24. Зыбучие пески

Вероника

      Веронике порой не спится ночью, с тех самых пор, как она осталась хозяйкой в особняке вместо Айрис. Матушка чувствует себя неважно, после перенесенного сердечного приступа она очень плохо, бессвязно говорит и совсем перестает узнавать не только родных, но и свой собственный дом.       Вероника хорошо помнит, как было тяжело потерять отца: он ушел одним снежным зимним утром около трех лет назад, а сейчас, глядя на растерянную, несчастную мать, она задумывается, как же ужасно выглядит потеря памяти. Филипп говорит, что многие болезни передаются по наследству: неужели и ей предстоит однажды превратиться в беспомощное существо для своих детей?       Она невольно вспоминает, что после смерти Поллукса и продолжительной болезни отца матушка была постоянно обеспокоена лишь судьбой Кастора, и расстроенной Веронике приходилось изливать свои душевные переживания Сибилле или Маргарет. Матушка была безмерно добра и нежна ко всем, но сразу же теряла нить повествования, стоило Веронике начать беседу, и только сейчас она понимает, что это были явные признаки уже приближающейся болезни.       Горничная Анна, смущаясь и краснея, приносит ей утром вскрытые письма и не решается ничего сказать, и тогда Вероника, устало поднявшись с кровати, устремляет на нее вопросительный взгляд.       — Прошу прощения, мисс, мне ужасно, ужасно стыдно, но я случайно заметила эти странные послания в комнате мисс Вэнс, когда приносила ей утром вычищенное платье. Они лежали прямо на столе, и я ненароком взглянула и испугалась... Мне показалось, что они полны каких-то неизвестных изображений, возможно, самой страшной темной магии? И в вашем доме, в такой сложной ситуации...       Вероника осторожно берет листки и некоторое время вертит из стороны в сторону, разглядывая рисунки и непонятные формулы, напоминающие математические, с редкими, несколько небрежными изображениями сердец между ними, потом мягко улыбается.       — Нет, нет, ничего дьявольского в этих рисунках и цифрах нет, ты можешь быть покойна, Анна, но я благодарю тебя за внимательность. Здесь говорится о каких-то деталях машины, способной переносить человека во времени и пространстве... Признаться, я и сама ничего не понимаю в этих символах, но они совершенно безопасны. Анна, милая, уже почти восемь, а я в таком несобранном виде, помоги мне одеться.       Анна принимается расчесывать и укладывать ее волосы, и Вероника еще в полусне размышляет, что неважно, какими странными бывают люди, им главное найти понимающего их человека. Вот и мисс Вэнс наконец встретила лорда Александра Кавендиша, чудака и большого оригинала, как его давно прозвали в свете.       Леди Кавендиш по понятным для высшего света причинам совсем не в восторге от выбора своего старшего сына, и в свете поползли слухи о ворожбе, о мезальянсе, — обо всех излюбленных причинах подобных браков, где мужчина и женщина принадлежат к разным кругам. Но молодой лорд Кавендиш об этих сплетнях вряд ли подозревает, он слишком занят своим собственным миром и появившейся в нем родственной душой, а вот мисс Вэнс приходится нелегко, хотя она и воплощает непоколебимость и внешнее спокойствие. Все осуждение высшего общества обрушивается на нее ледяной волной высокомерия, зависти и презрения.       — Я прошу у вас прощения за проступок моей любопытной горничной, — Вероника протягивает письма мисс Вэнс, попросившей после завтрака зайти к ней в комнату. — Сейчас такие непростые времена, что она сочла нужным рассказать мне об удивительных формулах на листках.       Напряженное выражение лица мисс Вэнс сглаживается, она слабо улыбается и убирает письма в кожаную папку. Привычно неброско одетая в простое платье из теплого коричневого сукна, она поправляет непослушную прядь волос, убранных в строгую прическу, украшенную тремя жемчужными шпильками.       — Слава Мерлину, я уже решила, что они загадочным образом исчезли, — произносит мисс Вэнс сдержанно. — Вашу горничную можно понять, кроме того, я сама виновата, что оставила их в спешке на столе. Мисс Блэк, я, в свою очередь, должна перед вами извиниться, что полностью прекращаю свои обязанности гувернантки раньше условленного времени. Видите ли, через две недели мы с Александром станем супругами, никакого особенного торжества не предвидится, но, тем не менее, мне надо подготовиться. Вы сама прекрасно справляетесь с детьми, мисс Блэк, а вашей матушке я желаю скорейшего выздоровления.       Вероника горячо пожимает ее ладонь и уверяет, что желает ей безмерного счастья, но в душе у нее понемногу нарастает чувство одиночества, ранее совершенно ей незнакомое. Кастор практически не бывает дома, часто ночуя в старом особняке, а мисс Вэнс все же помогала ей и советом и поддержкой, занималась с детьми, пока Вероника проводила время с матерью, теперь же придется или нанимать няню, или приглашать сиделку.       Майя, любящая Айрис очень сильно, тоскует по ней гораздо больше брата. Она чрезвычайно похожа на мать, и ее зеленые глаза с коричневыми крапинками каждый раз наполняются грустью, когда в детскую входит не та, кого она так ждет.       — Пойдемте гулять, дети, ненадолго, пока светит солнце, — произносит Вероника, заходя в полутемную детскую одним февральским утром. — Нам всем полезно подышать свежим воздухом, а после мы обязательно вкусно позавтракаем.       Горничная детей, Элоиза, помогает малышам одеться; Сильвер сопровождает их, с громким лаем выбежав в сад впереди всей компании.       Майя и Эридан принимаются играть в догонялки, Вероника, посмотрев на румяные личики детей, не выдерживает и присоединяется к ним, со смехом уворачиваясь от цепких пальчиков племянника. Эридан уже в свои пять лет проявляет истинно блэковский характер, сжимая губы и настаивая на своем, Майя же пока прячет его, предпочитая выражать недовольство исключительно слезами.       Сильвер вдруг вновь принимается лаять и бешено вилять хвостом: обернувшись, Вероника замечает спешащего им навстречу и широко улыбающегося Филиппа, в черном плаще и черной шляпе, ладонь его лежит на эфесе шпаги. Майя с Эриданом все еще продолжают бегать вокруг старой увядшей клумбы и громко смеются, совсем не заметив, что один из игроков внезапно исчез.       Филипп привлекает Веронику к себе, радостно блестя темно-карими глазами, и видимо счастье так переполняет его, что он несколько секунд молчит, чтобы собраться с мыслями, но потом, рассмеявшись над своей нелепостью, произносит:       — Никки, любимая... Я снова совершенно свободен и весь ваш, до последней капли крови. Утром я наконец получил уведомление о разводе и немедленно трансгрессировал к вам, чтобы поделиться новостью. У меня сегодня наконец выходной, и я собираюсь провести его рядом с вами.       От его нежных, но полных затаенной страсти поцелуев Веронике становится жарко, она смущается, но не отстраняется, почувствовав, что Филиппу необходима эта ласка, и, приподнявшись на носочки сапожек, обнимает его за шею и прижимается всем телом.       — Полноте вам, дети смотрят, — шепчет она ласково, прервав поцелуй. — Ваши новости чудесные, но я и не собиралась вас никому отдавать. Раз уж вы пришли к нам на целый день, идемте завтракать.       — Как себя чувствует леди Блэк? — Филипп поднимает на руки Майю, Вероника берет за руку запыхавшегося Эридана. — Полагаю, она сейчас спит?       Вероника мягко кивает, любуясь нечаянно получившейся картиной. Майя тянется к растрепанным смоляным волосам Филиппа, хитро улыбаясь: она уже устала бегать, и идти своими ногами в столовую ей совсем не хочется.       — Вы замечательно смотритесь вместе, — негромко произносит она. Эридан поднимает с земли палку и по-мальчишески кидает ее в клумбу. — Вы бы хотели, чтобы у нас родилась дочь?       — Безусловно! Я бы любил ее безмерно и ужасно избаловал, — со смехом отвечает Филипп, пытаясь высвободить свои волосы из любопытных пальчиков Майи. — А вот с сыном я был бы добрым и открытым, но строгим: мальчикам необходимо понимать, что очень много в будущем зависит от них, в том числе благополучие их семьи. Но я ничего не понимаю в детях и надеюсь, что вы подскажете мне, направите меня, если я умудрюсь что-нибудь сделать неверно. У вас в воспитании детей гораздо больше опыта, вы так много времени уделяете малышам.       Вероника слегка нахмуривается и расстроенно закусывает губу.       — Знаете, а ведь вы сейчас дали мне понять, что я совершенно ничего не знаю о детях в эпохе будущего. Ведь их явно воспитывают иначе, чем в моем веке... Боже мой, сколько я еще не знаю! Принесите мне книги о детях, бога ради, Филипп, я немедленно должна сесть за чтение... Между прочим, я, сидя возле матери, тщательно продумала обстановку в комнатах, я покажу вам после завтрака. Идемте, идемте скорее, у Эридана нос замерзает, вот, уже покраснел.       Завтрак дружелюбно проходит в натопленной столовой, и после свежего воздуха дети с аппетитом налегают на еду, заговорщицки посматривая друг на друга. После отъезда Адриана они ведут себя свободнее, много проказничают, но и не пугаются больше каждого шороха. Вероника, замечтавшись, что так может выглядеть ее счастливое утро через некоторое время, совсем не слушает Филиппа, и только когда тот в недоумении приподнимает темные брови, произносит:       — Простите, любимый, меня увлекли розовые мечты. Что вы говорите о Фабиане?       — Что он никоим образом не должен о вас узнать, — повторяет Филипп, понизив голос. — Я чувствую, что если он узнает о вас, случится беда, но не улавливаю до конца, какая... Роули, вероятно, догадывается о нас с вами, но он не взаимодействует с Фабианом напрямую. И потом, судя по словам отца, он ведет свою личную игру.       Вероника поеживается, вспомнив пристальный взгляд начальника больницы на последнем балу, еще до обрушившейся на них эпидемии. Значит, он все же сумел вынюхать ее чувства, ее любовь, и от этого осознания ей на мгновение становится неприятно и даже брезгливо. Вынюхать любовь! Какое чудовищное и безжалостное проникновение в самую глубину беззащитного человеческого сердца.       После завтрака они поднимаются в детскую и устраивают игры до полуденного сна, а после навещают матушку: Филипп слушает ее пульс, осматривает зрачки и дает разные лекарства, сосредоточенно записывая некоторые показатели в блокнот.       — Состояние не ухудшается, — заключает он, сравнивая свои записи с записями прошлой недели. — Речь несколько замедлилась, но сердечный ритм прежний, и это хорошо. Резкое ухудшение означало бы стремительное влияние инсульта на организм, но, слава богу, пока что все в пределах допустимого.       — Но к прежнему состоянию мама уже не вернется?       — К сожалению, это невозможно, — Филипп качает головой. — Последствия инсульта лечатся разными терапиями, но деменция необратима, и я думаю, что справиться с ней не менее сложно, чем с раковыми заболеваниями.       Горничная приносит травяной чай, и они располагаются в библиотеке, рассматривая нарисованные Вероникой проекты комнат в особняке Принцев.       — Вам не нравится? — Вероника внимательно наблюдает за его лицом. — Скажите правду, пожалуйста, не стоит щадить мои чувства, это совершенно излишне.       — У вас чудесный вкус, Никки, но я опасаюсь, что... — Филипп выдерживает паузу, не отрывая взгляда от рисунков. — Подобная обстановка потребует серьезных вложений. У меня, конечно же, есть накопления, но я не уверен, что разумно было бы потратить их на обустройство дома.       Вероника смотрит на него лукаво.       — Мадам Лестрейндж сделала нам свадебный подарок, я совсем забыла вам рассказать. Ее щедрости, полагаю, хватит на задуманное, если я правильно сопоставила те суммы, которые получились на моем счету в будущем.       Филипп с недоверием качает головой.       — Вот никогда бы не подумал, что вы примете подарки от такой женщины, как мадам Лестрейндж, учитывая, какую подлость она совершила в отношении вашей подруги.       Вероника пожимает плечами, раздумывая над ответом.       — Я понимаю ваше удивление, и я сама удивилась, что не стала возражать. Думаю, для мадам Лестрейндж это было своего рода откупом — или искуплением, а может быть, я действительно нравлюсь ей каким-то странным образом, и она поступила искренне. Я опасаюсь отталкивать искренность в таком случае — что, если это приведет к еще худшему озлоблению?       — Вы поступили по-христиански, попробовали полюбить своего врага. Этим вы и отличаетесь от Джеммы, которая даже не нашла в себе и крупицы желания дождаться у ложа умирающей, пока та умрет. Упорхнула с чертовым Дорсетом, как легкомысленная девица. Сумасшедшая эгоистичность!       Вероника задумчиво отзывается:       — Но не так и легко ухаживать за умирающей, даже если получаешь за уход деньги... Я понимаю Джемму сейчас, отчасти. Мне бывает так сложно с матушкой, что я просто плачу. А ведь для Джеммы миссис Малфой была совершенно чужим человеком, вам все-таки не стоит ее осуждать. Вы хотите, чтобы люди проявляли в себе лучшие христианские черты, и это с одной стороны правильно, но с другой — не все ли вам равно? Принуждать человека к добру невозможно и бесполезно, а в каких-то случаях еще и опасно для него самого. Вы говорили, Джемма не очень хорошо себя чувствует морально, так представьте, каково ей — находиться рядом столь долгое время с почти умершим человеком.       Филипп переплетает их пальцы и с улыбкой произносит:       — Вы умеете опустить меня на землю из моего идеального мира, где все люди стремятся к доброте и состраданию. Как поживают наши друзья? Я знаю, что вы и миссис Розье не выезжаете, чтобы обезопасить себя от болезни. Но вы и так не заболеете, Никки, вам не о чем волноваться: моя магия способна на многое, и в моих силах оградить от болезни самых дорогих мне людей.       — А моих друзей вы оградить от этой страшной эпидемии можете?       — Если понадобится, я обязательно попробую, обещаю, — Филипп обнимает ее за талию, и Вероника кладет голову ему на плечо. — Я все думаю о подарке мадам Лестрейндж и о том, что брат положил ваше наследство на счет в Гринготтс. Забавно, но опять получается, что моя жена имеет состояние, а я нет. Джемма ведь купила тот дом в Аппер-Фледжи, где сейчас живет Констанция, хотя мне как мужчине и была неприятна эта идея. Мне не хотелось жить за чужой счет, но я бессовестно упал в омут с головой, и отложить свадьбу было бы просто бесчестно. С вами, Никки, впрочем, все несколько иначе. Я уже не безработный мальчишка, но ординатор, стажер, я получаю неплохие деньги, вот только незадача опять в том, что я женюсь на герцогине...       Они смеются и тянутся друг к другу, как цветы к солнцу. По телу Вероники пробегает легкая дрожь, сердце трепетно бьется, и она вся отдается жаркому поцелую, веря в то, что Филипп сохраняет благоразумие за них обоих.       — Знаете, из-за матушки и детей, из-за всех волнений мне иногда не спится ночью, — она гладит его волосы, когда Филипп устраивает голову на ее коленях, растянувшись на ковре. — И я все думала недавно: каков он собой, Фабиан? Зло бывает одновременно красиво и уродливо.       Филипп прикрывает глаза и негромко отвечает:       — Пожалуй, можно признать его внешность полной этакой классической красоты, очарования и сладкоречивости. Он — Змей из Райского сада, который умеет смущать умы приятными речами, и многим они покажутся разумными. Он хорошо понимает людей, умеет проникать в их душу, читать ее, он понимает, какие мечты и стремления влекут того или другого человека и пользуется своим знанием.       — Но разве люди не видят этого?       — Играть человеком легко. У каждого из нас есть болевые точки, желания — не всегда достойные одобрения. Если человек сомневается, а ему нашептывают: не переживай, ты правильно делаешь, никто тебя потом не упрекнет, то он охотнее поддастся соблазнам. Многих останавливает призрачное наказание, а если оно не наступит? Сколько человек бы сейчас ринулось грабить и жечь ваш особняк, зная, что не понесут никакого наказания? Жить праведно сложнее, чем грешить. Вот отчасти на этом Фабиан и собирается сыграть, я полагаю.       День пролетает незаметно, и Вероника с сожалением прощается с возлюбленным уже поздним вечером в библиотеке. Как только Филипп исчезает в водовороте времени, Анна осторожно стучится в дверь и докладывает, что его сиятельство только что вернулся домой и просит ее спуститься в столовую.       Кастор, переодевшийся в домашний синий камзол, степенно раскладывает на коленях салфетку. Лакей услужливо вертится возле него, предлагая разные блюда, но брат жестом просит его уйти и сам кладет себе горячее. Вероника невольно вспоминает, что матушка всегда предостерегала от ужина в такое позднее время, говоря, что потом будет сложно уснуть.       — Ты был у любовницы? — интересуется Вероника насмешливо, сама втайне опасаясь, что рано или поздно брат действительно оступится. Ей чудится, что после этого все разрушится и исчезнет — все хорошее, что существовало в их семье.       Кастор сердито поджимает губы, потом отрицательно качает головой.       — К сожалению, нет. Какие глупости у тебя в голове! Я был у его высочества принца Уильяма, он пригласил меня в свой дворец недалеко от Кэнсингтона, мы неплохо провели вечер за вистом, но я бы предпочел пораньше вернуться домой.       Вероника ощущает холодок беспокойства.       — Его высочество? Но зачем он приглашал тебя?       Кастор смотрит на нее исподлобья, будто сам не до конца уверен в том, что собирается произнести:       — Могу осторожно предположить, что его высочество думает о возможности породниться с нами. Прямо он ничего не говорил, даже не просил встречи с тобой, но в беседе главную идею я без сомнения уловил. Принц, вероятно, желает предложить руку одной из самых богатых и титулованных наследниц в королевстве, а таких не так уж и много, кроме того, он надеется на нашу лояльность.       Вероника медленно выпрямляется и леденеющими губами возражает:       — Кастор, но ты должен дать его высочеству понять, намекнуть, что он никак не может предложить мне свою руку...       — Почему? Предложить он как раз может, твоя задача — некоторое время ласково поводить его за нос...       — Ты с ума сошел? У тебя горячка? Дай я потрогаю твой лоб...       — Оставь мой лоб в покое. — Кастор уворачивается от ее прикосновения и откидывается на спинку стула. — Проклятый Роули пытается перейти мне дорогу и совершить какую-то мерзость, я это нутром чувствую. Понятия не имею, чем я так перед ним провинился. Со мной он учтив, но многое проворачивает за моей спиной и знает, что я не в силах схватить его за хвост. А я пытаюсь, потому что это моя обязанность, Никки... Роули имеет гораздо больше влияния на короля, чем я или старший лорд Кавендиш, он и Саффолков с Пембруками склоняет на свою сторону. Если они создадут политический заговор, мы окажемся среди проигравших.       Вероника приподнимает плечи.       — Заговор нельзя раскрыть?       — Я говорил, что Роули невозможно подловить, как бы хорошо я ни пытался, а другим он предусмотрительно ничего важного не доверяет. Все мои слова против него рассыпаются в прах, а вот его обвинения, Никки, весят внушительно. Да и Северус не торопится ему противостоять, я стал замечать, что при дворе он держится значительно дальше от меня, чем раньше. И если бы не драконья оспа, неизвестно, как бы трагически для нас обернулась ситуация с проклятым мальчишкой. А его высочество... Его высочество — это ключ к нашей власти, сестра... Только представь себя на троне, в окружении придворных. Блэки — часть царствующей династии... Да, так высоко мы еще никогда не взлетали.       Вероника поднимается с кресла и смотрит на него сверху вниз. Глаза его блестят нездоровым блеском, как у дракона, учуявшего золотые слитки. После отъезда Айрис брат изменился, стал мрачным и жестким, его былая жизнерадостность на грани с бравурностью приглушилась, почти исчезла.       — С высоты больно падать на землю, Кастор. Кроме того, ты, кажется, совершенно забыл, что я давно помолвлена.       — О нет, я прекрасно помню, — Кастор как-то невесело усмехается. — Только знаешь, Никки, я все больше убеждаюсь, что не нужно ничем жертвовать во имя любви. Все пройдет, любовь пройдет, и ты останешься одна наедине с собой, да еще в незнакомом месте и времени. Кто позаботится о тебе? Кто позаботится о твоих детях, если Филипп будет бесконечно занят?       Вероника подходит к брату и обнимает его, касаясь щекой щеки.       — Милый, ты устал и говоришь ужасные вещи. Я лучше буду переживать трудности в незнакомом мне веке рядом с любимым, чем проведу десятки лет на троне рядом с человеком, которого лишь уважаю.       Кастор закрывает лицо ладонями.       — Никки, пожалуйста, не отказывай его высочеству прямо, если он пригласит тебя на прогулку — соглашайся. Нам нужно выиграть время, пойми. Сделай, как я прошу, ради нашей семьи. Не соглашайся на то, что было бы тебе неприятно, но и не отказывайся, поиграй с ним, как это отлично умеют делать женщины. Обещай мне, что постараешься выполнить мою просьбу. Обещай, Никки.       И он с силой сдавливает ее ладонь, так что Вероника с усилием заставляет себя согласно кивнуть в ответ.       ...Наутро лакей приносит ей письмо с печатью поверенного мисс Дженвей. Взломав сургуч, Вероника торопливо пробегается по неровным, сползающим вниз строкам и прикладывает ладонь к губам. Боже!       