.       — Я обладаю женщиной только если я обладаю ее сердцем, — чуть с хрипотцой произносит Маклауд.       Изабелла, скрывая волнение, хладнокровно отвечает, чувствуя себя юной влюбленной девочкой, будто и не было всех этих страшных лет:       — Оно ваше вопреки всякому здравому смыслу. Но если вы предадите меня, я без колебаний вырежу уже ваше сердце, Грегори, и поджарю его на углях.       — Непременно, — посмеиваясь, Маклауд помогает ей снять рубашку. — Вы меня околдовали, Изабелла, ведьма вы, не иначе, искусная и опытная...       Они предаются любви под шум бури, заглушающий громкие грудные стоны Изабеллы. Грегори дает ей больше, чем обыкновенную страсть, которая давно угасла между ней и Георгом: он обожает ее каждое мгновение близости, прикасаясь к ней с трепетом юноши, вместе с тем обладая ее телом как зрелый мужчина, знающий, как доставить женщине наслаждение.       Несколько минут после сладостных содроганий, и Изабелла отворачивается от Грегори, чтобы скрыть постыдные рыдания: они прорываются сквозь все ее естество очищающим потоком, своебразным катарсисом, смывая прошлое и смягчая боль. Нет, он не превратит мадам Лестрейндж в ту чистую душой девушку, какой она была в свои семнадцать, не простит ей убийства, только примирит с новой реальностью и откроет дальнейший путь.       — Будет, будет, — Грегори целует ее мокрые соленые щеки. Проклятая соль! Никогда в жизни она больше не притронется к ней. — Тебе не нужно бояться или стыдиться ни себя, ни прошлого, ни того, что ты все еще ждешь любви, я и сам долгое время отрицал в себе мужчину — но отрицание столкнуло меня с тобой на корабле, и посмотри на нас: бессовестно наслаждаемся грехом посреди разъяренного океана.       Изабелла смеется сквозь слезы, прижимаясь к нему разгоряченным телом. Желание избавиться от Корвина только растет в ней, он теперь стоит между Элизабет и всем тем счастьем, что они могут вместе обрести, и ярость полыхает в ней негасимым огнем.

Филипп

      Особняк на Гриммо заполнен многочисленными гостями и напоминает теперь один гудящий улей. Тетя Джинни, бледная и невыспавшаяся, расхаживает по дому, проверяя, что никто не голоден и у всех есть место для сна. Она приютила три семьи убитых мракоборцев, бабушку и дедушку Филиппа, четверых сотрудников Министерства — и двоих гоблинов, едва не схваченных людьми Спенсера — тех, кто работал непосредственно с Кингсли.       — Похороны пройдут, когда мы все сможем выйти отсюда невредимыми, — заявляет тетя Джинни, укачивая Джошуа. — Спенсер только и ждет, чтобы мы высунули свои носы, он надеется на наше милосердие. Но он ошибается в нас.       — Спенсеру плевать на нас, — Молли скептически складывает руки на груди. — Ему необходимо избавиться от нас только для того, чтобы подорвать моральный настрой Филиппа. Уничтожь всех друзей человека — и он падет духом.       Тетя Джинни сердито пожимает плечами.       — И что ты предлагаешь?       — Помнить, что у тебя трое детей и четвертый подкидыш...       — Он не подкидыш, он мой сын, — тетя Джинни так сверкает глазами, что лицо Молли вытягивается. — Мама, я перестала тебя узнавать уже много лет назад. Что случилось с женщиной, которая была готова рискнуть всей семьей ради одного мальчика?       Молли кривит губы.       — Та женщина потеряла сына, безвозвратно. И едва не потеряла тебя, Джинни, то мгновение сражения с Беллатрисой снится мне в кошмарах. Ты была на волосок от гибели, неужели ты думаешь, что я позволю истории повториться?       Тетя Джинни дергает плечом.       — Я думаю о том, как забрать Тедди у Спенсера.       Филипп негромко произносит:       — Я бы не пустил мальчика на Гриммо.       Тетя Джинни разворачивается к нему так резко, что едва не натыкается на край стола.       — Мерлин, ему всего лишь пятнадцать...       Филипп категорично взмахивает рукой.       — В смерти Кингсли виновен исключительно Тедди, пусть даже косвенно — никто другой не смог бы подслушать информацию о предстоящей операции, планировавшейся здесь, вы и сами прекрасно это понимаете. Пустить его на Гриммо сейчас — значит подвергать риску жизни десятка людей. Мальчику пятнадцать, но не пять. И он знает, что делает: он мстит мне всеми доступными ему способами.       — Филипп, но Тедди — семья.       