39. Светлейшая республика

Сибилла

      Фирузе сладко и безмятежно спит на неширокой кровати, свернувшись клубочком среди подушек. Корабль, слегка покачиваясь на зеленоватых волнах, убаюкивает девочку, окружает сонным спокойствием.       Сибилла лежит подле нее, подложив локоть под голову, и любуется сквозь прямоугольник окна безоблачным голубым небом и реющими в этой высокой голубизне крикливыми чайками.       Они плывут уже около недели и предположительно сегодня к полуночи достигнут берегов богатейшей Венецианской республики. Сибилла с облегчением наслаждается выдавшимися днями безделья и отдыха после всех ужасов своего путешествия на Восток, и безбрежное море отрезает ее от всех розовых садов с их сладострастными визирями, от людоедов и бесценных сокровищ султана. Мысль, что желание Эйвери — вернуть драгоценности на родину — исполнено, утешает ее.       — Я договорюсь о том, чтобы посадить вас на корабль, идущий в Глазго, даю слово джентльмена, — произносит капитан за ужином, наливая себе на дно бокала красное вино. На вид ему около сорока пяти лет, он довольно хорош собой, сероглазый, темноволосый, с густой короткой бородой. — Однако будьте готовы, что вам придется пробыть в Венеции некоторое время, прежде чем сыщется подходящий корабль, готовый вас подхватить. Кроме того, я должен убедиться в добрых намерениях и порядочности капитана, поверьте, не все готовы помогать женщине в трудную минуту бескорыстно, а я меньше всего хочу, чтобы вы опять оказались в чьих-либо гнусных лапах. Я предоставлю вам некоторую сумму, чтобы снять гостиницу, и ни в коем случае не беспокойтесь о долге, мне нечего требовать с женщины с ребенком.       — Благодарю вас, сэр, — отвечает Сибилла горячо, — вы вернули мне веру в человеческую добропорядочность.       — Я бы лишь попросил вас об услуге передать весточку моей жене, она живет неподалеку от Глазго, всего в двух днях пути, как раз между портовым городом и столицей. Мы давно не видались, я напишу ей несколько строк. Женушку я крепко люблю, и она отвечает мне взаимностью, а я радуюсь всякий раз, когда мне удается с ней связаться.       — Разумеется, сэр, я выполню вашу просьбу, — произносит Сибилла уверенно, поглаживая уплетающую ужин Фирузе по голове. — Как вы считаете, безопасно ли будет нам вдвоем с девочкой прогуляться по городу? Я бы с огромным удовольствием полюбовалась христианскими церквями после мусульманских мечетей, тем более, что я много слышала о великолепии собора Святого Марка.       — За пару монет возьмите в гостинице сопровождающего, — советует капитан, — да близко не подходите к кораблям, не то могут и украсть под шумок, чтобы продать вас обратно османам или другим туземцам, теперь уже в качестве рабыни. Есть здесь такие ушлые личности, промышляющие всякими низменными делишками. В остальном город шумный, но дружелюбный, богатый и пестрый, вам он обязательно понравится.       Ступив ногами на раскаленные плиты города, Сибилла начинает верить всем словам капитана: раскинувшаяся перед ней живописная картина поражает ее воображение, восхищает яркими красками, оглушает шумом яркой людской жизни. Бредя мимо грандиозных зданий по узким путаным улицам, вдоль каналов, Сибилла крепко держит за руку Фирузе, тоже глазеющую по сторонам. Проникаясь очарованием Венеции, Сибилла глубоко жалеет, что рядом с ними нет Томаса: он бы непременно пустился в рассказы о нравах и обычаях, торговле, борьбе за власть, об истории и архитектуре Венеции с горящими от возбуждения глазами.       Гостиницу они находят далеко не сразу, дважды заплутав в сложных лабиринтах тесных и порой грязных улочек, но затем, с отчаянием следуя указаниям, данным одним из владельцев местной таверны, наконец добредают до рекомендованного капитаном места.       