Алисия пишет, что лорд Кавендиш заболел драконьей оспой, как он сам ей передал в коротком вечернем послании.       "Я прошу вас помочь мне навестить лорда Кавендиша в его особняке, мисс Блэк, и вырвать меня из цепких рук чересчур заботливого Квекку. Одну меня не примут, а вам в визите не откажут, я уверена. Я очень вас жду, приезжайте как сможете".       Позвонив в колокольчик, Вероника просит Анну подготовить ей голубое платье и плащ, чтобы немедленно ехать в Лондон. Но сперва она непременно заглянет в Аппер-Фледжи: она знает, что господин аптекарь предоставит ей зелье и специальную мазь, чтобы на теле и лице не осталось рубцов.       В аптеке царит тишина, только в котле побулькивает новое зелье от драконьей оспы.       — Все в порядке? — осведомляется господин Снейп, слегка приподняв брови. Он имеет в виду ее саму, разумеется, а вовсе не ее друзей или знакомых, на них ему привычно наплевать.       И тогда Вероника понимает, взглянув на него пристально, о чем говорил Кастор, упоминая о непривычном отдалении от него господина аптекаря.       — Вы поддерживаете связь с господином Роули, — медленно, шепотом произносит Вероника, озвучивая свою внезапную догадку.       На лице господина Снейпа не искажается ни единая черточка, только в черных как ночь глазах мелькает досада и удовлетворение — видимо, ее сообразительностью.       — А, вы меня раскусили, мисс. Поразительно! Всего лишь немного наблюдения приносит свои плоды. Но вы должны дать мне слово, что не расскажете об этом брату, или я наложу на вас Обливиэйт. Гм, правильнее было бы наложить его прямо сейчас, мисс Блэк, но я думаю, вы и сами подозреваете, что стоит на кону.       Вероника хладнокровно убирает две склянки с коричневыми пробками в бархатную сумочку.       — Вы думаете, я стану играть против моего брата, сэр?       — В противном случае вы сыграете против своего возлюбленного.       — По-вашему, я так легко выберу правильную сторону, сэр? Разве возможно выбирать между любовью к мужчине и любовью к своей семье? — Вероника подавляет гневный вздох, заметив его непроницаемое выражение лица, и тихо добавляет: — Кастор желает, чтобы я подыграла его высочеству принцу Уильяму, если тот пригласит меня на прогулку.       Господин Снейп склоняет голову набок, раздумывая над ее словами.       — Если вам это не особенно претит, то я склонен согласиться с Кастором: принца проще держать под присмотром, тем более, если он к вам... кхм... благосклонен. А эмоции, мисс Блэк, необходимо сдерживать: у вас это в целом довольно хорошо получается, продолжайте в том же духе. Вспомните, что Филипп всегда говорит о дуэлях: выигрывает тот, кто становится продолжением холодной стали клинка.       Высокий и широкоплечий Квекку стоит на страже дверей мисс Дженвей.       — Не пущу! — заявляет он громко, и Вероника снимает с головы капюшон, улыбаясь. — Не пущу, мисс, уж не обессудьте. Моя хозяйка удумала господина этого нехорошего навестить да оспу проклятущую подцепить. И так покашливать начала, в вашем-то гиблом климате, а дело ее только-только сдвинулось с мертвой точки, скоро в суд надобно явиться...       — Квекку, милый, ты не переживай, я прослежу, чтобы твоя мисс не находилась возле больного чересчур долго, — мягко произносит Вероника, и слуга переступает с ноги на ногу. — А от кашля я пришлю настойку, я знаю одну очень полезную, вот увидите, мигом все пройдет. Ну же, пропустите меня, мы через час вернемся.       — Не пара он ей, мисс, — повторяет Квекку упрямо, неохотно отодвигаясь в сторону. — И не пойму я никак, что она в нем нашла, бестолковый он, сразу видно, а у нас дом сгорел, плантация сгорела, мисс, ее восстанавливать нужно, дело это трудное, долгое, разве он сгодится?       Вероника проскальзывает внутрь комнаты и осторожно прикрывает за собой дверь. Алисия, с нездоровым румянцем на щеках, горячо ее обнимает. Лондонская погода, промозглая и ненастная, ужасно плохо на нее влияет, но она все еще полна энергии и невероятных идей.       Вероника приподнимает за ленты бархатную сумочку, звеня склянками.       — Я принесла зелье...       — Мне не нужно никакое зелье, дорогая, — Алисия раскрывает ладонь и показывает вышитую разноцветными нитями куколку небольшого размера. Волосы у нее такого же соломенного цвета, что и у лорда Кавендиша. — Мне нужна дюжина свечей, отравленная кровь ящерицы и тертая печень летучей мыши. Свечи найдутся в церковной лавке, но где можно раздобыть остальные ингредиенты в вашем городе?       Вероника изумленно теряется и несколько секунд не находится с ответом, но подруга смотрит на нее нетерпеливо, постукивая пальцами по предплечью и выбивая беззвучный ритм.       — В Лютном переулке, — колеблясь, отвечает Вероника наконец. — Но место достаточно опасное, я бы на всякий случай взяла с нами вашего сильного слугу. Здесь недалеко, мы легко доберемся пешком, только возьмите плащ потеплее.       Оказавшись на улице, под беспрестанное ворчание Квекку они спешно направляются в сторону Лютного переулка, где Вероника была лишь однажды. Ветер становится ледяным, с неба начинают сыпаться редкие колючие снежинки.       Алисия останавливается и ловит их ладонью, пытаясь разглядеть, но те мгновенно исчезают, тают, превращаясь в капельки воды на ее бледно-розовой коже.       — Я никогда прежде не видела настоящей зимы, — делится она, завороженно наблюдая за танцем "белых мух", как неодобрительно называет их Квекку. — И признаюсь, в ней ощущается нечто зловещее, отдающее мертвечиной. Я привыкла к зною, к палящему солнцу, с ним можно совладать, но ваш лондонский холод пробирает меня до самых костей, от него не спрятаться.       Пачкая подол юбок в слякоти, они пробираются сквозь толпу покупателей, среди которых встречаются люди, принадлежащие к разным кругам. На мгновение Вероника встречается взглядом с Флавианом Малфоем — и оба делают вид, что не узнают друг друга. Лавка с темно-магическими ингредиентами находится в середине переулка, и внутри нее так темно, что девушки сталкиваются друг с другом, пытаясь найти продавца. Квекку остается снаружи, продолжая бормотать, что ничем хорошим эта проделка не закончится, и если бы мастер Дженвей был жив, уж он бы пришел в ужас от проказ своей дочери.       — Что вам угодно, молодые леди?       Одноглазый гоблин воззряется на них с неприятной усмешкой.       Алисия спокойно просит нужные ингредиенты, а Вероника вынимает кошелек с монетами, интересуясь ценой.       — Пять сиклей за печень и десять за кровь, — глухим голосом бросает гоблин и шаркающей походкой направляется к шкафчику в стенной нише. — Все балуетесь, небось, вот ритуал вуду задумали, а как помрет кто, так рученьки свои умоете и совесть чиста... Девки неразумные, я таких много повидал.       — Отсутствие глаза, полагаю, прямо связано с неприязнью к женщинам? — интересуется Алисия и достает свой потертый кожаный кошелечек. — Не вздумайте, я сама заплачу, уж такая мелочь у меня сыщется. А вы, любезный, будьте добры, не напутайте с количеством, в черной магии обязательна точность, иначе мы лишим вас и второго глаза.       Леди Кавендиш принимает их в своем будуаре с нескрываемым недоумением, отстраненностью и явным нежеланием, отражающимися на слегка одутловатом лице с повисшими щеками, и Вероника, натянуто улыбаясь, думает про себя, что одну мисс Дженвей сюда бы и на порог не пустили. Что же, если в положении герцогини есть свои преимущества, то сегодня она ими без стеснения воспользуется.       — Ужасная погода, мы попали в настоящую метель, — произносит Вероника дружелюбно, бросив взгляд на скучающую подругу. Они сразу условились, что беседу проще начать и поддержать именно Никки.       Леди Кавендиш вежливо сочувствует им с показным безразличием и предлагает выпить по чашечке ароматного чая, но Вероника тут же отказывается, уверяя, что они не желают отвлекать ее от домашних дел и нарушать покой.       — Мы здесь по деликатному вопросу, леди Кавендиш, — тонким голосом произносит Вероника, стараясь держаться естественно. — Мы узнали о болезни вашего сына, лорда Генри, и так вышло, что мисс Дженвей знает великолепное средство от драконьей оспы, которое быстро вернет вашему сыну хорошее самочувствие. Вы позволите мисс Дженвей пройти к нему?       Губы леди Кавендиш вытягиваются в тонкую розоватую линию. Помедлив, она с тяжелым вздохом тянется к колокольчику, и спустя минуту тишины в будуар заглядывает горничная.       — Хорошо... Бетти, проводи, голубушка, эту юную особу в комнату Генри... — проводив мисс Дженвей убийственным взглядом, она поворачивается к Веронике и с укором, с мольбой восклицает: — Леди Блэк, дорогая, что же мой сын сделал не так, чем отвернул вас от себя? Я так мечтала о родстве между нашими семьями... Или... Если слухи правдивы, что бывает редко, и у вас намечается более блестящая партия?       Вероника краснеет, застигнутая врасплох этими словами.       — Я бы так не сказала, ваше сиятельство. Поверьте, ваш сын — замечательный человек, достойный мужчина и храбрый воин, но сердцу ведь не прикажешь. Я решила позволить себе одну вещь, довольно редкую в наших кругах: выйти замуж по любви.       — В наших кругах никто за волосы к алтарю и не приводит, — леди Кавендиш приподнимает свои полные плечи. — Впрочем, я никоим образом не настаиваю, я лишь сожалею. Своим мальчикам я желаю только одного: счастья, истинного счастья, но не стану скрывать: ямайские страсти меня страшат... А этот чернокожий слуга! Я боюсь чернокожих... Подите, подите, дорогая, прямо по галерее, потом направо в узкий коридор, нельзя же в самом деле оставлять их наедине, верх неприличия!       Вероника неторопливо, любуясь портретами и пейзажами, добирается до покоев молодого лорда в ту самую минуту, когда Алисия, склонившись над больным, дарит ему свой нежный поцелуй.       — Обряд необходимо скрепить договором, иначе ничего не получится, — заявляет мисс Дженвей невозмутимо и стремительно поднимается с постели, будто ее ужалила оса. — Магия вуду требует некоторых жертв, причем они достаточно различны, все зависит от сложности положения. И не думайте, пожалуйста, что у вас бы получилось повторить обряд: я дочь потомственной колдуньи, наша магия отлична от вашей, той, что обитает и наполняет Старый свет. Завтра же лорду Кавендишу станет гораздо лучше, а послезавтра он вернется к своим благим делам.       Вероника лукаво замечает, взглянув на безмятежно спящего лорда Генри:       — Знаете, такой договор мне по душе. Согласитесь, было бы неприятно, например, съедать чье-нибудь еще трепещущее сердце.