Он стискивает зубы. Да, ему безусловно жаль мальчика, но если тот продолжит идти по пути зла, то утонет во тьме безвозвратно. Первой жертвой стала бедняжка Мэгги, ослепшая навсегда, второй — Кингсли и трое оставшихся мракоборцев, третьей — Лео. Следующей может стать даже сама тетя Джинни — накаченный идеологией темной магии мальчик не остановится ни перед чем.       — Камеры доказали, что настоящий лорд Кэмпбелл в момент драки с Лео находился в своем загородном доме, — жестко, сквозь зубы произносит Филипп, намеренно не отвечая на пристальный взгляд Молли. — Тедди принял его облик, и принял его, исполняя чужое намерение. Метаморф, служащий злу, может совершить ужасные и непоправимые поступки.       Тетя Джинни воззряется на него с неподдельным ужасом. Джошуа, убаюканный на ее руках, сладко посапывает во сне, ничего не подозревая о том хаосе, что творится вокруг него.       — Тедди... Тедди замешан в смерти Кингсли? Мерлин святой, ведь это полностью моя вина... Я должна была заметить разлад между вами, предупредить эту ситуацию, осознать глубину его ненависти, а я была постоянно занята и слепа.       Молли кладет ладонь на ее плечо.       — Нет, милая, здесь совершенно нет твоей вины. Вспомни нашего Перси — разве я была виновна в том, что на какое-то время он отвернулся от нас?       Тетя Джинни раздраженно высвобождает плечо и, положив Джошуа в кроватку, несколько долгих секунд отчаянно трет виски.       Филипп уже сожалеет, что раскрыл ей правду. Но и скрывать ее было бы несправедливо по отношению к тете.       После убийства Кингсли Министерство магии полностью прекратило работу: здание опечатано, оставшиеся сотрудники распущены по домам, но никаких иных оповещений волшебники не получают. В Лондоне лишь стоит пронзительная тишина, возвышающаяся над суетой, и обещает страшную бурю.       — Ничего, мы вернем Тедди на сторону добра, — уверенно произносит тетя Джинни, но в глазах у нее блестят крупные слезы. — Я не собираюсь сдаваться.       ...Дважды в неделю Филипп навещает миссис Малфой: состояние ее улучшается очень медленно, но надежда на выздоровление все еще остается. Показатели крови не радуют ни его, ни лечащего врача, ни Бейла, но все трое готовы бороться за жизнь: иногда переломные моменты случаются внезапно.       Джемма исполняет все его указания исправно, но совершенно безэмоционально и механически, что сильно огорчает Филиппа.       Она встречает его в гостиной с совершенно незнакомым ему выражением лица, будто перед ним одновременно и Джемма, и другая, неизвестная женщина, и боль в глубине ее голубых глаз настораживает его.       — Что случилось? — он понижает голос, изучая бледность ее кожи, ее осязаемую дрожь рук. — Ты заболела?       Джемма быстро качает головой и вымученно улыбается.       — Нет, со мной все хорошо. Проходи, пожалуйста, миссис Малфой ждет тебя с самого утра, у нее хорошее настроение.       Филипп бросает взгляд в окно, заметив какое-то движение на подъездной дорожке: автомобиль Дорсета, выпустив клубок выхлопа в сырой январский воздух, останавливается возле кованых ворот.       — Он тебя преследует? — интересуется Филипп, глядя, как барон прислоняется к дверце, закурив. — Зачем он здесь?       Джемма выпрямляется, ломая руки, становится еще бледнее, будто сейчас упадет в обморок, и шепотом отвечает:       — Он мой любовник. Он нужен мне как любовник, чтобы разорвать нашу связь. Теперь между нами все окончательно порвано, пути назад нет. Ты доволен?       Филипп отшатывается от нее, словно она дала ему пощечину. Становится гадко, отвратительно, тошнотворно, но вместе с тем он все равно чувствует свою вину в этом омерзительном поступке, который не смеет осуждать. Справившись с собой, чтобы не наговорить лишнего, он только тихо произносит:       — Джемма, я прошу тебя: береги себя, я не стою того, чтобы ты так поступала, так страшно унижалась. Дорсет женится через три месяца, ты для него...       Джемма резко вспыхивает.       — Не смей читать мне лекцию о том, что я такое, я знаю и без тебя. Теперь я настолько отвратительна нам обоим, что начинаю находить прелесть в этих отношениях без всякого смысла и продолжения. Все вокруг твердят мне: женщина нового времени имеет право делить постель с кем ей вздумается — я желаю пользоваться этим правом. Барон все еще свободный человек: в вашем распутном веке помолвка значит немного.       Филипп молча проходит мимо нее в спальню миссис Малфой. Та сидит в кресле в длинном шелковом халате и читает вчерашний выпуск "Пророка".       — Вы очень свежо выглядите, — замечает он радостно, взглянув на слабый румянец на ее щеках. — Вы пробовали прогуляться?       — Да, милый, в сопровождении Джеммы: мы ходили смотреть, как идет реставрация часовни, — Астория слабо улыбается, откладывая газету. — Я хотела, чтобы рабочие сохранили дух старины, не полировали все уж слишком тщательно, пусть кое-где останутся трещинки, главное, чтобы здание не разрушалось и не протекало. На следующей неделе думаю помолиться там у восстановленного алтаря, вместе со Скорпиусом. Я бы очень хотела, чтобы сын пришел к Богу... Ты чем-то расстроен, милый?       — Нет.       Миссис Малфой поджимает губы, укоряя его за нежелание говорить правду.       — Я ведь понимаю, что дело в Джемме. Ухажер ее появляется здесь уже вторую неделю, и я так понимаю, между ними есть некая любовная связь, очень опрометчивая, на мой взгляд. Дорсеты всегда отличались переменчивым настроением и увлечениями, хотя с точки зрения общества люди они добропорядочные, занимаются благотворительностью, покупают предметы искусства, поощряют выставки неизвестных талантов. Но видишь ли, это все внешнее, а что там внутри? Порой тирана не отличишь от праведника, пока не распахнешь его шкаф.       Филипп задерживает взгляд на свадебной фотографии Астории и Драко, сделанной в июле двухтысячного года, потом спрашивает:       — Мистер Малфой не появлялся?       — Заходил несколько раз, — ровным голосом отвечает Астория, приложив кончики пальцев друг к другу. — Они о чем-то разговаривали с Джеммой, но ко мне в комнату Драко не заглядывал. Я даже не знаю, как он живет и чем занят — вероятно, продолжает работать в Парламенте. Но это и неважно, самое главное, что мне гораздо лучше, правда?       Спускаясь по главной лестнице, Филипп видит, как Дорсет галантно распахивает дверцу автомобиля перед Джеммой, одетой в серое пальто, из-под которого виднеется красная юбка платья, и ускоряет шаг.       Ее поведение, сперва поразившее его своей беспринципностью, теперь, когда потрясение уже прошло, становится понятнее: Джемме хочется сделать что угодно, лишь бы перестать его любить.       — Ты надолго уезжаешь? — Филипп наклоняется к приоткрытому окну низкого роллс-ройса. Аромат мужского одеколона в салоне приторно терпкий. — Миссис Малфой должна получить укол до десяти вечера. Или тебя заменяет сиделка?       — К десяти я вернусь, — бесцветным голосом отвечает Джемма, машинально открыв и закрыв розовый клатч. — Не беспокойся.       Филипп выпрямляется, встречаясь взглядом с бароном. Тот стоит перед ним с легковатой усмешкой на губах, в коричневом кашемировом пальто с голубым шарфом и лакированных остроносых ботинках.       — На вашем лице проступает неодобрение, друг мой, — произносит барон осторожно. — Но вы сами подали на развод, следовательно, я считаю миссис Принц почти свободной женщиной — вам она вряд ли интересна, а я нахожу ее крайне любопытной личностью.       Филипп чувствует, что начинает раздражаться от того снисходительного тона, который звучит в голосе Дорсета.       — Развод не означает, что мне наплевать на состояние моей жены. У нее слабая нервная система, она легко поддается эмоциональному влиянию, она уязвима, а вы пользуетесь этой уязвимостью в своих пошлых, безнравственных интересах. Я был о вас лучшего мнения, я видел в вас благородного человека.       Дорсет медленно приподнимает брови и вытаскивает сигарету, но потом передумывает и убирает ее обратно в портсигар.       — Дорогой мистер Принц, вы зря пытаетесь меня оскорбить. У каждого человека — своя стезя, вы спасатель, я благодетель без претензий на всеобщее уважение. Ваша жена — невероятная женщина, умна и образованна, очень чувственна, вы ведь понимаете, о чем я говорю? Кроме того, зачем нам ссориться, в самом деле: мужчины, обладающие таким телом, всегда найдут, о чем поговорить, не так ли?       Филипп потом не может отчетливо вспомнить, почему ярость взяла над ним верх, но изогнутые губы Дорсета будто превращаются в красное полотно гнева, и ладонь сама складывается в кулак.       — Прекрати, господь милосердный, ты же его убьешь, — Джемма выскакивает из автомобиля и повисает на руке Филиппа после того, как они с бароном обмениваются несколькими вспыльчивыми и весьма болезненными ударами. — Прекрати, слышишь?       Тяжело дыша, Филипп стирает кровь с губ тыльной стороной ладони и трансгрессирует в Элторп, в библиотеку Флоренс в южном крыле дома. Вскрикнув от неожиданности и бесцеремонности его появления, она роняет книгу на ковер и стремительно поднимается ему навстречу.       — Боже мой, и с кем вы подрались, мой Ланселот? Непохоже на вас, вы же и мухи не обидите, — она придирчиво осматривает его внешний вид.       — С вашим Дорсетом.       Флоренс изящно прижимает ладонь к груди. Ее распущенные волосы украшены золотой заколкой в виде пчелы — подарком от Альбуса.       — С ума вы сошли? Из-за вашей жены? Сядьте немедленно, я ему позвоню.       Она хватает со столика телефон и уходит в кабинет деловой поступью. За плохо прикрытой дверью слышно, как она возмущенно отчитывает барона не стесняясь в выражениях.       Филипп откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, пытаясь осознать, что подтолкнуло его к драке. Впервые в жизни он ощутил такой приступ ярости... Да, это магия колыхнулась в нем, а он поддался, не стал сопротивляться ее движению — и вот что вышло, а вышло совершенно отвратительно! Недостойно, недопустимо для врача и для мужчины, какой бы вызывающей ни казалась провокация.       — Вы себя мысленно уже распяли, я вижу, — хмыкает Флоренс, возвращаясь в библиотеку. Ее золотисто-бежевое платье ниже колена гармонирует с обстановкой комнаты. — Я пристыдила Дорсета, будь он неладен, он кается в своем свинском поведении и просит у вас прощения. Чем ближе свадьба, тем невыносимее он становится, будто вся его натура восстает против этого навязанного брака, а ведь еще полгода назад они с Бетти ворковали как голубки на моем вечере. Ее саму недавно сфотографировали на вечере в объятиях виконта Ротшильда.       Филипп берет из ее рук аптечку и прикладывает к разбитой губе ватный тампон, пропитанный йодом. Скула болезненно ноет, и голова понемногу начинает раскалываться. Нет, рукопашные сражения никогда не были его сильной стороной, они ужасно грубы, не то что поединок на шпагах...       — Я тоже сделала кое-что ужасное, — сообщает Флоренс заговорщицким тоном, садясь напротив него в кресло. — Виски не хотите, Ланселот? Как знаете... Позавчера я подложила маячок в сумку матери, и знаете, что на удивление показывает программа? Что мать прямо сейчас находится в вашем Министерстве магии.       Филипп от волнения даже забывает о своей нелепой драке с Дорсетом и резко предлагает:       — Отправляемся туда сейчас же, только наденьте что-нибудь теплое. Нас никто не заметит, а любую магическую защиту я смогу обойти.       Флоренс переодевается в черные брюки и зеленый свитер с золотыми звездочками на рукавах.       — Я готова составить вам компанию, Ланселот, сегодня я буду вашей бесстрашной девой-шпионом, причем за собственной матерью.       В холле Министерства темно и зябко, фонтан Магического содружества приглушенно и жалобно журчит. Флоренс, вытащив телефон, осматривается, потом молча указывает вверх.       Они медленно поднимаются по пыльной лестнице и направляются вперед по темному коридору навстречу небольшому залу для совещаний, обставленному в серо-красных тонах с плотными кровавыми шторами.       — Тот мужчина в правом ряду, — шепчет Флоренс взволнованно, — я видела его у вас в больнице, он выходил после ночного дежурства.       Проследив за ее взглядом, Филипп безошибочно узнает в мужчине нового гематолога мистера Андерсена.       Беата стоит на небольшом возвышении: перед ней на красных стульях с черными изогнутыми спинками располагаются вампиры и оборотни, среди них есть и несколько сотрудников Министерства.       — Мои дети придут к власти уже очень скоро, — Беата торжественно поднимает руку, призывая всех замолчать. — И я обещаю вам, что в Британии наконец-то воцарится долгожданное равенство и благополучие. Кто из нас, волшебников, не мечтал жить свободно, без оглядки на Статут? Колдовать, зная, что за нами не придет отдел магического правопорядка? Кто из вас, вампиров и оборотней, не мечтал о равных правах с нами? И мои дети приведут вас к этому, мои дети совершат бескровную реформацию, шаг за шагом, однако у нас есть небольшое препятствие в виде человека, обладающего противоборствующей магией, весьма сильной. Есть избранные, а есть обещанные, и они способны уничтожить друг друга, а это навредит нашей цели.       Андерсен громко произносит:       — Конфедерация магов готова взять на особое попечение и под свою ответственность того человека, о котором вы упоминаете. Мы вышли на его след около двух месяцев назад, я лично работаю с ним в одной больнице. Отрицая и порицая ваш отказ от Статута, мы все же предпочитаем руководствоваться здравым смыслом: Британия имеет право на самоизоляцию, а мы в свою очередь займемся опасным для нее субъектом.       — Только в том случае, если этот человек окажет нам сопротивление, потому что мы искренне надеемся на его помощь в нашем благом деле.       Андерсен склоняет голову в согласии, но заметно, что он выражает общую позицию конфедерации, считающую отказ от Статута политическим преступлением.       — Ваша мать уверена, что Фабиан вернется в реальность из замка между мирами, — Филипп устало потирает переносицу, когда они с Флоренс вновь оказываются в библиотеке Элторпа. — Но каким образом ей удастся осуществить его возвращение? Уверен: в ее плане вы играете не последнюю роль, будьте предельно осторожны. Что если вам отправиться в Годрикову впадину до того, как ваша мать найдет способ освободить его, и побыть там некоторое время?       Флоренс наливает на дно бокала виски и выпивает его одним глотком.       — Мы просто отсрочим тот момент, когда я столкнусь с братом.       — Зато вы станете сильнее магически, вы будете уже контролировать свои силы.       — Для этого потребуется много времени, дорогой мой Ланселот, — возражает она резонно. — Возможно, полгода или целый год — признайте, что прятаться столько времени невозможно.       Филиппу остается только согласиться с ее доводом. Значит, Беата действительно решила не бороться со своим сыном, а подготовиться к его появлению, отдать ему власть. Ее, конечно, можно понять: она так долго страдала, что счастье — любое счастье — ее ребенка стало для нее единственной целью. Но все же счастье это станет опираться на идею о вседозволенности, на то, что мораль может быть попрана ради желания видеть своих детей на вершине. Но пока Фабиан остается в замке, ее замыслу не дано осуществиться. Хуже всего то, что у волшебников теперь нет той центральной фигуры, которая сплотила бы их вокруг себя. Со смертью Кингсли все распались на маленькие сообщества, между которыми нет связи, а разрозненность всегда удобна для врага. Но у кого в волшебном мире хватит авторитета и душевных сил, чтобы заменить собой погибшего министра?       — О, я едва не забыла, — Флоренс подходит к этажерке и берет с нее флакончик из голубого стекла с длинной белой пробкой. — Мисс Блэк, как вы сказали, из всех миниатюр выбрала аромат от Шанель, тот, что со свежими нотами: я заказала для нее подарок. Вы ведь все равно до такого не додумаетесь. Внутри пробочки встроен распылитель: чтобы использовать его, нужно легонько сжать двумя пальчиками самый кончик, но можно и просто прикладывать ее к шее или ямочкам за ушами. Вкус у нее превосходный, я вам скажу.       Филипп тяжело выдыхает, наблюдая за ее плавными движениями, и в очередной раз удивляется, как быстро женщины умеют переключаться от плохих новостей к маленьким ежедневным радостям.       ...Идея провести приятный январский вечер в Годриковой впадине приходит, разумеется, в дерзкую голову Флоренс: ни Альбус, ни Филипп не находят веских аргументов против, а потому быстро проигрывают едва развернувшуюся дискуссию.       По принесенным меркам Флоренс заказывает для Вероники голубое платье в пол, отдаленно напоминающее по стилю ее бордовое, сшитое для вечеринки в "Трехногой лисице", а также передает украшение для волос в виде широкого серебряного ободка с маленьким белым цветком.       — И не забудьте передать фотографию прически, — наставляет Флоренс с серьезным выражением лица. — Мы устроим настоящую вечеринку в стиле "бель эпок" — и неважно, что прекрасная эпоха закончилась двумя годами ранее. Война изрубила прекрасное на куски, ничего не поделаешь.       Вероника, явно взволнованная предстоящим вечером, встречает Филиппа в библиотеке. Она совсем иная в наряде двадцатого столетия: ранее спрятанные под пышной юбкой и корсетом линии ее тела лишь угадывались, теперь же они мягко очерчены бархатной тканью платья.       — Вы само очарование, любимая, — Филипп целует ее, не в силах сдержать свой порыв вспыхнувшей нежности. Что бы ни происходило там, извне, она всегда здесь, для него, ласковая и понимающая.       Вероника счастливо блестит ореховыми глазами.       — Я не понимаю, как можно ходить с такой узкой юбкой, это решительно невозможно, я упаду.       — Я вас поддержу. Вы у меня умница, быстро привыкнете, — уверяет ее Филипп не переставая любоваться ее обликом. — Готовы к перемещению? Крепко держитесь за меня, как обычно.       