23. Восход солнца

Мадам Лестрейндж

      Буря полностью стихает только спустя сутки. Изабелла остается в хижине, Грегори же совершает отчаянную вылазку, чтобы убедиться в том, что их плот уцелел.       — Нам дьявольски повезло, — сообщает он, вернувшись через два долгих часа. — Деревья вокруг хижины стоят так густо, что поддерживают друг друга стволами, но стоит пройти несколько десятков футов, как последствия урагана серьезно преграждают путь. Я едва не переломал ноги, чтобы добраться до береговой линии, слава богу, плот уцелел... Ты улыбаешься, что с тобой?       Изабелла встряхивает головой, и черные кудри разлетаются во все стороны во влажном воздухе.       — Впервые в жизни я вижу настоящего мужчину, — она торжествующе улыбается. — И этот мужчина удивительным образом принадлежит мне. Ты же выглядишь так, будто до сих пор поражен тому, что я умею вытворять в постели...       Грегори добродушно ухмыляется.       — Дорогая моя, постелью наше здешнее ложе сложно назвать, но тем больше мне интересно, что случится, когда мы доберемся до настоящих перин.       — Ты будешь прихрамывать еще сильнее, чем сегодня, — смеется Изабелла и, приблизившись к нему, обнимает за шею. Никто на этом острове не узнает, что даже гадюка порой может источать нежность вместо яда. — Я попробовала испечь рисовые лепешки, предлагаю проверить, насколько у них отвратительный вкус.       Они завтракают, сидя на покосившемся крыльце хижины, обжигаясь и дуя на горячий поджаренный рис с сыром, который Изабелла нарезала криво большим ножом.       — Божественно, — заключает Грегори, вытирая пальцы влажным от сырости носовым платком. — Во всяком случае, до обеда мы не будем слышать урчащие животы. Истина открылась мне еще в юности: ничто не мешает мыслительной деятельности человека так, как голод, особенно с утра. Немедленно портится настроение, а без настроения не случается свершений.       Изабелла молча соглашается, с аппетитом доедая свою порцию. Голод не был знаком ей никогда раньше, и ощущается он в самом деле неприятно. Можно понять этих бедняков, заглядывающих тебе в глаза на лондонских улицах. Если постоянно жить и чувствовать, что мыши скребутся в желудке, то уж лучше и не жить вовсе или попытаться устроиться любой ценой.       — Убираться отсюда надо бы поживее, — заключает Грегори, ставя на огонь котелок с водой. — По всем признакам начинается сезон дождей, и если мы не покинем остров в солнечном промежутке, то застрянем здесь навсегда, и даже дикие звери не обглодают наши кости, только разве что ящерицы да пауки.       На следующее утро, безоблачное и почти жаркое, они спускают плот на воду, придерживая его. Изабелла забирается первая, держа мешок с запасами еды, компасом и подзорной трубой; Грегори, оттолкнувшись от дна, присоединяется к ней и берет одно из весел, прибитых к берегу штормом.       — Если не доберемся до соседнего острова до ночи, наверняка погибнем, — не слишком жизнерадостно произносит он, направляя плот вперед. — Ветер нам благоприятствует, но океан изменчив и опасен, погода может поменяться мгновенно, прямо на наших глазах. Поглядывай в подзорную трубу время от времени, а я постараюсь направлять наш плот прямо по курсу. И ради пресвятой девы, не смотри на меня так своими притягательными черными глазами, мы пойдем ко дну, если начнем раскачиваться.       — Сейчас раскачивается лишь твое пиратское сокровище, — Изабелла плотоядно вцепляется взглядом в его жемчужную серьгу. — Как вчера ночью, когда она так ритмично касалась моего виска.       — Женщина, немедленно прекратите свои искусительные разговорчики, — шутливо произносит Грегори, изображая сурового капитана. — Вы мешаете команде сосредоточиться.       До острова, различимого из подзорной трубы, они добираются затемно и обнаруживают, что он совсем крошечный, не больше полумили в длину. Вытащив плот на берег, они ужинают частью припасов и ложатся спать поближе к огню, прижавшись друг к другу. То, что им удалось найти на корабле немного сухого пороха в каюте капитана и хорошенько просушить тот, что промок в их пистолетах, играет им на руку, помогая разжечь костер. Но вот использовать его для стрельбы — опасно.       — Элизабет унаследовала у меня почти весь свой характер, но, возможно, не осознает этого. Она деятельна, но как женщина несчастна — и до некоторого времени не понимала этого, терпя рядом с собой настоящего монстра, — Изабелла палочкой выкатывает из золы печеный картофель. Они говорят о своих детях, таких далеких от них в эти мгновения. — Сейчас, когда она занимает прочное общественное положение, никакой мужчина ей уже не нужен. Я бы предложила завести чуткого и страстного любовника, но местные нравы слишком нетерпимы к подобным вольностям.       — После насилия женщина отвергает любого мужчину. Во всяком случае, довольно продолжительное время, — Грегори настороженно посматривает на небо, быстро покрывающееся сероватыми облаками. Его седые волосы вьются еще сильнее от влажности воздуха. — Оставь девочку в покое, никаких поучений, только понимание и безусловная поддержка. А нам пора уходить отсюда, в шторм вода зальет весь остров, спрятаться будет негде. Плыть до следующего островка недолго, часа четыре, если я правильно рассчитал расстояние.       Но на том кусочке суши, на который так рассчитывали, они к своему разочарованию различают краснокожих дикарей, вооруженных луками и стрелами, и между опасной сушей и непредсказуемым океаном с обреченностью выбирают стихию.       — Поднимутся волны — нам конец, — произносит Грегори тихо, слушая шелест воды. — Нам и так достаточно долго везет, что плот выдерживает и нас двоих, и наши скудные припасы. Но стоит появиться сильному ветру, и мы обречены.       Изабелла осторожно вытягивает вперед затекшие ноги.       — Я уже не боюсь смерти, — говорит она искренне, с некоторой дрожью разглядывая темную воду, окружающую их черной плавучей бездной.       — Но признай, будет крайне нелепо умереть в тот момент, когда на твоем пути наконец встретился настоящий мужчина, — ехидничает Грегори, подкручивая усы. — Да и я, честно говоря, уже представил себе нас обоих возле моего огромного поля моркови... Вареная морковь крайне полезна для здоровья.       Вопреки их опасениям, ветер не поднимается ни ночью, ни утром, водная гладь превращается в ровный серебристо-голубой ковер, отражающий солнце. Вдали видны плавники резвящихся дельфинов.       — Штиль, — изрекает Грегори неодобрительно и достает из кармана компас. — Штиль для нас ничем не лучше шторма. Надо попробовать определиться с направлением. Твое зрение острее, посмотри: нет ли где-нибудь поблизости очертаний земли?       — Ничего, только вода.       Около двух суток они проводят на плоту без всякой надежды на спасение. Первое время их нещадно пытается испепелить солнце, так что кожа краснеет до боли и волдырей, потом наползают благословенные облака, принося прохладу. Воды остается одна фляга, и они берегут ее, делая не больше одного глотка раз в несколько часов, а припасов еды хватит лишь на сутки.       — Я потеряла чертову палочку, когда мы спустились с корабля, и если бы не эта роковая потеря, мы бы давно выбрались отсюда, — цедит Изабелла сквозь зубы. — Я несколько раз собиралась сказать тебе, что владею магией, но раньше не пришлось к месту.       Грегори изучает ее долгим взглядом. Его серо-голубые глаза наполняются любопытством, но не отвращением.       — Я подозревал, признаюсь. Есть в твоем теле что-то неуловимо магическое, опасное, искрящееся, что опаляет мое сердце. Я сразу угадал, что ты не простая женщина. Сестра моей бабки была ведьмой, и ее сын, нашу ветвь же магия не коснулась. А без палочки колдовство невозможно?       Изабелла с горечью отвечает:       — Палочка — проводник между волшебником и материей, без нее ничего сложного сотворить нельзя.       ...С рассветом, на третьи сутки штиля у них заканчивается вода. С потрескавшимися, сухими губами они оба жадно смотрят на прозрачную синеву, совершенно бесполезную для питья.       — Я только в одном раскаиваюсь, — шепчет она едва слышно, прислонившись виском к плечу Грегори. — В убийстве юной девушки при дворе, Джулианны Сеймур, которую представили его величеству, и он был совершенно очарован этими коралловыми губками и белизной кожи, пышной грудью, выступающей из-под корсажа, и совершенно невинными глазами. Она ничего не понимала в придворных интригах, ее вырастили и выбросили на кровавую арену в восемнадцать лет, и я не пощадила ее. Я была тогда особенно жестока и убила ее сама. До сих пор помню, как она, задыхаясь от яда, смотрела на меня непонимающим взглядом, будто вопрошая: "А меня, меня за что? Что я вам сделала"? С тех пор прошло двадцать лет, а я все помню ту сцену. И за нее, за невинно убиенную, я отправлюсь в ад.       Грегори гладит ее по волосам.       — Разве другие твои жертвы не были невинны?       — Были — но не душой. Знаешь, сколько красавиц каждый год пытается пробраться ближе к покоям короля? Десятки. Кого-то учат маменьки, кто-то действует своей головой. Отчасти поэтому я и оберегала Георга — их острые зубки ранят глубоко, оставляют незаживающие раны. Не такой уж он и толстокожий, каким порой кажется.       ...Спустя еще двое суток они почти перестают различать, где явь, а где сон. Нестерпимое солнце вновь прожигает их лучами, вода сводит с ума, такая близкая и одновременно далекая, от голода сводит живот, несколько раз они переворачиваются, но всякий раз у них каким-то образом все же получается взобраться обратно на плот. Они почти не разговаривают, только обессиленно лежат, касаясь друг друга.       — Я вижу лодку, — вдруг хрипло произносит Грегори. Подзорная труба давно покоится на глубоком дне. — Эй! Эй! Мы здесь!       Изабелла даже не открывает глаз, свернувшись на плоту в позе, в которой, говорят, младенцы лежат в утробе матери. Они несколько раз искренне верили этой иллюзии, а после она безжалостно исчезала.       — Я попаду в ад, — повторяет себе Изабелла вновь и вновь, как некую молитву. — Я попаду в ад, и я его заслужила.       Над головой отчаянно кричат и кружатся хищные чайки. Грегори что-то кричит, размахивая руками, но она уже не слышит его, погружаясь в душную дремоту.       ...Когда Изабелла приходит в себя, первое, что она замечает — это легкое колыхание муслиновых штор, слабо пропускающих солнечные лучи. Она лежит на широкой постели в просторной комнате, коричневые балки потолка некрасиво контрастируют с белизной оштукатуренных стен. На каминной полке стоят уродливые часы с ангелочками.       В приоткрывшейся двери появляется Грегори с подносом, слуга помогает ему расположиться возле кровати и оставляет их наедине.       — Я принес бульон, совсем немного, — произносит он, и Изабелла поспешно приподнимается, тут же обнаруживая, что одета в длинную ночную рубашку. — Местный врач строго запретил нам обоим есть больше, чем требуется, первые два или три дня, иначе кишки свернутся. То, что мы живы и добрались до обитаемого острова — чудо, настоящее чудо.       Изабелла не сводит взгляда с подноса с бульоном, но с привычной выдержкой интересуется:       — Где мы?       — В доме губернатора, в Нассау. Каким-то образом мы держали курс верно, и океан принес нас прямиком к столице. Простое везение — или божье провидение? Я лично склоняюсь ко второму, но настаивать не стану: вера у каждого — своя. Как только ты почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы встретиться с господином Левассером, нас немедленно примут.       Изабелла старается не торопиться, с наслаждением задерживая теплый, наваристый куриный бульон во рту, но он все равно заканчивается непростительно быстро.       — У нас нет ни кинжалов, ни пистолетов, мы оставили их в качестве даров океану, — замечает она сдержанно. Они вернулись в мир людей из мира стихий, и она не уверена, что их связь с Грегори останется прежней. Люди частенько меняются в опасных условиях, а потом возвращаются к своим привычкам. — Ты умеешь выбирать оружие?       Но он уверенно выдерживает ее испытующий взгляд.       — Полагаю, да.       — Но я все равно предпочту наведаться в лавку самостоятельно. Доверить выбор шпаги другому — невозможно.       Грегори добродушно смеется. За время их скитания он осунулся, загорел, и теперь выглядит как изможденный преследователями пират. Убрав поднос на столик, он ложится рядом с Изабеллой и закладывает руки за голову. Она невольно думает, что со стороны они выглядят как муж и жена, уставшие от повседневных забот и оттого отправившиеся на край света в поисках глупых приключений.       — Я искренне соскучился по тем вещам, что делают нашу жизнь приятной, — произносит Грегори улыбаясь. — Мы, шотландцы, привычны и к дождю и к суровым ветрам, но я и забыл, как приятно возвращение в теплую мягкую постель, особенно когда ты уже не слишком молод.       Изабелла ничего не отвечает, только касается его ладони. Впервые в жизни ей хочется остаться лежать в постели и ощущать всем телом блаженство, безмолвно радоваться, что выжил, а не проиграл смерти.       — И что губернатор из себя представляет? Отъявленный мерзавец, хитрец и льстец или вполне достойный человек?       — Достойный льстец. Когда услышал твое имя, явно пожалел, что мы остались в живых. Боится, что мы решим отправить в Лондон депешу с подробным рассказом о всех его промахах.       — Промахах? Боже мой, да их совершает любой на таком посту — кроме того, здешние дикари, и я имею в виду англичан, так и норовят устроить бунт, как те храбрецы на Ямайке. Хорошая девка выросла у одного из крупных плантаторов, волосы огонь, характер — язва! Жаль, не дождалась я, уехала, не увидела, как она этого несмышленыша Кавендиша вокруг пальца водит. Вот чудной человек! Хуже моего дорогого святоши Принца. С войны вернулся, а жизни настоящей перед собой не видит, все мечты — улучшить содержание армии, повысить жалование. Да они его спустят, сволочи, на первых девок в прифронтовом кабаке! Для кого он старается? Для пушечного мяса... окружи корову заботой, поставь в золотое стойло, чтобы потом привести на убой... Нет, не прощу, если девку упустит.       Грегори сжимает ее ладонь, потом игриво поглаживает пальцем самую середину, ямочку.       — Дело в том, что Нассау со дня на день окажется в осаде — насколько я понял из слов Левассера, испанцы решились отбить у нас остров, пока его величество Георг занят восполнением казны и армии после неудач на материке.       Изабелла зло сжимает кулак.       — Эти смуглые собаки не получат и пяди английской земли — во всяком случае, пока я на ней стою. Что у нас с гарнизоном?       — Плачевно.       — Пушки?       — Недостаточно.       — Чертового Левассера следует повесить. Чем он занят, если у него под носом рыщут испанцы?       — Подумывает отлить ядра из колоколов местной церкви пресвятой Девы. Священник привязал себя к двери, ведущей на лестницу колокольни, и уже третий день не ест, прихожане ропщут, как им и полагается, — Грегори широко зевает и устало накрывает их обоих одеялом. — Иди ко мне ближе и спи. Завтра мы вернемся в настоящее, но сегодня нам необходимо отдохнуть, Изабелла, отогнать подальше все печальные мысли. Мы заслужили отдых, ты и я.       Но она засыпает не сразу, прислушиваясь к его ровному дыханию. И снова в ее постели — мужчина, но в этот раз она выбрала его добровольно.       ...Служанка приносит ей черную шляпу, рубашку, голубые кюлоты и потрепанную портупею, дрожащими от страха губами шепча, что ничего лучше на острове не найдется, она клянется всем святым. Изабелла нетерпеливым взмахом руки отправляет испуганную девушку за сапожником, потому что босой выйти из особняка невозможно, и запыхавшаяся служанка прибегает обратно через некоторое время, бережно обнимая сапожки с невысоким голенищем.       Слухи, как всегда, разлетаются стремительно, и уже к концу дня весь Нассау гудит, что губернатор принимает у себя главную фаворитку короля, самую опасную женщину на свете — мадам Лестрейндж. Грегори шутит, что в самых благопристойных домах спешно закрывают ставни и окропляют дом святой водой.       Губернатор встречает ее в своем кабинете, склонившись так низко, что Изабелла кривится при виде сальности его волос на затылке.       — Не лебезите, вас это не спасет, — коротко произносит она, шлепнув его по плечу перчаткой. — Докладывайте, как вы собираетесь обороняться против испанцев, черт бы побрал этих собак.       — Мы ждем три торговых корабля, — бормочет Левассер, не поднимая на нее глаз и все еще склоняя голову. Кружевные манжеты на его рукавах колышутся от ветерка. — Любой английский торговый корабль оснащен пушками...       Изабелла смотрит на него гневно. Малодушие сердит ее больше, чем неприкрытая лесть.       — Что вы мямлите как ребенок? Возьмите себя в руки, губернатор. О каких кораблях идет речь? И с чего вы взяли, что торговцы сумеют выстоять против испанцев?       Губернатор наконец выпрямляется, и Изабелла разглядывает его щекастое лицо, красный бархатный камзол с перламутровыми пуговицами и гранатовый перстень на пальце. Разумеется! Красуется и бегает по девкам — в здешней дыре заняться особенно нечем.       — Одним из фрегатов командует капитан Розье, — осторожно произносит Левассер, вытирая платком приступивший на лбу пот. — Он весьма опытный человек, не раз сталкивался и с испанцами, и с пиратами. Я рассчитываю на то, что он придумает какой-нибудь хитрый маневр. Видите ли, мой ценный военный министр недавно умер от лихорадки, а я лишь хорошо разбираюсь в управлении островом, но не в морских сражениях.       Изабелла хмурится, сосредоточенно обдумывая его слова. Гилберт, конечно, не подведет, не струсит и немедленно ринется в бой, но не будет ли это стоить ему жизни, учитывая такой сильный численный перевес? Испанцы не явятся с одним кораблем, они придут за победой, они придут уничтожать и насиловать. Ей невольно вспоминается умиротворенное личико Мэри, сидящей с вязанием возле камина. Подумать только, что в где-то Англии сейчас идет снег.       — Я буду вашим военным министром, губернатор, — произносит она вслух и с сарказмом добавляет: — Несите все имеющиеся карты, да поживее. Вы удивитесь, узнав, что королевские шлюхи неплохо разбираются в стратегиях.