Сибилла

      На исходе третьей недели пути они приближаются к юго-восточным границам османской империи. Ветер становится теплее и суше, изредка кидает пригоршни песка в лица людей и невозмутимые верблюжьи морды. Лошадей они оставили в старом горном селении и приобрели двугорбых верблюдов, и с непривычки Сибиллу так укачало в первые два дня пути, что она до сих пор не притрагивается к еде. Города и деревеньки остаются позади, и их маленький отряд ждет первая ночь под открытым небом.       Порой Сибилле хочется признаться, что она была слишком самонадеянна, согласившись стать членом тайной экспедиции. От долгих дней в неудобном седле у нее часто ноют ноги и спина, а отсутствие полноценного отдыха только усиливает усталость. Эйвери, замечая ее состояние, вынуждает отряд тратить больше времени на сон, но и лишний час или два зачастую не приносят желаемого облегчения, только настраивают против нее других членов отряда. Сибилла не помнит имена всех своих спутников, а они в ответ платят ей молчанием и презрением — к ней, к слабой христианской женщине, иноверке, возомнившей, что она имеет право находиться среди них. Да, если и существуют женщины по выносливости равные мужчинам, то она им крайне завидует.       — Теперь, когда мы вступили во власть пустыни, продолжать путь в темноте невозможно, мы легко собьемся с пути, — произносит Эйвери, когда сумерки только начинают сгущаться, и спрыгивает на песок. — Дайте вашу руку, дорогая, я помогу вам спуститься. Сегодня вы выспитесь вдоволь, обещаю.       Они разбивают лагерь за небольшим песчаным уступом, спрятавшись от ветра: одни разводят два костра, на расстоянии друг от друга, другие готовят еду и греют воду в двух походных котелках. Магомед вызывается остаться дозорным до полуночи, а Юсуф обещает сменить его до рассвета.       — На пути через пустыню у нас лежат два оазиса и одно небольшое селение в нескольких милях от границы с Персией, если доберемся до него, следовательно, нам повезло и мы не сбились с дороги, — Эйвери неторопливо рисует карту на теплом песке. Сибилла лежит чуть поодаль, у маленького костра, завернувшись в плащ, но прислушивается к разговору. — Наша основная задача — не заблудиться. Преследовать на открытой местности нас никто не станет, здесь все видно как на ладони, да и с главным персидским шпионом мы расправились. Но если мы заблудимся, то пустыня нас поглотит, она огромна и жестока, нам ее не победить.       Магомед и Расул по очереди что-то негромко дополняют, очерчивая нарисованные оазисы, остальные только слушают, кивая головой. Спустя полчаса все вновь принимаются за свои дела, и только Юсуф прищуривает один глаз, полулежа возле нарисованной карты.       — Вспомните, как мы с вами и преподобным Паукоком искали остатки храма Хатшепсут недалеко от Луксора. Мы едва не потерялись среди пустыни, и только истинная вера преподобного и ваше чутье вывело нас к храму, погребенному под песками.       Эйвери весело усмехается.       — О, с тех пор я стал несколько снисходительнее относиться к священникам. Я до сих пор поддерживаю переписку с Паукоком, он славный малый, да и идеи в его голове по большей части археологические, нежели религиозные. А к храму Хатшепсут я планирую вернуться, рано или поздно, нанять рабочих и добраться до основания. Полагаю, там можно наткнуться на лакомые сокровища, и не только в виде золота, но и предметов жизни той эпохи.       Юсуф небрежно поправляет тюрбан.       — Преподобный не наставляет вас в своей переписке, как он любил это делать в нашей экспедиции? Я тогда сбился со счета, скольких женщин вы пытались обольстить.       Эйвери улыбается, но в улыбке мелькает недовольство.       — Всего трех или четырех: я был занят сложными археологическими расчетами. Кроме того, преподобному теперь не о чем беспокоиться: я женился на женщине, которая саму Хатшепсут заткнет за пояс, все остальные перестали меня интересовать.       Юсуф негромко замечает:       — Бросьте. Люди не меняются так значительно, вы просто охвачены временной эйфорией, как древние греки при встрече с музами, и я прекрасно вас понимаю: ваша жена и есть самая настоящая муза. Но дымка рассеется, а за ней проступят очертания десятков других красавиц... Вы слишком влюбчивы, Томас.       Эйвери приглушенно смеется, но ничего не возражает. Смотря в огонь, пожирающий ветки, Сибилла гадает, знают ли они оба, что она слышит практически весь их разговор, и затеян ли он именно с этой целью.       — Я не влюблен. — Голос Эйвери звучит странно, слегка вибрирует, становится более низким. — Я... Позвольте, друг мой, но я и раньше никогда не влюблялся, это чувство мне абсолютно чуждо.       Сибилла приподнимает голову и случайно встречается взглядом с Юсуфом, в чьих глазах проступает явное торжество победителя. "Вы слышите, слышите? — будто восклицают они, страстно блестя. — Вот и доказательство моих слов". Но Сибилла остается спокойной и равнодушной, потому что ничего нового для себя она не услышала. Эйвери не способен влюбляться, она бы и не подумала, что такой человек в самом деле проникся бы чувствами к женщине, которую вынудил отдаться ему. Но важнее всего то, что она никаких чувств от него и не ожидает, вот в чем ошибается турок. Сейчас им с Эйвери удобно быть вместе, они даже разделяют общие интересы. Кроме того, Сибилла продолжает верить, что муж сдержит свое обещание помочь ей отомстить за Фрэнка, а большего ей и не нужно. Близость с Томасом ей приятна, он интересный собеседник, а его измены исключены благодаря непреложному обету — так что она по-прежнему находится во вполне выгодном положении.       "Просчитывайте ваши ходы наперед", говорил господин аптекарь. И она старается следовать его совету. Юсуф интересен ей только своей связью с Фрэнком и МАКУСА, и пока она не отомстила за брата, ей придется изворачиваться, чтобы сохранять отношения с турком.       — Однако оно чуждо и вам, — внезапно добавляет Эйвери, когда Сибилла, плотнее завернувшись в плащ, устраивается на тонкой циновке, расстеленной прямо на песке. Под головой у нее — верблюжье седло, с привязанной поверх кожи подушечкой. — Не припомню, чтобы вы когда-нибудь говорили о любви к женщине из плоти и крови. На меня и мой трезвый цинизм равняться нечего, мои родители убили во мне всякую веру в то, что для чувственных наслаждений необходима любовь как некий важный ингредиент. Познавать наслаждения как раз удобнее без всяких лишних чувств, ибо они умножаются с каждой новой женщиной, пока ты не доходишь до пресыщения, но только дойдя до него, понимаешь, что все одно и все едино. У султана десятки наложниц, а он выбирает лишь некоторых и превращает их в постоянных фавориток, так же и я добрался до вершины, сложенной из женских грудей и бедер, и понял, что если хочу на ней остаться, то просто возьму за руку свою жену.       Юсуф долго молчит. Сибилла прикрывает глаза, всем телом ощущая резко навалившуюся усталость и дремоту. Жаль, если она уснет раньше, чем дослушает их разговор до конца. Эйвери не лжет, его парадоксальные заявления ей привычны, а вот Юсуфа она не знает и держится с ним настороже.       — Женщина, достойная моей любви, должна быть чище родниковой воды, прекрасна, как черная роза, и достаточно рассудительна, чтобы принадлежать моей вере.       — А пока вы ее ищете, чуточку попортите других, — со смешком замечает Эйвери. — И знаете что, друг мой, я запрещаю вам называть мою жену музой или другим поэтическим именем. Для вас она миссис Эйвери, этого довольно. Неужели она дала вам разрешение обращаться к ней иначе, пока меня не было рядом?       Сибилла приподнимается на локте и окликает его:       — Томас, бога ради, о чем вы там разговариваете? Идите спать, пожалуйста. Мне несколько неуютно лежать одной посреди пустыни, у угасающего огня.       Мужчины обмениваются взглядами, в которых сквозит не то раздражение, не то примирение. Юсуф встает и присоединяется к спутникам у большого костра, Эйвери же направляется к маленькому, подбрасывает в него сухие ветки и растягивается на циновке рядом с Сибиллой. Недалеко от них верблюды громко и лениво чавкают, пережевывая колючий кактус.       Эйвери сердитым шепотом интересуется:       — Дорогая, вы разрешали Юсуфу называть себя по имени?       — Он не спрашивал моего разрешения. Вы ревнуете, Томас?       Пауза. Возмущенное дыхание.       — Вероятно. Но так быть не должно, черт возьми, ревность мне не присуща... Не понимаю, что со мной происходит из-за вас, дьявольская вы женщина. Я сам не свой, когда Юсуф уделяет вам излишне много внимания, и дело вовсе не в поэзии.       Сибилла устало закрывает глаза и тихо произносит:       — Не беспокойтесь, вы ревнуете меня как свою собственность, не как женщину, к которой испытываете чувства, ведь такое для вас совершенно неприемлемо... Я давно пытаюсь уснуть, но не получается. Я никогда раньше не спала вне стен, пусть это даже стены корабля или маленьких турецких хижин, поэтому не могу забыться.       — Я знаю одно прекрасное средство, дорогая, — Эйвери придвигается ближе к ней и накрывает их обоих своим плащом. Голоса компании приглушенно раздаются за их спинами. — Только будьте умницей, постарайтесь не шуметь.       Его рука проникает под ее плащ, приподнимает его, скользит внутрь ее одежды, добираясь до самого теплого, укромного места между ног.       Сибилла собирается возмутиться, что он прикасается к ней в такой близости от других мужчин, но вместо этого только втягивает в себя сухой теплый воздух. Губы Эйвери играют с ее ухом, его пальцы же настойчиво, но нежно ласкают ее чувствительный узелок, как он любит его называть. Кровь приливает к ее щекам, ей становится жарко, дыхание учащается, и она закусывает губу, чтобы сдержать рвущийся стон, но Эйвери и не думает прекращать свои ласки, и по ее телу вдруг пробегает горячая волна блаженного и долгожданного расслабления, извергнувшись из невидимого вулкана.       — Согласитесь, присутствие посторонних, пусть и не наблюдателей, добавило немного остроты, — шепчет он, обнимая ее за талию. — Риск повышает желание, придает ему страстности. Я бы все отдал, чтобы сейчас снять с вас одежду, но мысль, что я уже принес вам удовлетворение, радует меня не меньше. Теперь вы точно сможете уснуть.       Сибилле даже не хватает сил, чтобы отметить извращенность его фантазий. Прижавшись к нему спиной, она на выдохе произносит:       — Вы ведь не уйдете? Рядом с вами я чувствую себя в безопасности.       — Нет. Я сторожу ваш сон. — Он наклоняется и целует ее в щеку. — Вы прелестны, Сибилла, вы выглядите как разгоряченная нимфа после трепетных ласк сатира. И я наконец придумал имя для нашей дочери, той, из моего видения: я хочу назвать ее Брисеида. Вспомните, Брисеида была возлюбленной Ахиллеса, одного из великих античных героев, что восхищают меня с юности.       Сибилла погружается в сон, и перед ней мелькают образы египтян, богиня с кошачьей мордой, несущиеся свинцовые облака, верблюды и греческие вазы с изображениями Ахиллеса.       — Брисеида очень красивое имя, — произносит Сибилла утром, когда Эйвери уговаривает ее поесть поджаренную лепешку с вяленым мясом. Теплый ветерок играет их волосами, и она невольно касается мягких кудрей мужа. — На Брисеиду я согласна, если ваши языческие боги уготовят нам такой путь. Но только не забывайте, что из стройной и крепкой я сделаюсь полной и неуклюжей.       — Чепуха. Беременная женщина невероятно желанна и восхитительна, — Эйвери наливает травяной чай в ее кружку. — Она полна загадки, в ней бьется новая жизнь, и ласкать ее должно быть приятно, к сожалению, я лишь однажды делил постель с такой мадемуазель, но остался в полном восторге. Женщина в положении ощущает все ярче и чувствительнее, чем больше я думаю об этом, тем сильнее мне хочется попробовать и понаблюдать за вами... Я слежу, чтобы вы доели лепешку до конца, Сибилла.       — Пора выдвигаться, — Расул подходит к ним, оглядываясь по сторонам. — Не нравится мне эта обманчивая погода, вроде бы светит солнце, но при таком ветре легко попасть в песчаную бурю. Однако и задерживаться здесь надолго невозможно.       — Томас хорошо знает путь, — Юсуф появляется из-за его спины и поправляет тюрбан. — Он путешествовал в Багдад дважды, и я советую ему пойти первым, чтобы вести нас всех за собой.       Магомед отрицательно качает головой, глядя на него исподлобья.       — Ценный спутник не должен идти первым. Я тоже был в Багдаде прошлой весной и хорошо помню ориентиры, я поеду впереди, за мной — Расул, потом господин Эйвери, следом остальные, а вы, как не менее ценный знаток сокровищ, будете замыкающим, чтобы сопровождать женщину. Через трое суток достигнем первого оазиса, там мы проведем остаток дня и ночь.       Покачиваясь в седле, Сибилла ожидает от Юсуфа привычной беседы, но он едет чуть позади нее, глубоко погруженный в свои мысли. Какой странный и скрытный человек, думает она отстраненно, он совсем не такой, каким старается казаться. "Для всякого поведения найдется своя причина", говорил господин аптекарь, и у Юсуфа она определенно имеется. Возможно, он действительно был Фрэнку другом, но ему легко играть этим фактом, чтобы заставить ее перейти на его сторону, отдалиться от мужа. Сибилла понимает, что в словах и действиях Юсуфа есть не только желание помочь ей, в них явственно скользит другое желание, совершенно приземленное, и оно опасно. Если она решится воспользоваться его помощью, ей придется быть весьма осторожной и сдерживать его страсть. Хватит ли ей опыта играть в такую рискованную игру?       Ближе к концу их третьего дня в пустыне ветер крепчает, играет полами их плащей, а горизонт исчезает из виду в песчаной дымке. Верблюды издают тревожные звуки, похожие на крик, и Расул, едущий первым, высоко поднимает левую руку, призывая всех спутников ко вниманию. Отряд замедляется. Сибилла поправляет платок, закрывающий рот и нос, но глаза все равно начинают слезиться, и она тщетно то закрывает их, то открывает, хватаясь за верблюжий горб.       — Возьмите, госпожа, — Юсуф помогает ей спуститься с верблюда, задержав ладони на ее талии дольше необходимого, потом заботливо протягивает ей платок из тончайшего розового муслина. — Я приготовил его для вас давно, как только узнал, что в нашей экспедиции примет участие женщина. Вы слышали наш вчерашний разговор с Томасом?       — Отрывками. — Сибилла ловко накидывает ткань поверх лица и закрепляет под другим платком, который надевает от солнца. Эйвери о чем-то жарко спорит с Магомедом. — Вы хотели выставить моего мужа в некрасивом свете, но удалось только приоткрыть дверь в свое прошлое. Я уже говорила вам, что любовные похождения Томаса меня ничуть не смущают, они позади. Во всяком случае, в отношении женщин он со мной честен. А вот вы, кажется, не так уж и далеко от него ушли, но всеми силами пытаетесь убедить меня в своих неземных чувствах?       Юсуф прищуривается, и в глазах его мелькает гнев: короткое мгновение Сибилле чудится, что он даже готов ее ударить. Но мгновение проходит, и он смиренно склоняет перед ней голову.       Компания с огромным трудом добирается до невысокой скалы, у подножия которой растет редкий кустарник, и прячется за ней от песчаной бури, закрывая лица и головы платками и плащами. Юсуф прижимает Сибиллу к себе, вынуждает ее спрятать лицо у него на груди, потому что Эйвери стоит слишком близко к выступу, и времени на сентиментальности не остается.       Пыльный шторм бушует больше часа, засыпая их ноги по щиколотку, наваливая кучки песка на плечи, а потом резко стихает, и солнце, до этого лишь угадывавшееся сквозь дымку, ударяет в отряд своими ослепляющими лучами. Перед ними расстилается вовсе не та пустыня, которую они видели некоторое время назад, а обновленная, умытая песком.       Дамир, широкоплечий турок, злобно сплевывает на песок, Расул, помрачнев, заявляет, что потерял направление пути, потому что далекие барханы на горизонте изменили свою форму, а колючие кустарники исчезли из вида.       Эйвери невозмутимо щелкает серебряной крышечкой компаса и неопределенно указывает перед собой, в невидимую даль.       — Я поеду первым, — говорит он упрямо и бросает мимолетный, изучающий взгляд на Сибиллу. — Вы в порядке, дорогая? Я вижу, Юсуф позаботился о вас, и вам пришлась по душе его забота.       И он, резко развернувшись, уходит к своему верблюду, жалобно мычащему от песка, попавшего в глаза и ноздри, хотя Расул и накрывал животных отрезами ткани.       Сибилла же взбирается на своего верблюда: ей вновь помогает Юсуф, так же смиренно склоняя голову набок и с затаенной радостью протягивая ей ладонь.       Не проходит и двух часов, как их настигает новая опасность: верблюды Эйвери и Магомеда, идущие впереди компании на некотором расстоянии, неожиданно проваливаются глубоко в песок и истошно ревут.       — Не приближайтесь! — кричит Эйвери и, оттолкнувшись от седла, прыгает как можно дальше от животного, но все равно оказывается внутри песчаной ловушки, погружаясь в землю по пояс. — Зыбучие пески!       Верблюд Магомеда, вскинувшись от паники, сбрасывает его, а после придавливает всем телом, и они оба медленно погружаются в песок.       Расул злобно наблюдает за происходящим, широко расставив ноги.       — Мы знали, что где-то в районе оазиса есть опасное место, но из-за песчаной бури опознать его стало невозможно. Магомед мертв, а спасти господина Эйвери не представляется возможным: любой, кто попадет в пески, утонет. Здесь они особенно глубоки, да еще и буря присыпала их хорошенько.       Сибилла поворачивается к Юсуфу: на лице его проступает слабое подобие улыбки, которую он тут же старательно прячет.       — Там ваш друг, — сквозь зубы произносит она, еле сдерживая гнев. — Вы собираетесь стоять и смотреть, как он умрет?       — Вы слышали Расула, миссис Эйвери, — спокойно отзывается Юсуф. — Любой, кто приблизится к Томасу, погибнет. Я разбираюсь в археологии и драгоценностях не хуже вашего мужа, я не менее ценный спутник. Без нас обоих экспедиция теряет смысл.       Сибилла смеривает его презрительным взглядом, потом внимательно смотрит на прочих спутников, пока Эйвери уже погружается в природную ловушку по грудь.       Чужаки. Для этих людей они чужаки, иной веры, иных мировоззрений, и если женщину легко использовать в своих целях, для удовольствия или для хвастовства, ведь связь с настоящей англичанкой достойна уважения, то от мужчины необходимо избавиться, другими словами, никто не станет его спасать.       Ухватившись за горб, Сибилла неуклюже сползает вниз и, схватив веревку с седла Юсуфа, решительным шагом направляется к погибающему мужу. Пусть они умрут вдвоем, чем она достанется этим туркам, всем по очереди.       — Уйдите отсюда! — кричит Эйвери, заметив ее приближение. Страха в его глазах нет. — Уходите и продолжайте путь, Юсуф отвезет вас домой после того, как все закончится...       Сибилла, осторожно наступая на землю, чтобы проверить, не пружинит ли она, наконец останавливается на грани ловушки и молча бросает ему веревку, но лишь с третьего раза ей удается бросить ее так, чтобы конец оказался в пределах досягаемости. Эйвери хватается за него, пытаясь лечь горизонтально, но песок затягивает его еще сильнее.       Тогда она возвращается к верблюду и громким криком и шлепком заставляет его двигаться в нужную ей сторону. Расул и Дамир наблюдают за ней с изумлением, Юсуф, выдохнув, с обреченностью спешит ей на помощь.       — Пошел! — Сибилла ударяет верблюда по спине, привязав веревку к седлу. — Ну, пошел же, ленивая тварь... Помогите мне, Юсуф, дьявол вас забери! Помогите мне или клянусь, я столкну вас туда же!       Через несколько минут Эйвери, грязный, изможденный и тяжело дышащий, оказывается у ее ног. Он долго лежит без движения с закрытыми глазами, пытаясь прийти в себя, и Сибилла, взяв флягу с остатками воды, дает ему напиться, поддерживая голову. Их спутники, стоя возле верблюдов, обсуждают страшную гибель Магомеда и их дальнейший путь, и Юсуф нервно потирает подбородок, одновременно прислушиваясь к разговору и посматривая в сторону Сибиллы, сидящей возле мужа.       — Придется ехать на вашем верблюде, — хрипло произносит Эйвери, глядя на нее из-под полуприкрытых от усталости глаз. — Очень эротично, вы не находите? Я ведь буду сзади вас.       Сибилла усмехается, но где-то глубоко в горле беззвучно булькают слезы.       — Нахожу, что ваши греческие боги сегодня к нам благосклонны.       — Они боятся вашего гнева, — Эйвери кашляет и вновь тянется к фляге с водой. — Черт, одни капли. Как так выходит, дорогая, что вы постоянно меня спасаете? В конце концов, мужчина из нас двоих — я. Неужели вы прониклись ко мне чувствами?       — Какая глупость. Погибни вы — и я останусь на растерзание наших спутников. Поверьте, это самая важная причина моего поступка, как и всех предыдущих. Я спасаю вас ради себя.       Эйвери тяжело вздыхает.       — Вы абсолютно правы и говорите, как настоящая римлянка. Таких как я не спасают из-за простых сантиментов. Подите, спросите Расула, знает ли он, с какой стороны обойти пески, чтобы приблизиться к первому оазису. Мой компас, увы, утерян и погребен под толщей песка, но, возможно, через тысячи лет его и останки верблюда обнаружат другие археологи и станут гадать, что за трагедия здесь случилась.       Оазис возникает перед ними на закате: огромный изумрудный овал прямо посреди песчаных дюн, с торчащими из травы пальмами и блестящей поверхностью небольшого озера. Сибилла на всякий случай несколько раз моргает, чтобы убедиться в реальности пейзажа. Мужчины, радостно переглядываясь, подстегивают уставших верблюдов, устремляясь навстречу воде и отдыху.       — Вам надо поспать, Томас, — произносит Сибилла коротко, решив расстелить циновки за стволами трех сросшихся пальм, достаточно скрывающих от глаз тех, кто купается в воде. — Я сейчас попрошу Дамира развести нам огонь и поджарю лепешки.       Эйвери мягко берет ее за запястье, на несколько мгновений задерживая возле себя.       — Вы сами едва держитесь на ногах, дорогая. Я не умираю, я не ранен, так что мне хватит сил развести огонь, а если вы сможете пока что достать припасы, то в две руки мы справимся гораздо быстрее. И у вас останется время для разговора с Юсуфом. Я видел, как вы нежно прижимались к нему во время песчаной бури, я видел, как он смотрел на вас, не стоит отрицать, что он начинает всерьез привлекать вас, и вам трудно устоять перед его обаянием.       Сибилла развязывает холщовый мешочек.       — Ревность вам к лицу.       — Вы лгали мне, когда отрицали свою заинтересованность в нем.       — Боги Олимпа, вы опять за свое! Скажите мне, вы вечно хвалитесь своими победами, своими навыками жестокого обольщения самых красивых женщин в Европе. Так в чем именно Юсуф должен превосходить вас?       Эйвери сжимает губы, но Сибилла продолжает выжидающе стоять перед ним, поигрывая грязным носком башмачка, и он вынужденно отвечает:       — Турецкая красота бесспорно выигрывает у английской.       Сибилла смотрит на него недоверчиво, потом вздыхает и замечает:       — Вздор! Ваши кудри нравятся мне куда больше пыльного тюрбана, они мягкие и непослушные, и мне хочется их касаться и касаться.       — Опять лжете?       — Считайте, как вам удобнее. Вы ревнуете меня, как свою вещь, которую вы купили у мадам Лестрейндж и которая оказалась вам полезна и приятна, я же спасаю вас, чтобы выжить — мы стоим друг друга, Томас. Помните, вы недавно говорили мне о доверии? Мы не сдвинулись ни на шаг к его достижению. Но я теперь не доверяю и нашим спутникам: они отреклись от вас в ту же минуту, как поняли, что ради вас придется рисковать жизнью.       Эйвери поводит плечом. Разбитый от пережитого днем, он выглядит необычно растерянным.       — Я знал об этом с самого начала, дорогая. Ничего нового вы мне не открыли.       Юсуф осторожно будит Сибиллу ночью, точным броском попав мелким камешком в ее плечо. Звезды над их головами светят ярко, завораживая тусклым безразличным светом, и полная луна, висящая на небе, отражается на глади озера.       Стараясь не разбудить мужа, Сибилла заворачивается в плащ и следует за турком к берегу, где у кромки воды желтеет расстеленная циновка. Ей страстно хочется искупаться, чтобы смыть с себя дорожную пыль, но она не рискует заходить в озеро одна, оставшись наедине с Юсуфом. В эту ночь он — дозорный, все остальные члены отряда давно крепко спят.       — Какие красивые созвездия, — Сибилла указывает на угольно-черный небесный свод, будто осыпанный бриллиантами. — Вы знаете их имена?       — Нет. Я хотел поговорить с вами, — Юсуф задерживает взгляд на ее приподнятом к небу лице. Тон у него серьезный, с мелодично-дрожащими нотками. — После нашего разговора с Томасом у вас могло сложиться впечатление, что я пытаюсь казаться благороднее, чем я есть на самом деле.       — Не рой другому яму: вероятность, что упадешь в нее сама, довольно высока.       Юсуф нежно касается пальцами ее подбородка, заставляя сосредоточиться на их разговоре. Сибилла хладнокровно отстраняется, увеличивая расстояние между ними.       — Я долго искал женщину, достойную моей любви, и я наконец нашел ее в вас. Послушайте, Сибилла, вы зря верите Томасу: я уже предупреждал вас о его хитрости и повторю это еще раз. Вы знаете, что он и пригласил меня в экспедицию? Он играет с вашими чувствами, проверяя их, для него всякая женщина — падшая, и ему непременно нужно это доказать.       Сибилла скептически улыбается. Мужчины иногда совершенные дети.       — А вы решили ему подыграть, изображая, что влюблены в меня? Знаете, если Томас в самом деле проверяет, способна ли я воспылать страстью к другому мужчине и отдаться ему, то это его право — он никому на свете не доверяет, кроме своих греков и римлян. Возможно, уверенность, что слова его жены не просто слова, придадут ему уверенности. В конце концов, мы стали супругами не по любви, с моей стороны — по принуждению. Доверие иногда правильнее заслужить и доказать. Я и сама ничуть не доверяла ему, поэтому у нас есть свой маленький договор, о котором вам я рассказывать не собираюсь.       Юсуф досадливо бросает камень в воду.       — Я не играю с вами, Сибилла, я клянусь Аллахом, что влюблен в вас. Ни один мусульманин не солжет, поклявшись именем Всевышнего. Почему вы этого не видите?       — Потому что вы влюблены в мечту, а я обычная женщина.       Он упрямо сверкает глазами и ударяет кулаком по песку.       — Я бы носил вас на руках... Впрочем, вы молоды и неопытны, вы поймете, что я прав, как только мы окажемся в Багдаде и достанем сокровища султана. Томас повернет домой, в Неаполь, а ваш брат так и останется неотмщенным. Но вы всегда можете рассчитывать на меня и мой кинжал. Да, признаюсь, я не святой человек, но в моем возрасте было бы удивительным не иметь груза прошлых ошибок. Я искал свою музу и в своих поисках часто ошибался, я видел розу, но всякий раз оказывалось, что она с червоточиной. И вот я встретил вас, Сибилла.       Она тихонечко смеется, пропуская песок сквозь пальцы. Везде один песок — еще немного, и она сама переполнится им.       — О, в моем случае все совершенно наоборот. Я бабочка, которая для вас превратится в червя. Спокойной ночи, Юсуф, не сердитесь на меня, но между нами чувства невозможны. И не думайте, что я легко забываю даже попытку предательства: вы слишком долго колебались, прежде чем помогли мне вытащить мужа из ловушки.       Разумеется, Эйвери не спит, когда Сибилла возвращается на циновку. Он напряженно наблюдает за ней в сумраке, размеренно дыша. Она не может разобрать выражение его глаз, но в них угадывается немой вопрос.       И тогда она задает свои вопросы, тихо опустившись рядом с ним.       — Вы специально пригласили Юсуфа в экспедицию?       — Да.       — Вы хотели убедиться, что я такая же, как те, кого вы встречали до женитьбы?       — Верно.       — Что же, мне жаль, Томас, что вас постигло очередное разочарование, — Сибилла зевает, прикрывая губы ладонью. — Придется вам смириться, что я совершенно непохожа ни на одну женщину в вашей философской системе координат. Подозреваю, дело в том, что когда-то я была свободной гречанкой или горделивой римлянкой, и отголоски прошлой жизни проступают в моем характере. А у вас очень греческие кудри, они напоминают мне волосы Гектора, которого мы видели на черепках ваз.       Эйвери долго выжидающе молчит, не сводя с нее пристального взгляда, но Сибилла, подложив локоть под голову, с любопытством произносит:       — А вы знаете, Томас, что за созвездия дарят нам этот удивительный свет?       — Безусловно. — Он разом меняется в лице, усмехаясь уголками губ. — Взгляните: правее сияет Орион и Кассиопея, прямо над нами — Большая медведица, а чуть левее располагаются Персей и Лебедь. Пожалуй, нигде вы не увидите их так отчетливо, как в пустыне, где нет никаких иных источников света.       Сибилла накрывает его ладонь своей.       — И вы всерьез полагали, что я могу воспылать страстью к человеку, абсолютно не сведущему в звездах? Я не влюбчива, но если что-то и привлекает меня в мужчине, то это его ум. Вы открыли для меня и небо, и подземный мир, и воду, и сушу. Вы открыли для меня жизнь, какую я никогда бы не увидела, выйди я замуж за Киллиана Принца. Я начинаю верить в ваших греческих богов! Только они умеют так хитро играть людскими судьбами.       Эйвери тихо смеется — этот смех настоящий, она уже умеет отличать его от другого, фальшивого, каким он пользуется в тех случаях, когда требуется расположить к себе собеседника.       — Женщины поддавались моим чарам соблазна, а затем принимались ненавидеть меня с отчаянной силой. У вас все выходит с точностью наоборот — меня это обескураживает, — он наклоняется к ней, загораживая звездное небо, целует ее лицо, губы, шею, часто дыша. — Я вас желаю, теперь еще сильнее, чем прежде, но мы оба чересчур грязные для чувственных наслаждений. Афродита не благоволит к тому, кто относится к ее дарам с небрежностью.       — Признайтесь, что вас не возбуждает аромат верблюда, которым пахнут мои волосы?       Они оба улыбаются друг другу.       — Скажите, что вы начали доверять мне, Томас, — просит она негромко.       — Я хочу доверять вам, но я совсем не научен доверию, я не знаю, как к нему подступиться. И это мучает меня. Я пытался превратить вас в одну из тех женщин, которых знал, но всякий раз вы доказываете мне, что мой прошлый опыт нельзя считать аксиомой. Я вспоминаю себя прежнего, в первые дни нашей жизни на вилле, я искрился от превосходства, я предвкушал сладкие моменты, которые теперь заставляют меня чувствовать сплошное отвращение. Любое прикосновение к вам другого мужчины вызывает во мне ярость. Все это ужасно выводит меня из равновесия, Сибилла. Я был самоуверенным Аидом, похитившим вас в свое подземное царство греха, теперь же я Сократ: знаю, что ничего не знаю.       — Пойдемте купаться, — предлагает Сибилла шепотом. — Юсуф не спит, но я не стану обнажаться, окунусь в нижней рубашке. Честное слово, я скоро сама стану верблюдицей, если не смою с себя пыль и шерсть.       Вода оказывается неприятно прохладной, видимо, из-за подземных ключей, и Сибилла вздрагивает, заходя в озеро по щиколотки, а потом глубже, пока темное вещество не поглощает ее бедра. Лунные блики искрятся на поверхности, отражаясь в глазах Эйвери, и вся сцена кажется мистической и нереальной.       Томас, приблизившись к ней со спины, обнимает ее за талию, привлекает к себе, и Сибилла, запрокинув голову, с готовностью подставляет ему губы для поцелуя.       — В Багдаде нас ожидают опасности, много опасностей, — произносит Эйвери, поглаживая мокрую ткань на ее животе. — Я уважаю Персию за ее культуру и обычаи, некоторые из них намного интереснее турецких. Но персы хитры и изобретательны, порой очень жестоки. Христианки там такая же редкость, как снег зимой, а наши спутники с удовольствием оставят нас на растерзание, сбежав с сокровищами, которые я помогу им найти. И здесь важно не упустить тот самый момент, когда сокровища окажутся в наших руках. Раньше я лишь подозревал, а теперь точно знаю: оставлять нас в живых не входит в планы ни наших спутников, ни султана, придется играть на опережение, но не волнуйтесь особенно, план у меня имеется. Я так же наивно полагал, что на Юсуфа можно хотя бы отчасти рассчитывать, но отчетливо вижу, что он желает мне смерти. Разумеется, из-за вас, дорогая.       — И поэтому доверие между нами крайне важно. Не сомневайтесь в моей верности вам, Томас, — замечает Сибилла спокойно. — Юсуф предлагал мне свою нежную душу, я ему твердо отказала. Только прошу вас, пусть это пока что останется между нами.       — Гм. Отказали! — он выдерживает мучительную паузу. — Не сомневаться... Не сомневаться значит просыпаться и засыпать с непоколебимой уверенностью, что моя жена принадлежит — во всяком случае телом — лишь мне. Такое осознание должно приносить истинное удовольствие... Я вижу, что любовь вас не интересует, кроме того, только сумасшедшая женщина смогла бы потратить свои душевные порывы на человека вроде меня, вы для такого чересчур умны. Но знаете ли вы, что древние греки ценили выше сердечных чувств? Дружбу. Когда мы вернемся на виллу, я сразу же познакомлю вас с "Никомаховской этикой" Аристотеля.       Сибилла поворачивается к нему и, обняв за шею, целует, потом шепчет:       — А у вас когда-нибудь был настоящий друг?       — Сомневаюсь.       Она разглядывает темные волоски на его груди.       — Знаете, а смерти я не боюсь.       — Чего же вы боитесь?       — Умереть, не отомстив за Фрэнка.       Эйвери выпускает ее из объятий и молча ложится в воду на спину, поддерживая себя на плаву неторопливыми движениями. Луна освещает его бледное задумчивое лицо до тех пор, пока набежавшее облачко не погружает оазис в темноту.