Дом Альбуса мало подходит для проведения светских вечеров в стиле прекрасной эпохи, но Флоренс старается привести его в подобающий вид: убирает мебель в сторону, освобождая пространство для танцев, ставит в вазы алые и белые розы, меняет простенькие ситцевые шторы в мелкий цветочек на более праздничные портьеры. Мандрагоры и мимбулус мимблетония на окне негодующе потрясают листочками.       — Вы загораживаете им свет, — мягко протестует Альбус, — разумеется, они недовольны...       — Боже мой, за окном — тьма тьмущая, — возражает Флоренс, тряхнув головой. Волосы ее уложены в сложную прическу волнами и украшены с одной стороны большим золотым цветком с расходящимися нитями. — Если им нужен свет, пускай поворачиваются к лампе... О, а вот и наши дорогие и долгожданные гости!       Две женщины, еще недавно бывшие в некотором роде соперницами, теперь с любопытством разглядывают друг друга. Флоренс, в темно-розовом платье с золотистым узором на подоле и рукавах, с длинной ниткой жемчуга, выглядит абсолютно прелестно в приглушенном свете гостиной, и сейчас в ее фигуре нет ничего вызывающего и дерзкого, только дружелюбность.       — Я вас такой и представляла, — произносит Флоренс негромко, подойдя к Веронике. — И ужасно рада нашему знакомству. Прошу прощения, что когда-то упорно пыталась украсть сердце вашего Ланселота: я вижу, что у меня не было ни малейшего шанса. Вы — воплощение всего, в чем он нуждается.       — Благодарю вас, — на щеках Вероники проступает румянец. — Ваш подарок, мисс Спенсер, был очень приятен, и я тоже принесла для вас одну интересную вещицу. Хотите взглянуть?       Флоренс нетерпеливо кивает, и обе женщины усаживаются на диванчик у огня. Вероника достает из атласной сумочки овальную шкатулочку, выполненную явно на заказ: на крышечке ее блестит мелкой россыпью камней вензель "Ф", по всем сторонам вьется узор из разных цветов на голубом фоне.       — Господи, ведь это настоящее искусство, подлинное сокровище. Как вы узнали, что я питаю слабость к подобным вещам?       Вероника бесхитростно отвечает:       — Угадала.       — Вы прелесть, — Флоренс не сдерживается и горячо сжимает ее ладонь. — Вы же простили мне мое поведение тогда, правда? Я была в отчаянии, совершенно одна, мне нужно было ухватиться за соломинку, а соломинкой казался ваш Филипп, я говорила про вас жутко некрасивые вещи, считала дурочкой с раскрытым ртом — мне так было удобнее возвысить себя над вами, но боже, как мне стыдно сейчас все это вспоминать, я дурная, но я хочу все это оставить в прошлом. Простите меня, и будем друзьями.       Вероника ободряюще улыбается ей.       — Мне не за что вас прощать. Я была ничуть не лучше, я страшно, просто безумно ревновала, я считала вас подобием хищной гарпии с острыми когтями...       Филипп удивленно приподнимает брови, помогая Альбусу разливать пунш:       — Вы?       — Классический Ланселот: ничего не понимает в женщинах, — веско замечает Флоренс, и они с Вероникой негромко смеются. — Но вы-то были правы относительно меня, милая. Что же, теперь, когда исповеди прозвучали, мы можем наконец вздохнуть и повеселиться. Персиваль, вы поставите пластинку?       Филипп кратко объясняет восхищенной Веронике, как работает патефон, и они рассаживаются за столом под музыку Дебюсси.       — И под эту прекрасную меланхоличную мелодию мы будем сейчас есть кексы Персиваля, — каким-то странным голосом произносит Флоренс, когда отварная телятина с брусничным соусом и картофелем исчезает со стола.       — Вы сами испекли кексы? — с удивлением спрашивает Вероника, уважительно взглянув на Альбуса. — В самом деле, чудеса. Я никогда не слышала, чтобы мужчины готовили сладкое, только если мясо на охоте. А что вы в них добавили?       Альбус лукаво поблескивает васильковыми глазами.       — Мед с липы возле южной аллеи, вишни в роме от миссис Китс и несколько капель огневиски.       — И мы поедаем их в расшитых золотом платьях, будто приехали на прием герцогини Гамильтон, — Флоренс отодвигает чашечку чая подальше от края стола и принимается смеяться, но смех вдруг резко обрывается, превращаясь в глухое рыдание. — Господи, мне так страшно, так страшно, что я боюсь спать... Моя мать задумала вовлечь меня в порабощение мира, в какую-то паутину зла, а я почти беспомощна: как я смогу противостоять магии брата?       