Флоренс

      Аукционный дом присылает ей документы с описанием нескольких любопытных предметов, которые будут выставлены на следующей неделе. Среди них Флоренс примечает очаровательную по высоте исполнения шкатулочку из слоновой кости, датируемую, видимо, по ошибке пятнадцатым веком.       — Эллен? Могу я услышать мистера Кэпвела? Спасибо, спасибо, жду, — Флоренс прижимает трубку к уху, потягиваясь за кофейной чашкой. Ей приносит странное удовольствие пользоваться старыми телефонами с нелепыми проводами и круглым циферблатом для набора номера. — Доброе утро, сэр! Боюсь, в описании экспоната номер семьсот пять значительная ошибка. У меня здесь указано, что шкатулка датируется пятнадцатым веком, но судя по фотографии, можно говорить, что она не старше четырнадцатого. Могу я приехать сейчас и взглянуть на нее лично? Вероятно, документ составлен по другому экспонату, иначе я не могу объяснить такой грубой ошибки... Хорошо, хорошо, через два часа я буду у вас.       Горничная появляется на пороге библиотеки и докладывает:       — К вам посетитель, мисс. Представился неким Фабианом Мраксом, впустить? Он внизу, в холле, Джон не позволил ему подняться в приемную: у нас нет его карточки, следовательно...       Флоренс мягко перебивает ее, поджав губы:       — Я тороплюсь, Джуди, будь добра приготовить серое пальто и голубую шляпку. И пожалуйста, позвони Саммерсу, пусть готовит машину, я спущусь через десять минут.       Ощущая непривычное для своей натуры волнение, Флоренс украдкой бросает взгляд в огромное овальное зеркало с резной барочной рамой. Золотистого цвета платье из тонкого кашемира подпоясано белым поясом, волосы забраны наверх и украшены жемчужным гребнем, вся фигура излучает уверенность, пусть и мнимую. С тех пор как она начала выходить в свет, волнение первых мгновений ушло и притупилось, уступило место опыту взаимодействия с любой публикой. Сдержанная улыбка и вежливость — даже в тех ситуациях, когда ей грубили в лицо.       Фабиан появляется с великолепным букетом розовых гортензий.       — Матушка сказала, что ты их страстно любишь, — он приближается к Флоренс и целует ее в щеку. Ей не удается скрыть пробежавшую по телу дрожь от этого уверенного и властного поцелуя. — Я надеюсь, они простоят не меньше недели, ведь у тебя здесь прохладно.       Флоренс с некоторым оцепенением берет букет и кладет его на стол. Что-то в глубине ее сердца тихонечко потрескивает.       — Я тороплюсь, Фабиан, — повторяет она, но для брата эти слова звучат впервые, и он снисходительно улыбается. — И как быстро ты перестал обращаться ко мне на "вы".       Он невозмутимо поводит плечом.       — Я не вижу никакого смысла в церемониях в нашем случае. Мы — одна семья, в наших жилах течет одинаковая кровь. Ценная кровь, уникальная в своей редкости.       Флоренс с иронией интересуется, без стеснения оглядев его с ног до головы:       — Ты всегда так одеваешься, будто только что сошел со страниц романов девятнадцатого века?       Фабиан усмехается и неприкрыто любуется своим отражением. Под его черным пиджаком угадывается хорошо сложенное мускулистое тело, темные волосы гладко зачесаны назад и изящно перехвачены черной лентой, туфли натерты до ослепительного блеска.       — Я убежден, что эстетизм важен не меньше, чем ум. В здоровом теле — здоровый дух, говорили древние греки, я же говорю: в красивом теле — благородный дух, — отвечает он лениво и поднимает на нее свои завораживающие глаза с поволокой: — Куда ты торопишься?       — В аукционный дом, в Сотбис, — Флоренс берет папку со столика. — Хочу уточнить информацию по экспонату.       — Я поеду с тобой.       Тон его голоса не вопрошает и не утверждает, он звучит ровно, будто не терпит возражений. Флоренс, поколебавшись, не противится его компании, решив, что их общение все равно неизбежно.       Фабиан галантно помогает ей надеть пальто и открывает дверцу автомобиля. Сам он перекидывает через руку серый плащ, показывая свое пренебрежение к холоду, и Флоренс некстати вспоминает, что брат давно перестал быть человеком. Значит, и человеческие чувства ему должны быть чужды.       — Что ты думаешь о моем проекте браков между магглами и магами? — Фабиан кладет ногу на ногу, устраиваясь рядом с ней на кожаном сидении. — Полагаю, наиболее изящное решение из всех возможных. Я не сторонник прямого насилия, при котором всех магглов загнали бы в газовые камеры или заставили бы рожать от волшебников насильно. Фабианство предполагает изменение общества путем реформ, и я намерен придерживаться этой линии, ведь я сам и основал ее.       Флоренс недоверчиво приподнимает брови.       — Ты создал фабианское общество?       — Разумеется. Неопытные бросаются разжигать революции, я же сделал правильные выводы, прожив несколько столетий. Я заключил, что глупо разжигать пламя, уносящее жертвы, правильнее усиливать жар пламени и поддерживать его, чтобы оно не угасло. Спроси себя, почему кровавые революции не заканчиваются ничем, кроме возвращения к прежним ценностям, пусть и в другой оболочке: потому что общество не готово к резким переменам. Оно выплескивает ярость на несовершенство системы, но не имеет необходимого опыта и стремлений, чтобы удержать все на желаемом уровне. Ярость, гнев, бешенство, одержимость — все это сильные чувства, из-за которых человек всегда оступается, если же он создаст гармоничный мир с помощью спокойствия, разума и терпения, то построит мир относительного равноправия. Союз магглов и магов станет первой ступенью. Магия важнее практически всех достижений маггловской науки кроме, пожалуй, электричества. Но не стоит забывать, что огромная часть ученых была волшебниками.       Флоренс смотрит на его точеный благородный профиль, думая о том странном и вместе с тем удивительном, незнакомом, щемящем чувстве, что охватывает ее в это мгновение. Впервые в жизни она сидит рядом с братом — настоящим единокровным братом.       — Я не пытаюсь заставить тебя принять мою точку зрения, — ласково произносит он, и от этого тона по ее спине бегут крупные мурашки, они затягивают в водоворот, манят ему отдаться. — Я лишь хочу, чтобы ты сама сделала выводы, сама решила, дьявол я или ангел. Ты имеешь право на свое мнение, сестра, как бы другие ни пытались убедить тебя в обратном.       Флоренс ровным голосом отвечает:       — Я верю Филиппу.       — И веру в Филиппа невероятно сложно поколебать, — произносит Фабиан серьезно, без тени снисхождения или насмешки. — Однако Филипп не видит всей глобальной картины целиком: не всем людям дано охватывать мир сразу, одним взглядом, верно угадывать его потребности. Да и не всякий стремится эти потребности понять. Филипп сосредоточен на врачевании, но этого недостаточно. Разве справедливо называть отрицательным мое желание улучшить жизнь каждого гражданина нашей страны путем неспешных изменений?       — Нет.       Слово вырывается у нее слишком быстро, но она уже не может взять его назад.       — Магия — ключ к благополучию, — тихо произносит Фабиан, видимо, удовлетворенный даже краткостью ее согласия. Машина плавно заворачивает на подъездную дорожку и останавливается у черного входа в аукционный дом. — Ты умница, Флоренс, я тобой очень горжусь. Жаль, я не сторонник приобретать вещи за большие деньги: богатство мне чуждо, оно лишь инструмент, но не образ жизни. Хорошего дня, сестра, и до скорой встречи.       Пока Флоренс поднимается по лестнице к кабинету мистера Кэпвела, поцелуй брата еще горит на ее щеке, отдавая сладковатым ароматом мужского одеколона, причем очень знакомого. Она останавливается и прикрывает глаза, перебирая в памяти запахи. Да, это определенно Джо Малон "Черный гранат", ошибиться невозможно, и он великолепно подходит ему своей дерзостью и искусительностью.       — Патриотично, — усмехается Флоренс одобрительно, преодолевая последние ступени. — Никаких тебе Гуччи или Аква ди Парма. Настоящий английский одеколон, безупречный вкус.       Мистер Кэпвел рассматривает в лупу античную камею и, увидев Флоренс, бодро машет ей рукой. По обеим сторонам блестящей лысины у него торчат пучки седых пушистых волос.       — Леди Спенсер, проходите, проходите. Чаю? Зябко на улице.       — Не откажусь.       — Эрл Грей?       — Очень по-английски.       Неспешно потягивая горячий, почти обжигающий чай, они несколько раз проверяют описание экспонатов для завтрашнего аукциона, приходят к выводу, что номера описаний попросту перепутаны, и просят ассистента скорее перепечатать документы.       Мистер Кэпвел улыбается, с удовлетворением глядя на Флоренс.       — Вы так и остались моей любимой ученицей, леди Спенсер. Старательная и прилежная, но со своей точкой зрения, которую вы не боялись высказать — подарок для любого преподавателя. Я счастлив видеть, что из юной девушки вы превратились в цветущую молодую женщину и не останавливаетесь в своей любви к искусству и жизни. Надеюсь, мы с вами долго не расстанемся, вы отлично презентуете лоты.       Флоренс выходит из аукционного дома с восхитительным ощущением теплоты внутри, разлившейся и от черного чая с ноткой бергамота, и от душевного разговора с мистером Кэпвелом. Ей хочется побродить по сырым туманным улицам без всякой цели, только вдыхать густой и влажный февральский воздух, еще не предвещающий весны.       Надев шляпку, запахнув поплотнее пальто и накинув на плечи голубой палантин, она сообщает водителю, чтобы тот забрал ее через два часа возле Темпл-черч. Там уютно, и недалеко есть чудесная кофейня, где можно посидеть, не опасаясь преследования репортеров.       Филипп звонит ей, когда она уже поворачивает на Флит-стрит, раскрасневшаяся от воздуха и активной ходьбы. Судя по тому, как он долго молчит, Флоренс сразу понимает, что случилось.       — Когда? — спрашивает она участливо, замедляя шаг.       Голос у Филиппа безжизненный.       — Вчера утром.       — Хотите, я приеду? Я в Лондоне, недалеко от Темпл-черч...       — Я сейчас буду. Знаете маленькую кофейню под аркой?       — Удивитесь, но именно туда я и направляюсь.       Филипп уже ждет ее за дальним столиком у окна, невидящим взглядом рассматривая меню. Посетителей почти нет, кроме пожилой пары китайских туристов, изучающих путеводитель, приятно пахнет свежезаваренным кофе.       Флоренс снимает пальто и садится напротив Филиппа, сделав нетерпеливый жест официантке. Она знает, что заказ придется делать ей одной, так что сразу выбирает большой чайник мятного чая и два больших шоколадных печенья.       — Я не очень хорошо знала миссис Малфой, — произносит Флоренс тихо, с сочувствием погладив Филиппа по плечу, и чувствует, как он дрожит. — Но она всегда говорила о вас с особой нежностью, она любила вас не меньше своего собственного сына. Вы привели ее к богу, и это, пожалуй, важнее того, что вы проиграли смерти.       Филипп с трудом размыкает губы.       — Вы так считаете? Я много лет пытался победить ее болезнь, но предательство ее мужа стало переломным моментом. Если бы оно не случилось, Астория имела бы вполне высокий шанс на выздоровление.       Флоренс пожимает плечами.       — Вы этого не знаете наверняка. Никто не знает. Но привести человека к богу — значит примирить его с самим собой, дать силы уйти мирно и спокойно, без тревоги, более того, подарить ему веру.       Филипп тяжело вздыхает, но все же позволяет налить себе чашечку чая. И снова английский характер, думает Флоренс отстраненно. Даже в самой трагической ситуации англичанин утешится чаем — и, предпочтительнее, с молоком.       — Мистер Малфой останется в Мэноре?       — Полагаю, он бы с радостью продал его или сжег дотла, но Малфои слишком высоко чтят семейные реликвии, — кривится Филипп, поднося чашку к губам. — Скорпиус не желает с ним разговаривать, мальчик ведь все понимает. Пока что он останется жить на Гриммо, а там посмотрим. На похоронах вчера вечером он сперва держался хорошо, но под конец Джинни пришлось увести его, он так рыдал, что не мог дышать.       Они пьют чай в тишине, прерываемой звуком работающей кофемашины или нетерпеливыми гудками автомобилей за окном. Пожилые китайские туристы никак не могут договориться, куда идти дальше, так что заказывают еще два капучино, сердито поглядывая друг на друга.       — Утром ко мне заходил брат, — вспоминает Флоренс, чтобы хоть немного отвлечь Филиппа от тяжелых мыслей. — Я не нахожу его идею соединить жизни волшебников и не-волшебников какой-то ужасной. Нас ведь ни к чему не принуждают, напротив, если Статут заставлял магов прятаться, то его отсутствие дает им свободу.       Взгляд Филиппа моментально меняется: от трагического он становится упрямым в своей непреклонности.       — А, вы уже начали попадать под влияние брата. Я все думал, как скоро это начнется.       — Послушайте, но я в самом деле не понимаю, в чем подвох, — Флоренс резко передергивает плечами. — Я всегда поддерживала идею, что человек имеет право на самоопределение и выбор, а Статут этого выбора нас лишил, принудительно и под страхом тюрьмы. Фабиан же предлагает вернуться к истокам.       — Фабиан никогда не скажет никому из нас, чего он добивается, — негромко возражает Филипп. — Я не отрицаю путь реформ, но его реформы будут направлены исключительно на создание всех благ для магов, и когда он достигнет точки, в которой маги получат власть в разных областях и разными способами, он обрушится на магглов.       — Откуда вы знаете? Он прямо говорил вам это?       — Ему незачем говорить.       Флоренс сдерживается, чтобы не возразить, что любое предположение, не основанное на аргументах — не больше, чем обычные домыслы. Но Филипп выглядит таким несчастным, что ей не хочется даже спорить с ним, не то что ссориться.       — Как раз на две чашечки хватит, — произносит она ласково, разливая остатки мятного чая.       ...Вероника, в чудесном платье из фиолетового атласа с розовыми рукавами из газа и кружевами на корсаже, взволнованно пожимает ее запястье. Волосы ее убраны в сложную прическу, украшены белыми розами и лентами.       — Боже мой, как они ходят в таких сложных нарядах, — шепчет она, отчаянно улыбаясь, и Флоренс сама не сдерживает улыбки, хотя от нее не ускользает бледность лица подруги и затаенная печаль в ее ореховых глазах. — Вам очень к лицу бордовый, он так прелестно перекликается с вашими волосами. И какой чудесный гребень!       Филипп переносит их всех в пустое помещение — то ли заброшенной мастерской, то ли церкви. Пахнет известкой, на полу лежат гипсовые части религиозных статуй.       Персиваль осматривается по сторонам. В его костюме, в отличие от остальных троих, изменилось не так уж и много, разве что крой пиджака и брюк, но шляпа придает ему непривычно серьезный вид.       — Идемте за мной, нас уже ждет экипаж, — произносит Филипп и подает Веронике руку. — Осторожно, дамы, смотрите под ноги.       Они выходят наружу и внезапно оказываются на шумном парижском бульваре, залитом тем особенным солнечным светом, какой бывает только в апреле. Открытые пролетки и закрытые экипажи с грохотом и цокотом проезжают мимо, обе стороны дороги заполнены спешащими людьми, звучит бойкая французская речь, цветочница предлагает купить розы, мальчишка в котелке продает утренние газеты, ныряя и выныривая из толпы.       — Ты говоришь по-французски? — Флоренс садится рядом с Персивалем в экипаж.       — Говорю, и вполне сносно. Мой лучший друг Николя Фламель — самый что ни на есть истинный француз, так что английский для него — совершенно темный и запретный лес.       Флоренс недоверчиво приподнимает брови. Никогда не знаешь, когда Персиваль шутит, а когда говорит серьезно.       — Фламель? Тот врач и алхимик, что жил в четырнадцатом веке, по слухам создал философский камень и приготовил с его помощью эликсир жизни? Но ты никогда не рассказывал мне о таком друге...       Персиваль весело хмыкает и интригующе блестит васильковыми глазами.       Экипаж останавливается на бульваре Капуцинок, у четырехэтажного здания, построенного из стекла и металла и по своему новаторскому духу перекликающегося с творчеством отверженных Салоном художников.       Филипп, видимо успевший купить билеты в тот же день, в который нанял экипаж, протягивает швейцару четыре небольших листочка с напечатанными на них изящными буквами. Внутри помещения душновато и многолюдно, дамы и господа разных возрастов, взглядов и доходов стремятся скорее взглянуть на искусство, бросившее вызов традиционным законам живописи.       — Мазня! — решительно восклицает один усатый джентльмен, широко расставив ноги. — Мазня, да и только!       — По-моему, ужасно оригинально, — возражает ему женщина, держа за руку ребенка. — Тебе не надоели ангелочки да Венеры? Здесь все подвижное, живое, с какой стороны ни подойдешь, все иначе смотрится... Мими, не крутись!       Некоторое время они вчетвером блуждают по выставке, разглядывая картины и прислушиваясь к публике. Вероника с любопытством разглядывает и полотна, и посетителей. Она не привыкла к такому смешению людей и несколько смущается, увидев вызывающе одетых женщин и их вольности.       — Таков уж Париж, особенно девятнадцатого столетия, роскошь и клоака, благопристойность и разврат идут плечом к плечу, — Флоренс наклоняется к Веронике, ободряюще касаясь ее запястья. — Взгляните сюда: та самая картина, что дала имя движению художников: "Впечатление. Восход солнца". Что скажете?       — Я бы сказал, что ее создателю неплохо бы выписать рецепт на очки, — шутливо произносит Персиваль, изучая полотно. — Впрочем, я вспоминаю нашу речушку в Годриковой впадине, на рассвете. Если туман еще висит, то очертания предметов размыты, они в дымке, и полагаю, Моне удалось передать это ощущение как нельзя лучше.       — Я понимаю, о чем вы говорите, — замечает Вероника, — но меня почему-то не особенно трогает ни цвет, ни сама картина, хотя краски приятны. Однако, вон та балерина — очаровательна, я не могу отвести от нее глаз.       — А, вам по больше душе Дега. Что же, неудивительно! Вы любите голубой не меньше, чем сам художник, — приглушенно смеется Флоренс. — Пойдемте, найдем теперь Ренуара, вы обязательно оцените его мастерство.       После долгого блуждания по выставке они решают заглянуть в находящийся на первом этаже ресторан. Мужчины, оставив их вдвоем, уходят сделать заказ, потому что официанты совершенно не справляются с большим количеством посетителей.       — Вам нравится обстановка? — интересуется Флоренс, присаживаясь напротив Вероники на диванчик. — Или вы неприятно поражены?       — Многое мне пришлось по вкусу — я имею в виду творчество, особенно картины мадам Моризо. Женщина — живописец, да еще на такой огромной выставке, поразительно, — искренне отвечает Вероника, незаметно оглядывая ту часть помещения ресторана, где сидит группа женщин с жеманными ужимками. — Но к некоторым вещам, пожалуй, невозможно привыкнуть, и я бы не хотела к ним привыкать.       — Каждый выживает как может, — примирительно произносит Флоренс, поправляя муаровую складку на рукаве. — Поверьте, многие из них настолько же глубоко несчастны, насколько пытаются казаться счастливыми.       — Но разве не найдется для них честной работы?       Она нечаянно произносит это чуть громче, чем следует, и из-за наступившей на несколько мгновений относительной тишины слова долетают до далекого столика. Одна из женщин громко смеется, другая, тонкая блондиночка, побледнев, вскакивает с места и, приблизившись к Веронике, прищуривается.       — Вы что-то изволили сказать, мадемуазель?       Флоренс неудачно пытается вмешаться, но Вероника, выпрямившись, хладнокровно повторяет, глядя на женщину снизу вверх:       — Я спросила, не найдется ли для вас честной работы.       Персиваль, Филипп и следующий за ними официант с подносом прерывают повисшую атмосферу напряженности, и блондиночка, сверкнув глазами, произносит:       — Честность в том заключается, мадемуазель, что я вашего муженька быстро очарую своими прелестями, своей смелостью, вы только бледнеть умеете да тушеваться, а я такое могу, что если скажу, то с вашего лица краска не слезет до судного дня...       