Филипп

      Противный мелкий дождь сыпется из свинцовых туч третий день подряд. Февраль подходит к концу, и в воздухе уже чувствуется приближение весны, озаряющее людские сердца надеждой. Церковные колокола возвещают о наступлении восьми часов утра, и Филипп ускоряет шаг, взбегая по ступеням больницы.       Газеты — маггловские и волшебные — наперебой пишут о пышной свадебной церемонии, состоявшейся позавчера в маленькой старинной церкви святой Марии рядом с великолепным Четтл-хаусом, особняком, принадлежащим Дорсетам уже больше двухсот лет и построенным в начале восемнадцатого века. В то время в нем жили графы Арчеры, и Джемма как-то упоминала об изяществе их семейного гнезда, теперь же она сама вошла в него хозяйкой. Во всяком случае, ее жизнь устроена, у нее есть деньги, муж и дом, и она может немного отдохнуть от тех трудностей, что выпали на ее долю.       — Им еще и выплатят целое состояние за свадьбу, — медсестра Сара с досадой бросает газету на столик. — Как будто они нуждаются в деньгах! А, ординатор Принц, как всегда, безукоризненно вовремя. Вы не думаете жениться на волшебнице?       Филипп снимает пальто, аккуратно вешает его на плечики и убирает в шкаф.       — Я думаю о том, что надо побыстрее проверить состояние мистера Гибсона. Мне не понравился вчера уровень его гемоглобина. Где история болезни?       — С места в карьер, ничего необычного. Не посматривай на него, Сара, он тот еще зануда, — Милли подмигивает новенькой медсестре, только поступившей на работу в Бридж хоспитал. — Одну минуту, я сейчас все принесу.       Филипп приглаживает волосы и поворачивается к Саре, наблюдающей за ним с явным интересом. Невысокого роста, щуплая, с большими серыми глазами, она привлекает его внимание бледностью вытянутого лица.       — Вам бы тоже неплохо проверить гемоглобин, — произносит он резонно, потом приветливо добавляет: — Милли, в общем-то абсолютно права. Я дотошен во всем, что касается работы. Почерк должен был понятен, лекарства и инъекции необходимо делать строго в соответствии с расписанием, общение с пациентом и его родственниками ведется только в вежливой манере. Все, что не входит в вашу компетенцию, следует обсуждать с врачом.       — Я же говорила, — Милли успевает услышать его последние слова. — Держите, здесь все истории болезни на сегодня. Мистера Гибсона, между прочим, ночью перевели в интенсивную терапию, в карточке все указано.       Филипп переодевается в форму и сперва направляется в южное крыло, чтобы проверить старика, к которому успел привыкнуть за неделю его нахождения в больнице. Он поступил с острой стадией пневмонии, но ночью состояние внезапно ухудшилось, и его подключили к аппарату вентиляции легких.       У двери палаты Гибсона его встречает озадаченный Бейл и приветственно кладет ладонь ему на плечо.       — Я угадал, что ты сразу придешь к старику. Он на вентиляции, ситуация пока неоднозначная, но с ним Джулия, она вызовет тебя при необходимости. Ты читал вчерашнюю статью в "Таймс" о мгновенном исцелении человека со смертельным ножевым ранением?       Филипп тяжело вздыхает, кивнув.       — Пойдем, я хочу поговорить с тобой, недолго.       В кабинете Бейла пахнет свежезаваренным кофе и лилиями, принесенными очередным благодарным пациентом, темно-зеленые шторы придают уют, заставляя забыть, что они находятся в больнице.       — Я вижу в произошедшем опасный прецедент, — Бейл разливает кофе по кружкам. — Сливки будешь?.. Хорошо. Так вот, да, опасный прецедент. Миссис Бостон уже поинтересовалась у меня с утра, не могу ли я немедленно исцелить ее катаракту. Расскажи мне, дружок, что способна лечить магия.       — Многое, — Филипп мрачно помешивает кофе ложечкой. — В основном, сломанные конечности, колотые и резаные раны, вирусные инфекции. Например, магия позволяет вырастить новые кости, не требуя использования пластин или спиц. Но она не всесильна, скажем, не справляется с врожденными проблемами. Если у человека плохое зрение или прогрессирующая лейкемия, магия здесь или равняется или даже проигрывает традиционной медицине.       Бейл почесывает гладкий подбородок.       — Не имеет ли тогда смысла использовать два вида лечения, соединить их? Подумай сам, резаные раны заживают долго, оставляют рубцы, пластины в сломанных костях причиняют неудобства, иногда их необходимо извлекать. А при использовании магии получается, что человек чувствует себя так, будто с ним ничего и не случалось.       Филипп пожимает плечами и быстрыми глотками выпивает чуть горчащий кофе.       — Я размышлял о такой возможности, — признается он, поставив кружку в раковину. Бейл жестом указывает, чтобы он не вздумал ее мыть. — В Лондоне существует больница святого Мунго, предназначенная для волшебников, она открыта круглосуточно и прекрасно функционирует. При желании в Мунго можно было бы предоставить доступ для обычных людей, подумать о телефонной связи и возможности срочного вызова.       Бейл смотрит на него с нескрываемым любопытством.       — И что для этого потребуется?       — Во-первых, согласие колдомедиков работать с магглами — так мы называем людей, не владеющих магией. Во-вторых, нужен своего рода координатор между двумя больницами, администратор — надо основательно обдумать, кто еще. Сэр, сам я заниматься вопросом не смогу, у меня едва хватает времени на жизнь вне больницы.       Бейл доброжелательно улыбается и похлопывает его по плечу.       — Знаю, знаю, дружок. Я пока сам накидаю план действий, посмотрим, что получится. Торопиться некуда. Мне только одно непонятно: раз ты волшебник, почему нейрохирургия?       Филипп просто отвечает:       — Магия не лечит онкологию.       — Следовательно, волшебники так же умирают от рака?       — Предположительно. Только в силу особенностей организма рак может влиять на волшебников иначе. Мы дольше живем, мы принимаем разные зелья, основанные на травах и частях животных и насекомых — все это иначе формирует организм, но самое главное, что сама магическая составляющая человека вполне способна по-разному отражать состояние болезни. Генетический материал магглов и магов совершенно точно отличается.       — Абсолютно новая тема в медицине, — Бейл весело усмехается. — Никакой новизны и актуальности выдумывать не нужно. Иди, иди, я тебя задерживаю. Ты выбрал новую тему для проекта?       Филипп отрицательно качает головой.       — Нет. Колеблюсь между двумя, но время обдумать еще есть, пока надо выступить на трех семинарах и сдать зачет.       — Напиши мне темы на почту, я подскажу, какая полезнее. Ну, беги, твоя смена началась полчаса назад, а ты до сих пор не явился к пациентам. Я взял новую медсестру: пригляди, как хорошо она справляется с задачами, ладно?       ...Флоренс терпеливо ждет его в кафе "Морж", заказав лишь свежевыжатый апельсиновый сок. По дерзкому наклону ее головы Филипп сразу угадывает, что она виделась с Фабианом: после этих встреч ее поведение всегда меняется в худшую сторону, становится колким и насмешливым.       — Поздравляю вас, — произносит она язвительно, и Филипп, сев напротив, приподнимает брови. — Ваша бывшая жена снова окольцована и теперь не доставит вам неудобств. Кроме того, Жорж обожает детей, так что ближайшее время они будут заняты: Дорсетам давно нужен наследник.       — Флоренс, пожалуйста, смените тон.       Она разом вспыхивает, в глазах ее мелькает недоумение. Ее серебристый свитер и распущенные медовые волосы придают ей вид неприступной ледяной принцессы.       — Брат дурно на вас влияет, — добавляет Филипп упрямо. Подошедшая официантка принимает заказ на бефстроганов и чайник зеленого чая. — Вы сама не своя, у вас на щеках болезненный румянец. Что он вам говорил? Он касался вас?       Флоренс опускает плечи, расслабляясь, и откидывается на спинку стула. Теперь она наконец становится собой прежней.       — Он всегда целует меня на прощание. Эти поцелуи отвратительны!       — И что вы чувствуете при этом? — Филипп внимательно рассматривает ее, нахмурившись. Разумеется, Фабиан прощупывает силу ее магии, она пригодится ему в подходящий момент.       — Оцепенение, потерю сил... Но я не могу противиться брату, понимаете? Я вся превращаюсь в камень.       — Можете. Просто не пытаетесь, Флоренс, а он пользуется вашей неопытностью и стремлением узнать его. Он умело играет всеми, кто полезен ему, в манипуляциях умами ему нет равных. Он никого не любит, ни к кому не привязан: он не станет сожалеть, раздавив чье-то сердце.       Флоренс с отрешенным выражением лица допивает остатки сока.       — Я не вижу ничего плохого в том, что делает мой брат в данный момент. Ради интереса я ездила с отцом по делам: около двух десятков молодоженов получили хорошие деньги, а три пары — жилье, не отдав при этом ни фунта. Люди веками жалуются на правительство, и вот, когда оно наконец принимает решения в пользу людей, всегда находится тот, кто считает их неправильными. Вас не устраивает путь реформ?       — Флоренс, происходит то, чего опасался и я, и Альбус: вы медленно, но верно попадаете под влияние Фабиана. Почему вы отказались увидеться с Альбусом на прошлой неделе?       Флоренс тоскливо проводит ладонью по лицу.       — Потому что сэр Персиваль не желает оставаться со мной наедине, все очевидно. Филипп, моя лодка села на мель в Годриковой впадине, но в башню рыцаря Персиваля вход запечатался, пока я ходила за водой к реке. И теперь я блуждаю возле двери и гляжу на кроваво-красную башню на другом берегу.       — Вы торопитесь, Флоренс. Альбус не умеет торопиться, он как тот пузатый чайник в камине: долго разогревается. Но он любит вас, в отличие от вашего брата.       Она смотрит на него пронзительно, и Филипп ощущает беспокойство магии внутри нее.       — Вы пригласили меня в кафе читать лекции?       — Нет. Я хотел узнать, что предпринимает ваш брат.       — Ничего, — она эмоционально взмахивает рукой. — Ничего ужасного. Слушайте, я вспомнила один интересный разговор, который произошел недавно между мной и мистером Малфоем. Он утверждает, что вы не хотите использовать свою магию для исцеления людей. Что скажете?       Официантка ставит между ними чайник чая. Помолчав, Филипп неохотно произносит:       — Мистер Малфой прав, я не использую магию, чтобы лечить людей. Поймите, Флоренс, это тупиковое средство спасения жизней. Я стремлюсь найти способ, которым смогут пользоваться люди по всему миру, а не только те, кто живет рядом с больницей Бридж хоспитал или имеет средства заплатить там за лечение.       — В истории есть имена тех, к которым ездили из всех точек земного шара, — возражает Флоренс, непонимающе глядя на него. — Вы спасли бы сотни жизней.       — Во-первых, этого никто не знает, даже я сам, — Филипп сжимает губы. С чего они все взяли, что он способен исцелять как святой? — Во-вторых, последствия такого лечения тоже никому неизвестны и никем не изучены. Моя магия сильна, бесспорно, но поэтому и опасна. Я врач, но не убийца.       Флоренс понижает голос до шепота:       — Представьте, что лечение требуется близкому вам человеку. Не врите, что отправили бы его на операционный стол или смотрели, как он умирает. Весь вопрос всегда в приоритетах, вот и все.       — Но я и буду нести ответственность за то, что случится с моим близким потом, — отрицает Филипп, наливая себе чай. — А как я могу обещать что-либо другим людям, детям? Пока я не изучил свою магию до конца, я не стану рисковать чужими жизнями. Медицина имеет более-менее обширную базу исследований, которая постоянно дополняется. И то, вы не представляете, сколько индивидуальных показателей необходимо учитывать. Нет, Флоренс, вам кажется, будто я пытаюсь спрятать умение лечить от всех на свете, будто я боюсь, что обо мне узнают... Пока ваш брат ходит по земле, я не стану применять магию даже для благих дел.       Светлые брови Флоренс ползут вверх.       — Собираетесь его убить?       — Фабиан — чистое зло, Флоренс. Настолько чистое и совершенное, что его принимают за добро. Вам сейчас слишком сложно это увидеть, потому что вы пытаетесь разглядеть в нем хоть отблески человеческого. Пожалуйста, расскажите мне о его ближайших планах.       ...Альбус встречает его радушно, но заметно сдержанно и сразу уходит в натопленную гостиную, предложив чай.       Они располагаются за столиком у камина, подальше от окна, за которым льет беспросветный дождь. Где-то далеко воет сирена, оповещая о воздушной тревоге.       — Мракс успешно изображает из себя любителя народа, — Филипп кривит губы, придвинув стул. — Боюсь, он задумал путь Мессии: начнет с малого, добьется верности, заработает некий авторитет и примется творить то, что ему заблагорассудится, с одобрения большинства. Сейчас он своего рода Купидон: сводит волшебников с магглами и выделяет средства для их безбедного существования, выступает в Парламенте с пламенными речами, о нем начинают писать газеты, даже в больнице обсуждают предложенные им реформы. Но цель у него одна: ему нужны дети-маги, и я думаю, что он собирается что-то предпринять, чтобы у пар не рождались магглы.       Альбус почесывает бровь. Его шмелиный свитер выглядит очень ярко в приглушенном свете гостиной.       — Хм. Не уверен, что это действительно осуществимо. Во всяком случае, я слабо представляю, какое зелье необходимо приготовить, чтобы оно воздействовало на плод нужным образом.       — Магия Фабиана очень сильна, и он использует ее без всякого смущения. И это только начало, Альбус.       — А как реагирует магическое сообщество? Те, кто еще не примкнул к Мраксу?       — Прячутся в особняке на площади Гриммо, — Филипп кладет тыквенный кекс на тарелку. — Оборотни и вампиры на стороне Мракса, я порой замечаю их на улицах, они выглядят так, будто вынюхивают волшебников. Гоблины несколько раз связывались со мной, опасаясь, что Фабиан возьмется и за Гринготтс, но в Косом переулке он вроде бы не появлялся. Министерства в его прежнем виде не существует, а новое еще не создано. Удивительно, что еще не начался хаос.       Альбус кашляет, делая вид, что прочищает горло.       — Как себя чувствует мисс Мракс?       — Витает в облаках. — Филипп огорченно вздыхает, потом продолжает: — Что между вами случилось, что Флоренс считает, будто ты не хочешь ее видеть?       Альбус чуть уловимо покачивает головой.       — Поверь, больше всего я хочу увидеть ее вновь. Но Мракс вернулся слишком рано, она не готова к его возвращению, она колеблется. В ней есть тьма, Филипп, и ее палочка тоже способна склонить ее во тьму. Но выбор должна сделать она сама.       — Ты не прав. Она растеряна, а ты лишаешь ее поддержки, Альбус. Ты хочешь, чтобы она выбрала сама: свет или тьма, ты или брат. Я отчасти понимаю и принимаю твое желание, но при этом нельзя отталкивать ее и оставлять наедине с этим выбором, потому что тогда она убедится, что Фабиан прав, предлагая ей власть, ведь ты ей ничего не предлагаешь. Сейчас не время бояться, Альбус.       Дамблдор встает из-за стола и подходит к окну, задумчиво заложив руки за спину. Косой дождь барабанит по стеклу, и вода потоками стекает вниз, скрывая улицу от глаз.       — Ты верно говоришь, — произносит он тихо. — Я боюсь, и тем самым совершаю ошибку, и осознаю ее. Но ты, пожалуй, прав: если в моих силах обратить человека к свету, я должен использовать этот шанс хотя бы по той причине, что этот человек мне не безразличен. После трагедии с Арианой я стал не только закрыт, но и, наверное, несколько жесток, а может быть, вообще кажусь безразличным. Все это не так, Филипп. Видишь ли, я давно понял, что общее благо — то, к чему я подсознательно стремлюсь, чтобы сделать жизнь людей приятнее, и это вовсе не то благо, к которому стремится Геллерт, но оно требует некоторых жертв, которых я еще не могу предвидеть. Я чувствую, что рано или поздно встречусь с Геллертом вновь, и я опасаюсь этой встречи... Впрочем, сейчас не время обсуждать мои душевные переживания. Прошу, передай дорогой Флоренс, что я безумно скучаю и жду нашей встречи.       Филипп некоторое время наблюдает за ним, потом, неловко вздохнув и сожалея, что ему приходится использовать не самую порядочную тактику, почти шепотом произносит:       — Он целует ее, Альбус.       Дамблдор разворачивается так резко, что мандрагора на подоконнике испуганно вздрагивает, а мимбулус мимблетония тревожно шелестит листочками.       — Это переходит всякие границы дозволенного, — произносит Альбус сквозь зубы. Филипп впервые видит в его глазах холодную ярость. Чаще всего в его глазах мелькают смешинки, а не серьезные эмоции. — Мракс пытается привязать ее к себе, это недопустимо, противоестественно, в конце концов... Да, понимаю, чего он добивается: Мраксы всегда женятся на близких родственниках... Мерлинова борода! Я не позволю ему причинить Флоренс боль. Прошу, Филипп, подожди минутку-другую, я напишу ей небольшое письмо, ты обязательно передашь его — и как можно скорее.       ...Профессор Риверс ждет его на скамейке возле Темпл-черч, спрятавшись под черным зонтиком. Филипп, потрогав чуть влажное дерево, осторожно садится рядом, размышляя, не началась ли за ним слежка. Наверняка началась.       — Итак, пророчество начинает сбываться, — произносит Риверс угрюмым скрипучим голосом. — Я хотел спросить вас, не знаете ли вы что-нибудь об уязвимости нашего противника. Мои люди пока что не отмечают никакой особой магической деятельности с его стороны.       — К сожалению, нет, — Филипп наблюдает за очередными туристами из какого-нибудь Уэльса, торопящимися в церковь. — Вы же знаете, что уязвимость появляется от того, что у человека имеются некие привязанности. Пристрастия, наконец. Господин Мракс не любит ничего и никого, кроме себя и своих идей. Возможно, если бы все его сторонники отвернулись от него, он бы почувствовал себя побежденным, но такого не случится.       — Меня удивляет, что он до сих пор не попытался прийти к вам.       Филипп невозмутимо кладет ногу на ногу.       — Он боится.       — Чего?       — Он не понимает, каким образом мне удалось заточить его между мирами в нашу прошлую встречу. И пока он не разгадает головоломку или не получит дополнительную силу, он не приблизится ко мне.       Риверс тщательно обдумывает его слова, а Филипп снова убеждается в необходимости прятать свою любовь к Веронике от всех посторонних глаз. Они недавно говорили о свадьбе, но ее все-таки придется отложить, как бы им обоим ни хотелось приблизить счастливые мгновения. Мракс настроен серьезно: в этот раз он будет осторожен и расчетлив и при желании заполучит Флоренс, а тогда победить его будет практически невозможно.       — Держите меня в курсе, мистер Принц, — Риверс раскрывает зонтик и, не взглянув на Филиппа, удаляется в сторону Флит-стрит.