Альбус опускается возле нее и заглядывает в глаза, не смущаясь присутствия друзей.       — Любой, так скажем, материальной магии противостоит другая: магия любви, добра и света, надежды и веры. Она невидима, но она существует наравне с той материей, которую мы используем с помощью волшебных палочек. Многие отрицают ее, считая попросту выдуманной романтиками вроде меня, но перед вами сидит мисс Блэк, чья любовь спасла нашего друга сквозь два столетия.       Флоренс касается его волос, всхлипнув, потом берет салфетку и промакивает дорожки слез.       — Пойдемте, мисс Блэк, попудрим носики, — произносит она дрожащим голосом, и обе женщины неспешно исчезают за дверью бывшей спальни Арианы, изящно придерживая узкие юбки платьев пальчиками.       Альбус обеспокоенно засовывает руки в карманы жилетки и прохаживается по гостиной размашистым шагом, потом, подумав, переставляет три горшочка с мимблетонией под теплый свет настольной лампы. Растение сразу же перестает подрагивать листочками и затихает.       — Мисс Мракс ничуть не преувеличивает свой страх, опасаясь проиграть брату, — произносит Альбус задумчиво, остановившись возле Филиппа. — И я бы сказал, что ее проигрыш почти стопроцентно вероятен — при условии, что она не станет с ним бороться, а поддастся его чарам под внешним влиянием... Ее магия сильна, но контроль невероятно слаб, а палочка готова склонить на темную сторону при первой же возможности. Не думай, Филипп, что я так жажду остаться сторонним наблюдателем и придерживаться этой позиции наблюдателя, только в конце решив для себя, достойна ли мисс Мракс моего сердца — я не настолько рационально холоден и уж явно не жесток. Но я не имею возможности вмешаться в ее отношения с братом, моя магия ограничивает возможности перемещения во времени, а злоупотреблять маховиком опасно: я не должен изменять события своей жизни.       Филипп понимающе кладет ладонь на его плечо.       — Я знаю, что ты чувствуешь, Альбус, и я даю слово, что сделаю ради безопасности Флоренс все, что смогу.       Переместившись вместе с Вероникой обратно в библиотеку Блэков, он чувствует, как ее тонкие гибкие руки обвивают его за шею в жарком полумраке, и губы трепетно касаются губ.       — И чем я заслужил такую нежность? — едва дыша спрашивает Филипп. — Неужели вам так понравился вечер? Танцы, правда, удались не совсем, у Альбуса небольшая гостиная, да и музыка для вас совсем незнакомая...       — Флоренс — чудесная. Ей хочется показать себя хуже, чем она есть, но это от любовных ран, и это пройдет, в ней очень много невысказанной любви, доброты, ласки, все спрятано под ежовой шубкой, но порой она ее сбрасывает, и в эти моменты проглядывает ее настоящая натура. И знаете, эту нежность вы заслужили тем, что, находясь рядом с такой женщиной, вы поняли, что полюбили, что любите меня, о, как я глупо, глупо ревновала!...       И она вновь приникает к нему всем телом и целует так самозабвенно, что Филиппу приходится неохотно, но осторожно отстраниться, чтобы не забыть обо всем на свете от этих чувственных прикосновений.       ...Одним из январских дней ближе к концу месяца Филипп навещает Киллиана в особняке Принцев по просьбе отца: тому непременно нужно знать, что у молодых все идет хорошо, да и сам Киллиан просил с ним встречи.       — Как ваша медицина?       Филипп крепко пожимает приветливо протянутую ладонь и скромно отвечает:       — Все идет своим чередом, благодарю. Как вы поживаете, как чувствует себя ваша жена?       Киллиан отвечает не сразу, задумавшись над вопросом. Со дня их последней встречи он стал значительно спокойнее, из глаз исчезло выражение тоски, цвет лица стал гораздо здоровее, так что он почти походит на прежнего себя.       — Слава богу, все постепенно образовывается, — Киллиан бросает взгляд на приоткрытую в будуар жены дверь. — Мы с Урсулой стараемся найти общий язык, общие темы для разговоров, наедине со мной она совсем иная, уверяю вас. Я вздохнул с облегчением, поняв, что ее общество мне совсем не в тягость, она ненавязчива, много читает и вышивает в тишине, а я стараюсь ее развлечь чем могу — мы даже попробовали поиграть в плюй-камни. Матушка сердится, что Урсула обставляет дом по-своему и заводит свои порядки, но я прочно занял позицию жены: она теперь хозяйка дома, ей и решать. В конце концов, ведь этого матушка и добивалась.       — Я искренне за вас рад, — произносит Филипп доброжелательно. — И думаю, вы идете в правильном направлении: иногда чувство возникает позже, но оно может стать не менее сильным, если обе стороны заинтересованы во внимании друг к другу.       Киллиан негромко кашляет.       — Я бы хотел поговорить с вами о несколько деликатной теме, — он краснеет как мальчишка и проверяет, плотно ли закрыта дверь. — О том, что происходит между мной и супругой в спальне... Вы, наверное, знаете, что я никогда раньше не был с женщиной, и когда... словом, я хочу убедиться, что приношу ей столько же удовольствия, сколько она приносит мне. Но женщины устроены иначе.       Филипп скрывает улыбку, понимая, насколько сложно Киллиану поднимать такой личный, интимный вопрос, но одобряя его желание узнать о такого рода взаимоотношениях.       — Вы бесспорно правы: женщины имеют другое строение тела, и с медицинской точки зрения для зачатия ребенка достижение наслаждения не имеет необходимости, вот почему женщина может забеременеть и от насильника. Если вам важно, чтобы ваша супруга не была обделена приятным чувством, попробуйте начать с ласк, подготовить ее к процессу, и вы сами почувствуете разницу.       Пылающие щеки Киллиана напоминают утреннюю зарю.       — Я и сам об этом думал. Но она все время говорит, что ей и так хорошо — я не верю! Я слишком... тороплюсь, мне хорошо, я забываюсь, выходит нелепица. И знаете что, — шепотом добавляет он, — вы не могли бы ее осмотреть? Подозреваю, что она уже в положении: ей нездоровится пятое утро подряд. Я и не предполагал, что такие вещи происходят настолько быстро.       Филипп проходит в будуар Урсулы: она полулежит на постели в домашнем бежевом платье, держа чашечку кофе. На коленях у нее раскрыта толстая книга.       Урсула явно стесняется его прикосновений, но переносит их стоически, ничем не выдавая своего смущения. Задав уточняющие, абсолютно классические, как в учебнике, вопросы про чувствительность груди, тошноту и слабость, Филипп деликатно замечает:       — Я практически уверен, что вы носите ребенка, поздравляю вас, миссис Принц. В первый триместр беременности часто бывают недомогания, тянущее ощущение — не страшно, но следите, чтобы не было кровотечения, даже слабого. В крайнем случае обратитесь к мисс Блэк: она знает, как вызывать меня немедленно. Прописываю вам хороший, долгий сон, никаких лишних нагрузок или переживаний. Старайтесь отдыхать, гулять, есть фрукты и овощи, красное мясо, если любите. Я скажу вашему мужу, чтобы он не сильно тревожил вас некоторое время, пока закрепляется плод, но ориентируйтесь на свое самочувствие: приятные эмоции лишними не бывают.       Киллиан выслушивает его предельно внимательно и садится в кресло, закрыв побледневшее лицо ладонью.       — Значит, я верно догадывался. Боже мой! Вот так сразу, неожиданно, и — ребенок. У нас будет ребенок! Честное слово, я жутко растерян и вообще не понимаю, как мне реагировать.       Филипп кивком головы указывает в сторону спальни.       — Идите, обнимите жену и скажите что-нибудь доброе: ей самой страшно не меньше вашего, так что поддержка сейчас крайне важна. Позаботьтесь, чтобы она не волновалась, и поменьше посещайте приемы: там душно, много разных запахов, много танцев: все это хорошо, но в умеренном количестве... Идите, идите, хорошего дня, Киллиан.       Вместо того чтобы переместиться к отцу в Аппер-Фледжи, Филипп возвращается в будущее, в свой дом на Примроуз-хилл, тихий и сонный в полуденный зимний час. Серое лондонское небо сыпет монотонным усыпляющим дождем, и Филипп, долгое время наблюдая за прохожими и автомобилями, закрывает плотную штору в гостиной и садится к огню.       Беременность Урсулы отчего-то взволновала его; ему вспомнилась нежная страстность Вероники в полутьме библиотеки и ее волнующая близость, горячее дыхание. Как бы и он сам хотел услышать, услышать именно от нее: "Я ношу под сердцем нашего ребенка", — и возрадоваться этой вести, и поблагодарить небеса за свое счастье. Разумеется, он старше, и он уже готов стать отцом, а она еще совсем юная, ей еще захочется посмотреть мир вдвоем с ним, и он понимает, что торопиться некуда, но волна желания обрести семью в том виде, в котором она ему всегда представлялась, захватывает его целиком.       — Ну наконец-то вы вернулись в разумное время и без женщин, — Тиа прерывает его меланхолично- романтические мысли, войдя в комнату. — Обедать будете?       — Буду, — соглашается Филипп с тяжелым вздохом и уходит вслед за Тиа вниз.