Персиваль деликатно указывает ей на покинутый ею столик.       — Мадам, со всем уважением к вашим способностям, я бы ни за что не рискнул ими воспользоваться, ибо не имею достаточно средств, чтобы оценить их по достоинству.       Блондиночка, презрительно взмахнув ресницами, удаляется, и вся компания, наконец расположившись тесным кругом, принимается пробовать добытые французские деликатесы. Официант ставит перед ними бутылку холодного шампанского, блюдо с устрицами, шоколадные эклеры, маленькие бутерброды с фуа-гра и тарелочку с нарезанным кубиками камамбера.       — Я все думаю о картине Моне, и теперь мне вспоминается наше объяснение в Дувре, — щеки Вероники слегка краснеют. Филипп смотрит на нее с нежностью. — Помните, как солнце играло бликами на воде?       — Нет, — тот качает головой. — Я был слишком взволнован, так что помню лишь вас и биение своего сердца. Но скалы Дувра крайне живописны, и я полюбил их после рассказа матери о том, как они встречались там с отцом.       Около часа они обсуждают и выставку, и художников, и нравы публики, лакомясь принесенными угощениями. Вероника утверждает, что фуа-гра гораздо приятнее устриц, Персиваль, которому шампанское несколько ударило в голову, постукивает пальцем по бокалу, и пузырьки принимаются танцевать, Филипп же явно наслаждается обществом своей возлюбленной, но в глазах обоих светится печаль.       — У вас что-то случилось? — осторожно спрашивает Флоренс, когда мужчины вновь оставляют их, чтобы найти официанта для оплаты счета. Пустые раковины устриц неровной горкой лежат на блюде.       — Мама больна, и очень серьезно, — сдавленным голосом отвечает Вероника и достает из бархатной сумочки платок. — Совсем не узнает меня, кричит, что ее заперли в чужом доме, отказывается принимать лекарства — но проходит буквально полчаса, и она становится смирной как овечка. Я читаю ей, вышиваю возле нее, но осознание, что она не видит во мне родную дочь, ужасно опустошает.       Флоренс промакивает губы салфеткой и тихо замечает:       — Знаете, дорогая, что страшно? Мысль, что родная мать любит тебя гораздо меньше приемной. Иногда я думаю, что разбудила ее от отчаяния, от одиночества, а если бы я не прикоснулась к ней, ничего бы не произошло.       — Рано или поздно ваш брат нашел бы способ вернуться, — возражает Вероника резонно. — И я уверена, что если бы вы не пробудили вашу матушку, вы бы всю жизнь сожалели об этом. Так должно было случиться, и вашей вины в этом нет.       Филипп предлагает взять пролетку и посмотреть на вечерний Париж, а завершить их прекрасную встречу в парке Тюильри. Солнце только начинает садиться, а воздух теплый и ласкающий. Как хорошо окунуться в него после зимы!       Флоренс доверительно прижимается плечом к плечу Персиваля, когда они проезжают по Елисейским полям. Шампанское всегда действует на нее успокаивающе, становится тепло и уютно, и она закрывает глаза, слушая мерный цокот копыт. Персиваль целует ее в висок, не стесняясь, что на них смотрят, потому что Филипп с Вероникой слишком увлечены жизнью вокруг них.       — Хочешь, я останусь сегодня? — спрашивает она тем тоном голоса, который не требует объяснений. Ей безумно хочется оказаться в его объятиях. — Ведь сегодня три месяца, как моя лодка села на мель у твоих берегов.       Персиваль чуть заметно склоняет голову, и в ответе звучит колебание:       — В другой раз. Завтра мне необходимо явиться в школу как можно раньше, а я бы не хотел торопить утро после долгого вечера.       ...Отец устраивает в Элторпе небольшой прием, пригласив туда самых близких сподвижников Фабиана, среди которых Флоренс к своему изумлению замечает мистера Малфоя.       — Что вы здесь делаете? — спрашивает она, встав рядом с ним, чтобы взять коктейль со столика. Ее никто не приглашал, но она пришла сама из другого крыла здания. — Играете в шпиона?       — Не для кого шпионить, мисс Спенсер, — безжизненно отвечает Драко. — Орден Феникса мертв, масоны справятся самостоятельно, я для них теперь бесполезен, да и Мэрилин, оказывается, меня презирает. Все теперь бесполезно. Я считал Филиппа великим врачевателем, но он не спас Асторию, не спас за столько лет, все эти годы я только и делал, что искал травы и запоминал, какие зелья принимать утром, какие — вечером. Я устал верить в Филиппа как в человека, способного спасать мир.       — А с чего вы взяли, что Филипп собирается спасать мир? — Флоренс лениво закидывает ягодку вишни в рот. — Что-то я не припомню, чтобы он заявлял о подобном намерении.       Лицо Драко искажается от раздражения.       — Ах да, разумеется, иметь такой магический потенциал и никак его не использовать — несусветная глупость, более того, я бы даже назвал такого человека жестоким и эгоистичным. Он врач, который знает, как сотворить важнейшее лекарство, но отказывается от него.       Флоренс не находится с ответом: они с Филиппом никогда не поднимали эту тему, так что она и сама плохо представляет, что бы он ответил сейчас. Ее рассеянный взгляд задерживается на взъерошенном юноше пятнадцати лет с зелеными волосами, и к своему неудовольствию она узнает в нем Тедди Люпина. Тот по пятам следует за Фабианом, прислушиваясь к разговорам.       — Я был на его месте. И сильно обжегся, правда, во мне не было желания мстить, только жажда славы, — произносит Драко беззлобно, с некоторой отрешенностью. — Раньше я бы попытался отговорить мальчика, но теперь считаю, что он имеет право учиться на своих ошибках. Мне невыносимо больно, но всем на меня наплевать, так почему я должен думать о других?       Флоренс хмурится, продолжая наблюдать за Тедди.       — Почему вы считаете, что всем наплевать?       — Я виновен в смерти жены, — жестко отвечает Драко, взяв еще один бокал вина. — Она умерла, потому что я ее предал. И никто не спросит, что я чувствую после ее смерти, ведь я заслужил порицание.       Флоренс оставляет его одного, не желая вступать в бесполезный разговор с отчаявшимся человеком, который раскачивается на краю бездны.       Фабиан тихо беседует с матерью и незнакомым мужчиной, стоя возле занавешенного окна. Флоренс подозревает в незнакомце или вампира, или оборотня, но тот немедленно удаляется, стоит ей подойти поближе.       — Я счастлива видеть моих детей живыми, — тихо произносит мать, приобняв их обоих. — Моих прекрасных, сильных, гордых детей. Вы — самое лучшее, самое ценное и важное друг для друга, вам никто больше не нужен. Мраксы имеют осуждаемую, но вполне действенную традицию сохранения силы и чистоты своей магии: браки внутри одной семьи.       Флоренс смотрит на нее с нескрываемым изумлением. Даже для такой безжалостной женщины подобное предложение звучит странно.       — Ты предлагаешь мне выйти замуж за собственного брата?       — Выходить замуж необязательно, милая, — мать мягко улыбается, касаясь ее плеча. — Но связь усилит ваши способности, а рождение ребенка закрепит их и даст возможность управлять кем и чем угодно, хоть всем миром, и никакой Филипп не станет вам помехой.       — У нас обязательно родится Антихрист, — заявляет Флоренс с язвительной храбростью, но желудок сводит неожиданная судорога. — И мир рухнет во тьму, скорбь, отчаяние и ненависть, вы этого желаете, матушка?       Фабиан усмехается. Его темные глаза неотрывно наблюдают за ней, впиваются взглядом, изучают, проникают внутрь и ищут, ищут, и она не знает, как спрятаться от них.       — Он не выберет тебя, сестра, он выберет свое одинокое спокойствие, свое недоверие, свою боль от потери, но он не выберет тебя. Он боится, — тягучим голосом шепчет Фабиан над ее ухом. — Ты знаешь сама: он отступит, и очень скоро, как только поймет, что следующий шаг для него невозможен, ведь он обнажит его, а он не терпит обнажения. Одиночество привычнее, оно не предаст, в нем нет тьмы, но в тебе она живет.       Флоренс сердито встряхивает головой, избавляясь от сладкоголосых отзвуков его шепота.       — Ты совсем его не знаешь, Фабиан, замолчи, — отрывисто говорит она и поспешно переводит тему, указывая на Люпина: — Что, твоя личная комнатная собачка?       — А, мальчишка, — тянет Фабиан с безразличием, будто только сейчас вспоминает о существовании Люпина. — Я предпочитаю держать его подле себя, баловать его уроками темной магии... В нем клокочет ярость, кроме того, он метаморф, так что ценен как игрок, во всяком случае, до поры до времени... Танец?       Флоренс неохотно вкладывает свою ладонь в его, холодную и цепкую, и осознание, что ее брат давно живой мертвец, пугает ее.       — Разве у вампиров могут родиться дети? — насмешливо интересуется она, положив свободную руку на его плечо. — Холодное семя не станет устремляться вперед, чтобы создать жизнь.       — Моя магия достаточно сильна, чтобы у нас родилось хоть десять младенцев, — отвечает Фабиан задумчиво, глядя поверх ее головы. — И я знаю, что в глубине души тебе бы хотелось почувствовать, что это такое — связь с себе подобным... Но я презираю и не терплю человеческую близость, прикосновения, я не понимаю их природы, они чужды мне. Но не потому что я их боюсь, о нет, я стою выше их, выше этого странного животного инстинкта, притягивающего людей друг к другу. Он неразумен и хаотичен, он мешает человеку сохранять чистый разум и помыслы.       Флоренс двигается в такт мелодичной музыке джаза, думая о том, что отрицание своей природы, отрицание чувственности для человека настолько амбициозного рано или поздно заканчивается проигрышем. Люди в своем большинстве не философы и не герои, им нужна понятная, доступная мораль, а не мечты о достижении равенства. Но есть и нечто разумное в словах брата: погружение в суету и любовные игры частенько затмевает взор, ограничивает круг человеческих стремлений, и в итоге человек барахтается в болоте вместо того, чтобы улететь на Луну...       Ложась спать, Флоренс раз за разом слышит призрачный голос Фабиана в своей голове: "Он не захотел, чтобы ты осталась".

Северус

      Эпидемия понемногу разрастается и захватывает города, болезнь заставляет слечь и волшебников, и магглов, и за три недели уносит около тридцати жизней, в основном пожилых людей.       Гермиона — не без сожаления — останавливает обустройство своей больницы, чтобы помогать им с Поттером готовить зелье против драконьей оспы. Альбус вертится рядом с ними, пристально наблюдая за процессом, и с готовностью выполняет мелкие поручения.       — Вы сегодня простояли на своих двоих практически три часа, Поттер, — замечает Северус удовлетворенно, бегло взглянув на карманные часы. От трех больших котлов валит пар. — Как вы себя чувствуете?       — Немного побаливает поясница.       — Гм. Полагаю, мы наконец нащупали верную дозировку мандрагоры. Поясница ваша болит от непривычной для нее нагрузки, но с магией это вряд ли связано, здесь необходимо уточнить у Филиппа, какие упражнения он посоветует вам для разогрева и тренировки мышц.       Поттер перестает дробить безоар и поднимает на него глаза, в которых и светится надежда, и поблескивает обреченность.       — Выходит, я все-таки буду вынужден принимать мандрагору до конца жизни.       — Многие магглы принимают лекарства всю жизнь, например, астматики, — авторитетно заявляет Гермиона, закрывая баночку с корнями вербены. — А диабетики колют инсулин каждый раз, когда у них растет сахар. Самое главное, что ты будешь ходить, все остальное уже неважно.       Судя по выражению поттеровского лица, он не согласен с ее словами, но предпочитает не возражать, наученный жизненным опытом. Да, разумеется — человек всегда хочет большего, и стоит ему получить что-нибудь заветное, долгожданное, как он тут же ставит следующую высокую цель.       — Пора, — произносит Северус, вытирая руки о полотенце, и тянется к плащу, висящему справа от входной двери. Гермиона коротко кивает и поворачивается к котлу. — Навещу его величество и тотчас вернусь.       С тех пор как умер принц Фредерик, наследник Георга все еще не выбран, и борьба за престол разыгрывается в кулуарах дворца; родственники, близкие к королю, тайно мечтают царствовать. Среди них, разумеется, и молодой принц Уильям — он одного возраста с Филиппом — и Роули, и, наконец, юный принц Георг, сын умершего наследника, который, по законам страны, и должен взойти на трон.       Георг, исхудавший за прошедшую со дня похорон неделю, принимает своего лекаря с заметной теплотой. Они часто беседуют на философские темы, и Северус, в целом не терпя пустую болтовню о том, что невозможно осуществить, все же находит короля довольно интересным собеседником.       — Я бы хотел поручить вам одно дело, господин лекарь. Я знаю, что вы чрезвычайно заняты из-за эпидемии, но я полагаю, вы сможете уделить мне немного времени.       Северус садится в кресло напротив его величества и делает вид, что готов внимательно слушать.       — Вы человек умный, господин лекарь, а следовательно, понимаете, что истинный претендент на престол лишь один — мой внук, Георг. Однако вы понимаете и то, что другие люди, близкие к трону, непременно пожелают воспользоваться юностью и слабостью ребенка. Я бы мог поручить его защиту герцогу Блэку, но у него чересчур много дел, да и потом, я слышал о его размолвке с женой и возможном использовании магии против важных лиц государства... Из-за эпидемии я приостановил едва начавшееся разбирательство по этому вопросу, но боюсь, мне придется к нему вернуться, хотя герцог и вызывает у меня самые положительные чувства. Насколько я знаю, вы с ним в хороших отношениях при дворе.       Северус вежливо соглашается. Чувствуя настроения Георга, он последнее время предпочитает скрывать истинный характер своих взаимоотношений с Блэком.       — Я прошу вас стать защитником юного принца.       — Ваше величество, я благодарен вам за великое доверие, но ведь тогда мне придется постоянно находиться рядом с его высочеством. Плохо выполнять поручения я не умею, это не в моей натуре, а мои знания сейчас необходимы десяткам людей.       Георг понимающе склоняет голову и произносит:       — Поэтому я предлагаю вам взять мальчика к себе. В своем дворце он особенно уязвим, рядом со мной он сделает уязвимым нас обоих. Никогда нельзя отбрасывать мысль, что меня захотят побыстрее убрать с дороги мои дорогие родственники. Бог свидетель, нет ничего хуже, чем подозревать в гнусности самых близких людей.       Северус задумчиво поглаживает переносицу. Доверие его величества несколько озадачивает его, но и, бесспорно, приятно тешит его самолюбие.       — Я доверяю вам, потому что наблюдаю за вами долгое время, — Георг кладет опухшие ноги на пуфик. — Вас не интересует ни слава, ни деньги. Вас интересует наука и ощущение, что вы делаете то, что хотите сами, без принуждения. Вам плевать, кто перед вами — король и нищий, вы поможете обоим или откажете обоим по причинам, веским лично для вас. Такой человек надежнее любого другого, тем более что деньги и власть скоротечны, с их помощью недальновидно искать себе сторонников.       — Я соглашусь вам помочь, — произносит Северус, поразмыслив над его словами и прикинув ситуацию в целом. — Но предлагаю сыграть на опережение: наследника я заберу в Йоркшир, а вместо него оденьте любого похожего мальчика в его одежды и приставьте внимательного человека. Таким образом мы сможем узнать, кто собирается покуситься на его жизнь и собирается ли.       Георг подбрасывает вверх виноградину и прищелкивает толстыми пальцами.       — Браво! Вы придумали отличный план, господин лекарь. Именно так мы и поступим: заберете мальчика сегодня же днем, я напишу письмо и передам вместе с вами. На гонца я рассчитывать не желаю, послание могут перехватить. Георг немного избалован, как и все дети его положения, кроме того, он тоскует по отцу... Я недолюбливал Фредерика за его поведение и некоролевский характер, и я признаюсь вам, как исповеднику, что одновременно невероятно разбит утратой сына, но рад, что страна не попадет в его неумелые руки. Зато у меня есть время вырастить чудесного монарха из моего внука — мальчик неглуп, но совершенно равнодушен ко всем увлечениям, а безделье — худшее, что может себе позволить будущий правитель. Возможно, вы сумели бы привить мальчику любовь к чему угодно, господин лекарь, и я настаиваю: не церемоньтесь с ним, пусть живет так, как живут его подданные: это неплохой, полезный жизненный урок.       Удостоверившись, что король принял все необходимые зелья, Северус неохотно отправляется в Кенсингтонский дворец пешком. Возможно, он не должен был соглашаться на просьбу Георга, чтобы ненароком не изменить ход истории, но отступать уже некуда.       Добравшись спустя час до Кенсингтона, он ждет аудиенцию у принцессы Августы и коротко излагает ей план его величества. Принцесса, полноватая, бледная, уставшая женщина, внимательно рассматривает Северуса в лорнет, будто видит впервые. Впрочем, так и есть: до этого они встречались лишь однажды, на несколько коротких минут после смерти принца Фредерика.       — Вы можете поклясться, что с моим Георгом ничего не случится в вашей богом забытой деревеньке? — осведомляется она требовательно.       — Клятва не имеет ничего общего с настоящей жизнью, мадам, — отвечает Северус невозмутимо. — Готов принести клятву для вашего успокоения, но обещать, что выполню ее, не могу.       Принцессу Августу удовлетворяет его ответ, и она ведет его за собой в соседнюю комнату. Принц Георг, которому уже исполнилось одиннадцать лет, с неподдельно скучающим выражением лица наблюдает за игрой своих собак. Одетый в зеленый камзол с серебряными пуговицами и черные кюлоты, светловолосый, он еще довольно щуплый, высокий, по-детски нескладный, как гадкий утенок, который не знает, как управлять своими ногами.       Северус снимает шляпу и почтительно кланяется.       — Моя фамилия Снейп, ваше высочество, и я служу лекарем у его величества.       Юный Георг зевает и незаинтересованно осведомляется:       — И что с того?       — Его величество просят вас некоторое время погостить в моем доме, ради вашей безопасности. Я думаю, вы достаточно умны, чтобы понимать всю серьезность вашего положения. Поверьте, вы не пожалеете.       Мальчик долго подбрасывает вверх перчатку, выводя Северуса из себя, потом тянет:       — Могу я взять своих собак?       — Невозможно, ваше высочество. Мои коты изрежут их на куски своими острыми когтями.       — Милый мальчик, надо соглашаться, — принцесса Августа подходит к сыну и гладит его по голове. — Ты в любой момент вернешься ко мне, если захочешь. Кроме того, в деревне хороший воздух, пустошь, ты сможешь гулять и ездить верхом... Выносливость очень важна для короля.       Георг с раздражением выдыхает, но, видимо, не решается спорить с матерью. Горничная спешно укладывает самые нужные вещи, так что уже через два часа Северус с принцем оказываются перед дверью аптеки, воспользовавшись трансгрессией. Позеленевший от перемещения мальчик морщится и подносит к носу нюхательную соль.       — Если его величество узнает, что вы использовали магию при мне, он отправит вас в Тауэр, — сквозь зубы цедит принц, вдыхая соль.       — Тогда вы отправитесь на тот свет, — резко отвечает Северус, толкнув дверь, и пропускает мальчика вперед. — Держите язык за зубами, когда встретитесь с его величеством. И потом, я полагаю, что любые средства хороши, чтобы сохранить вам жизнь, так что не рассчитывайте, что он непременно примет вашу сторону. Итак, правило номер один: главный в этом доме — я. Правило номер два: вы подчиняетесь главному беспрекословно, без лишних вопросов и пререканий. Я ваш протектор, не слуга и не друг. Правило номер три: за непослушание лишаетесь всех и так незначительных благ и будете заперты в чулане. Правило номер четыре: я нисколько не рад факту, что вы будете слоняться по моему дому, поэтому найдите себе занятие и не мешайтесь под ногами. Выходить за пределы дома возможно только с моего разрешения и в моем сопровождении.       Гермиона и Поттер, слушающие этот ворчливый монолог, устремляют свои вопрошающие взгляды на помрачневшего мальчика. Альбус, перестав давить в ступке жабьи потроха, с любопытством поворачивается к незнакомцу.       — Его высочество принц Георг. Некоторое время будет жить у нас в силу сложившихся обстоятельств под именем, скажем, Оливер, — объясняет Северус кратко. Гермиона с сомнением качает головой, но молчит, явно не одобряя происходящее. — Разместим его в вашей с Альбусом спальне, Поттер, еще одна дополнительная кровать туда определенно поместится... Констанция!       Первое время принц держится в стороне, с не исчезающим с лица выражением скуки и брезгливости, проводит время или в саду, играя с Фобосом, или в гостиной, листая книги. Гермиона пробует заниматься с ним историей и литературой, но Георг всякий раз изображает из себя глухого, так что она сдается, не решаясь заставлять его учиться. Однако Северус не терпит безделья и начинает постепенно давать принцу несложные задания: ровно нарезать ингредиенты, присмотреть за шкодливыми жмырами, помочь Альбусу почистить и покормить лошадей.       — Интересно, что с ним такого случится, что в будущем он начнет испытывать припадки, — задумчиво произносит Гермиона, забираясь в согретую грелкой постель. — Сейчас он выглядит абсолютно здоровым мальчиком, разве что избалованным и ленивым, но ничего особенного в этом нет.       Северус гасит свечи усталым взмахом палочки.       — У него будут припадки?       — Ученые подозревают у принца биполярное расстройство личности, но оно не доказано.       — Гм. На самом деле, перемены в его настроении заметны и сейчас: вспомни, как он одно мгновение улыбается, а спустя мгновение — кривится. Когда же случится первый припадок?       Гермиона водит пальцем по губам, потом неуверенно отвечает:       — Насколько я помню, через пять лет после женитьбы, значит, примерно через двенадцать или тринадцать лет. Что-то случится, Северус, что-нибудь трагическое, и тогда его подвижная психика будет сильно травмирована.       Северус привлекает ее к себе и, откинув на спину каштановую прядь волос, целует.       — Моя психика травмирована беспрестанным нахождением посторонних людей в нашем доме, — с негодованием произносит он, неохотно прерывая поцелуй, и слышит огорченный вздох Гермионы. — А теперь у нас не получится даже спрятаться от всех в хижине, потому что я не имею права оставить принца одного. Я дал слово и намерен его держать. Наступает время любовного аскетизма. Черт его знает, как долго оно продлится.       Гермиона хмыкает и нежно гладит его по щеке. Ее прикосновение волнует Северуса, и он вновь наклоняется к ее губам.       — Есть конюшня, — интригующим шепотом произносит она. — В самой дальней комнатке, где хранится сено...       — Ничем не лучше нашей спальни.       — Вот уж никогда не подумала бы, что ты такой стеснительный, — задиристо замечает Гермиона, падая на подушку. — Когда мы впервые занялись любовью внизу, на кухне, ты даже не подумал, что Констанция может вернуться в любую минуту.       Северус усмехается. Да, тот жаркий полдень был одним из тех редчайших моментов, в которые он потерял голову. И слава богу, что он тогда отпустил себя, ведь это стало первым шагом к счастью.       — Ты не сравнивай Констанцию с Поттером и двумя несовершеннолетними детьми, спящими прямо за стеной напротив, — отвечает он наигранно сердито. — Эта мысль совершенно меня не возбуждает. Много лет назад Люциус с насмешкой спрашивал меня, каким образом я храню "обет воздержания" так долго. Но я бы не мог представить себе развлечение в замке, полном детей, учитывая, что в любую минуту каждый из них способен выкинуть какую-нибудь глупость.       Гермиона зевает, прикрыв ладонью губы, и натягивает одеяло до самого подбородка.       — Хорошо, а если бы вместо Альбуса и Георга за стенкой жил твой собственный ребенок?       Северус несколько секунд размышляет над ее вопросом, потом негромко произносит:       — Пожалуй, я бы воспринимал его своей семьей, а в семье нет места для неловкости или стеснения, и мы бы использовали самое мощное оглушающее заклинание. Кроме того, он бы четко знал: если родители запирают дверь спальни, стучаться к ним не стоит, правильнее найти себе какое-нибудь занятие на час или другой.       В спальне повисает тишина, и только часы на каминной полке тикают едва слышно. Северус думает о том, что Гермиона сейчас в очередной раз представляет себе их семью с малышом на руках, но сдерживает вздох, чтобы ненароком не завести этот разговор вновь. Они множество раз обсуждали сложную тему, перебрали все варианты и сошлись на том, что от идеи родить второго ребенка все же следует отказаться. Предложенный Гермионой и действительно самый разумный вариант переждать беременность в будущем крайне претит Северусу. Он останется один на долгие месяцы, кроме того, неизвестно, что может случиться с Гермионой в двадцать первом веке, несмотря на ее убежденность в том, что Филипп всегда окажется рядом с ней в случае необходимости. Нет, нет. Опять он упустит одну из главных частей процесса, а ему ничего упускать не хочется. С другой стороны, его упорство наверняка видится со стороны как эгоизм, подумаешь, он не увидит глубоко беременную жену, зато у них будет столько времени заботиться о малыше вместе, буквально с первых дней его рождения. Гермиона приводила аргументы, что жены военных, находящихся в далеких точках, улетают рожать домой уже на седьмом месяце, и ничего страшного не происходит, но Северус остается непреклонным. Он остается непреклонным еще и потому, что знает: для нее стремление исчезнуть из вида на время беременности — это реакция на его слова там, на Ямайке, когда он совершенно бессовестно заявил, что, мол, не переживет, если ее тело изменится, округлится и станет непривлекательным. Возможно, тогда он говорил искренне, тогда он слишком многого не понимал и верил в свои слова, а, может, ему хотелось в них верить. На Ямайке он еще неокончательно понимал, к чему приведет их решение остаться вместе вопреки запретам Министерства, ему хотелось оставить часть себя себе, если разрыв оказался бы неминуем. Но с появлением Филиппа все перевернулось с ног на голову. А та фотография, что он хранит в своем кармане, где изображена Гермиона с их сыном, ничуть не выглядит для него неприятной. Они слишком много пережили, чтобы он презрительно относился к изменениям в ее теле, напротив, если подумать, что эти изменения вызваны жизнью внутри него, жизнью, которой и он сам дал начало... Ему бы хотелось показать Гермионе, что она может быть любой, и он не откажется от нее.       Но в глубине души Северус по-прежнему считает, что их семья сложилась так, как сложилась, и превращать ее в подобие других, где для счастья непременно нужно вместе воспитать ребенка с пеленок до порога университета, излишне. Да, он хотел ребенка, когда Гермиона вернулась к нему, он бы и сейчас не отказался от него, но только не любым путем, где все средства хороши, нет. Кроме того, он продолжает думать, что для Гермионы малыш рано или поздно начнет превращаться в тягость, ограничивать ее безумную деятельность, и воспитание ляжет на его плечи, а он ведь занят работой, и не одной.       Роули встречается с ним в таверне на окраине Аппер-Фледжи, и его сероватый цвет кожи прямо указывает на непростое положение больницы святого Мунго.       — Еще пятеро заболевших привезли с утра, — сообщает он угрюмо, придвигая к себе бокал с дешевым пивом. — Мне неприятно признаваться, что ситуация вышла из-под контроля, но скрывать сей факт не имеет смысла. Однако признаюсь и в том, что без вашего зелья жертв оказалось бы гораздо больше. Но зелье не останавливает распространение болезни. Вы думали о каких-либо мерах, способных его предотвратить?       — Нет. Я думал лишь о том, что эта эпидемия порождена очередными колебаниями магии, устроенными господином Шармом. Я рассказывал вам о волках, теперь же нас настигла болезнь. Что дальше?       — "И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним", — с усмешкой отвечает Роули, поблескивая глазами.       — Откуда эти строки?       — Из "Апокалипсиса".       — Вы человек религиозный?       — Я человек размышляющий.       — Гм. Во всяком случае, хотя бы что-то нас объединяет при общей разъединяющей неприязни.       Роули делает несколько изящных глотков пива и стирает салфеткой пену с верхней губы.       — У меня имеется для вас некоторая неприятная информация, но абсолютно непроверенная. Краем уха слышал от лорда Спенсера, что поднимается вопрос относительно Киллиана Принца: я так понимаю, он ваш дальний родственник, следовательно, если его не вовремя смахнут с шахматной доски, то ваше существование окажется под угрозой.       Северус зло сжимает губы.       — И, следовательно, существование Филиппа. Знаете, господин Роули, что-то мне подсказывает, что лорд Спенсер порой действует самостоятельно, игнорируя намерения и желания Шарма, поскольку тот хочет использовать моего сына, а не убивать его.       Роули поднимает на него свой ледяной взгляд.       — Соглашусь. К сожалению, Спенсер полагает, что разбирается в игре в мировое господство лучше прочих, даже своего господина. И это опасно для всех нас. Помните, я говорил о Тюдорах? Спенсер принимает непосредственное участие в том предприятии. Возвращаясь к Киллиану Принцу, я не могу утверждать, что его обязательно убьют, но такая идея имеется, и Спенсер над ней всерьез думает. Я не могу вмешиваться, вы сами понимаете причины. Но я категорически против этого хода, в первую очередь в своих личных целях.       Северус задумчиво поглаживает подбородок.       — Но зачем такой глупый трюк Спенсеру? Допустим, я исчезну из бытия, Филипп исчезнет...       Роули неопределенно пожимает своими острыми плечами. Его черный плащ резко контрастирует с бледностью его волос и кожи.       — Возможно, он что-то знает и считает, что Филипп как раз не исчезнет в силу своей магии. Она питает его, растет, становится мощнее с каждым днем. С другой стороны, вероятно, он рассчитывает совершить изменения в свою пользу, каким-то образом используя Шарма, ведет двойную игру. Помните надоедливого барона Селвина? О да, у меня тоже сводило от него зубы. Мерзавец! Спенсер стоит трех таких баронов, именно поэтому я опасаюсь вступать в игру открыто: нюх у него превосходный. Я выполняю определенные поручения и приношу информацию, но с некоторых пор лишь ту, что считаю нужной.       Северус медлит, но потом все же задает вопрос:       — За что вы ненавидите Блэка?       Роули с шумом втягивает носом воздух и морщится, потом с плохо скрываемой яростью отвечает:       — Чертов мальчишка перешел мне дорогу, да и сам забыл о том давнем случае. Ищите женщину, во всех мужских бедах всегда ищите женщину, господин королевский лекарь. Блэк увел у меня из-под носа прелестную юную маркизу Лэмбтон, которая и так боялась моей внешности, но была очарована моим голосом и любовью к чтению вслух поэм Вергилия. Я был тогда уже не очень молод и жаждал этого брака, Блэк же просто ради забавы вскружил маркизе голову, обесчестил ее и выпрыгнул в окно на рассвете, в его излюбленной манере. Девочка ушла в монастырь после двух или трех свиданий, поняв, что жениться на ней никто не собирается... Она отвергла мои мольбы, и я решился отомстить подлецу за две разрушенные судьбы. Но убивать его в то время казалось мне достаточно простым... Мне захотелось, чтобы он взобрался на вершину, а потом получил удар в сердце, чтобы он все потерял — как я. Я попросил за него Диггори, тот удивился, но нашел мое предложение сделать мальчишку главой мракоборцев удачным, он и сам думал об этом уже некоторое время. Я всячески восхвалял его перед королем, и ему дали титул герцога — тут я начал в предвкушении потирать руки... Первым делом я собирался совершить что-нибудь неприятное с его сестрой, юной леди Блэк, но я обладаю магией ищейки, я почуял, что девочка совсем не проста, и не только потому, что ее связывает любовь с вашим сыном. Ее магия проста, но этой простотой способна как уничтожить, так и спасти... Кроме того, она внезапно пришлась по вкусу мадам Лестрейндж, этой старой разодетой суке, и я оставил девочку в покое, вынюхав все, что хотел. Не беспокойтесь, я не трону ее, но от идеи отомстить Блэку не откажусь, мне нужен лишь подходящий удачный момент, момент моего триумфа. Если вы расскажете герцогу о нашем разговоре, если намекнете хоть чем-то, я непременно узнаю об этом по его поведению, и наш с вами воображаемый контракт разорвется на клочки.       — Я знаком с идеей мести, поверьте.       — И не одобряете ее?       — Вопрос не в одобрении и даже не в моральной точке зрения, — Северус вспоминает ту ярость, что охватила его при первой встрече с Лордом после долгих лет безмолвия. Но ярость он уже умел скрывать, как и многие другие чувства. — Вопрос в том, принесет ли вам месть удовлетворение или опустошение.       Неделю спустя Северус получает письмо от баронессы Селвин: она смиренно просит его приехать к ней с зельем от драконьей оспы, потому что чувствует сильное недомогание и не способна подняться с постели.       Гермиона, провожая его до дверей, старательно делает сочувственное лицо, но глаза ее выдают истинное отношение к баронессе.       — Желаю ей выздоровления и поменьше рубцов на коже, — произносит она ровным голосом. — С ними будет сложновато выйти замуж даже с ее деньгами и связями.       Северус молча надевает плащ, не удивляясь ее язвительности. Гермиона многое прощает людям, но простить баронессе ситуацию с мадам Леран и равнодушие к участи Северуса на войне она никогда не сможет и даже не собирается стараться. Раны были глубоки, и они не затянулись, только покрылись корочкой презрения. Но ему нравится эта редкая язвительность в Гермионе, поскольку он сам не приемлет идеи прощать тех, кто причинил боль и вред ему и его семье.       Горничная пропускает Северуса и сопровождающего его принца в гостиную, где горят только несколько свечей, смягчая очертания помещения. По тоненькой фигуре Сюзанны, затянутой в бежевое атласное платье, Северус начинает догадываться, что положение баронессы куда хуже, чем он представлял себе после прочтения письма.       — Добрый день, мадемуазель Селвин, — произносит он с коротким поклоном, сняв шляпу. — Вы ждете меня или просто отдыхаете? Вы, кажется, учитесь в пансионе?       Сюзанна поворачивает к ним свою точеную головку с забранными вверх золотистыми волосами. Она лишь на год старше юного принца и оттого тоже угловата и чересчур худа, и совершенно не знает, куда деть руки. Георг, переболевший драконьей оспой в легкой форме еще некоторое время назад, рассматривает девочку с проснувшимся интересом. Из-за опасности покушения на свою королевскую судьбу он с кислой физиономией сопровождает Северуса во всех делах.       — Мама попросила меня приехать, чтобы подписать какие-то бумаги... — смешавшись от волнения, произносит Сюзанна и стискивает ткань платья на юбке. — Я очень переживаю, сэр, маме ужасно плохо, но она долго не решалась вам написать, боялась, что вы все равно не придете...       — Поговорите с мадемуазель, займите ее, попробуйте поднять ей настроение, — строго говорит Северус принцу, — я скоро вернусь. И ни шагу из гостиной, слышите?       София тяжело дышит, лежа на кровати с балдахином, стоящей напротив окна. За решетчатыми рамами виднеется свинцовое небо, и ветки деревьев противно царапают стекло.       — Почему вы не написали мне раньше?       Северус садится на стул возле нее и хладнокровно рассматривает обезображенное лицо. Когда-то давно он целовал эти сухие губы и прижимал к себе ее крепкое изнеженное тело, думая, что начать все с чистого листа — лучшее, что он может себе позволить.       София, видимо, думает о том же самом, об их первой встрече — или о разорванной помолвке. Что же, какое-то непродолжительное время он был искренен с ней.       — Я хочу умереть. Не вижу никакого смысла продолжать мое существование. Я никому не нужна, даже Сюзанне.       Северус с сомнением качает головой.       — Ошибаетесь. Девочка совершенно испугана и ждет вашего выздоровления, без вас она останется богатой сиротой, а таким легко кружат головы умные ухажеры и оставляют без шиллинга в кармане. Вы ее спасли, дайте ей возможность встать на ноги при вашей поддержке.       — Ее заберет к себе после окончания пансиона пожилая леди Розье, дай ей господь здоровья, — шепчет София с усилием. У нее явно жар, и она едва дышит. К вечеру ее не станет, сомнений нет. Зелье уже не поможет. — Малфои находятся в родстве с Селвинами, так что она выполнит свой семейный долг... Скажите, что вы прощаете меня за все совершенное мной зло, Северус. Если я и была когда-либо счастлива в жизни, то лишь в те месяцы, когда верила в ваши чувства.       Он долго смотрит на зеленый цвет ее кожи, на волдыри, на страдальческое выражение синих, тусклых глаз и невозмутимо произносит:       — Я не христианин, баронесса. Я иногда следую законам христианства, если это совпадает с моей точкой зрения относительно сложившейся ситуации. Но вам я не прощу — ни себя, брошенного в пекло войны, ни то, что отдали мою жену вампирам, ни попыток играть за моей спиной. Я не желаю вам смерти, но я и не нахожу внутри себя желания простить вас. Для этого попросите прийти священника. Однако я в свою очередь попрошу вас простить меня за то, что не сразу признался вам в невозможности нашего союза, я использовал вас как пешку, пренебрег вашими чувствами.       Слезы стекают по ее лицу и капают на одеяло.       — Я вас давно простила, Северус.       Он поднимается и, не поклонившись, возвращается в гостиную. Принц о чем-то разговаривает с Сюзанной, и та слушает его внимательно, приподняв худое личико с островатым подбородком.       — Идемте, Оливер, — бросает Северус негромко. — Нам с вами пора проверить зелье против изжоги. Если захотите вновь встретиться с мадемуазель, сперва поупражняетесь в написании вежливых писем. Ну же, поторопитесь!       Утренний выпуск "Ежедневного пророка" с горестью сообщает, что баронесса Селвин скончалась около двух часов ночи, и в особняке объявлен траур.