Устроившись с относительным удобством на втором этаже домика, нависающего над неподвижным зеркалом воды, они некоторое время размышляют, чем теперь займутся. В первую очередь на оставшиеся деньги Сибилла отправляется к портнихе и тут же заказывает Фирузе европейское платье, башмачки и покупает прелестную соломенную шляпку. Спустя два дня девочка превращается в прелестную черноглазую мадемуазель экзотической восточной наружности, которой восторгаются прохожие.       Венеция неминуемо и безвозвратно поглощает их обеих, разинув рот своей разноцветной карнавальной маской. Город, будучи некогда самым богатым и могущественным на средиземноморском побережье, проживает свой длительный, предсмертный закат в блеске солнечных и лунных лучей, отражающихся на танцующих на карнавалах и маскарадах, кутящих направо и налево, путешествующих в поисках острых ощущений, предающихся страсти и зову плоти, жаждущих выиграть золото в казино, посещающих театры и кафе. На его узких, раскаленных, местами зловонных, многолюдных улицах и мостиках через каналы сталкиваются контрасты, смешиваются порок и добродетель, низменные желания идут рука об руку с высоким искусством, вечно текущая толпа состоит из авантюристов и музыкантов, падших женщин и художников, ценителей искусства и праздных зевак, театралов, инквизиторов и карточных игроков. Здесь перерезают горло под музыку Вивальди и обжигают босые ступни бедняки, попавшие случайно на полотна Тьеполо и Каналетто. Открывшаяся недавно Галерея Академии художеств приглашает любого посетить ее залы — Сибилла и Фирузе несколько дней блуждают среди картин, притихшие от созерцаемой красоты, и долго любуются понравившимися им полотнами. Залитый утренним солнцем собор Святого Марка потрясает их не меньше своей позолотой и тонкостью архитектурных форм, он будто парит над площадью, а изнутри напоминает изумительный драгоценный ларец, выполненный божественной рукой.       В один из жарких солнечных полудней в Галерее Академии Сибилла знакомится с пожилой венецианкой: ту привлекают темные как спелые вишни глаза любопытной Фирузе. Девочка схватывает новое мгновенно, жажда знаний в ней огромна, и Сибилла раздумывает о том, чтобы нанять ей хорошую гувернантку. Она сама научила ее неплохо читать и писать, Томас же увлеченно обучал ее математике и истории, но этого, разумеется, недостаточно для широкого кругозора. Сибилла собирается ее удочерить и вывести в свет, когда придет время — во всяком случае, других перспектив ей пока не представляется.       — Приезжайте завтра ко мне обедать, миссис Эйвери, — синьора Валери протягивает ей свою карточку с завитым узором букв. В ушах ее покачиваются крупные серьги с рубинами. — У меня ожидаются весьма любопытные гости. Я обожаю собирать у себя всякую диковинку, уж чего душой кривить на старости лет. Я пришлю за вами гондолу, путь до моей виллы неблизкий, не стоит утомлять дитя.       ...Палаццо синьоры Валери располагается на одном из многочисленных островков, составляющих венецианскую лагуну, и представляет собой трехэтажное коричневато-красное здание с мраморными готическими четырехлистниками и затейливым мраморным узором вдоль крыши, построенное, очевидно, в начале или середине пятнадцатого века. Оно являет собой прекрасный образец той самой венецианской архитектуры, что родилась при смешении местной культуры с восточным византийским стилем и напористым арабским влиянием.       Выбравшись из неустойчивой гондолы, Сибилла с Фирузе поднимаются по узкой, поросшей мхом лестницы крошечной пристани и входят в палаццо. Внутри, в первом зале, все дышит прохладой и царит полусумрак, но стоит им обеим войти в достаточно просторную столовую, как они оказываются в полной дневного солнца комнате.       Синьора Валери, в черном атласном платье с красными кружевами, радушно встречает их, обняв каждую по очереди и потрепав Фирузе по щечкам. Девочка, ощущающая себя совсем иначе в новом и еще не до конца привычном платье и новом для себя положении приемной дочери, смущается и не говорит ни слова, и синьора тут же отсылает ее вместе с лакеем посмотреть на забавный зверинец во внутреннем саду палаццо.       — Проходите в игральную, — синьора Валери указывает на узкую дверь с готической аркой в конце комнаты. — Я познакомлю вас с гостями.       Публика, собравшаяся в игральной, действительно выглядит экзотической в том смысле, что мирно сосуществует друг с другом в одном пространстве, улыбаясь и посмеиваясь. Синьора с воодушевлением представляет Сибилле пожилого епископа, юную, свежую и ярко накрашенную куртизанку, темнокожего торговца специями с ручной обезьянкой, задумчивого художника, чьи волосы испачканы краской, импозантного актера одного из семи театров, молчаливого странствующего русского аристократа, хохочущую карлицу из передвижного цирка, скрипача, напевающего затейливую мелодию, и, наконец, некоего синьора Казанову, истинного венецианца.       — Обольститель, безжалостный сердцеед, невероятно остроумный и гениальный, — добавляет синьора Валери, лукаво улыбаясь. — Берегитесь его как огня, дорогая. Я уже слишком стара для любовных утех — и то опасаюсь загореться.       — Вы обещали нам показать восточную прелесть, графиня, — низкий бархатный голос синьора Казановы словно ласкает тело, глаза его обволакивают Сибиллу взглядом, бесстыдно раздевают, оставляя стоять перед ним обнаженной. — А привели английскую сырость туманного утра. Нет, нет, я не жалуюсь, туман скрывает множество сладких тайн...       — Бросьте вы уже ваши извращения, — сипло произносит карлица, поправляя перстни на толстых пальцах. Ее платье так коротко, что из-под него видны красные сапожки. — Сразу же видно, что перед вами женщина с характером, не утомились вы ломать о таких зубы?       — Так ведь такие женщины — самая прелесть, — усмехается синьор Казанова. — Кроме того, жизнь моя полна страшнейших приключений и страданий, рассказывая о них, я уповаю на женское сочувствие, а там до объятий — лишь один шаг.       — На мое сочувствие можете не рассчитывать, синьор, — возражает Сибилла и занимает место подле молчаливого аристократа. Тот только поворачивает к ней голову и одаривает грустным взглядом, полным тоски. Говорят, русские постоянно тоскуют о своей родине, а вернувшись, начинают тосковать о чем-нибудь далеком. — Я и сама способна рассказать вам несколько историй, от которых у некоторых по спине побежит холод.       — Так это ведь другое дело! — оживляется актер, театрально изогнув густые брови. — Мы здесь умираем от желания разделить с вами острые ощущения. Ну же, миссис Эйвери, милочка, не подведите нас.       Обезьянка, спрыгнув с плеча хозяина, взбирается к Сибилле на колени, но торговец тихо свистит, и животное мгновенно возвращается на свое место.       Рассказывая о людоедах через силу, Сибилла в душе испытывает неприятное чувство: то, что для нее остается еще жутким воспоминанием, ярко встающим перед глазами, для гостей венецианского палаццо выглядит как очередная забавная история, щекочущая нервы, рассказываемая исключительно для потехи. И только куртизанка, внимая словам, с неподдельным сочувствием слушает все подробности того страшного вечера, склонив усыпанную бриллиантовыми шпильками голову.       — Все оттого, что османы — мусульмане, — рассудительно произносит епископ, подергивая длинную пегую бородку. — Разве бы стали христиане есть плоть своих собратьев? Так поступают лишь верующие в ложного бога или язычники.       — Никак не могу вспомнить случай, когда же греки, римляне или этруски ели друг друга, — с некоторым возмущением возражает Сибилла. Карлица сдавленно и одобрительно хихикает. — Между прочим, вы до сих пор пользуетесь благами греческой и римской цивилизации, заимствовав множество вещей из их уклада жизни, и принадлежность этого уклада к язычеству вас ничуть не смущает.       — Вы любите античность, миссис Эйвери? — интересуется епископ несколько уязвленно.       — Мой муж — археолог, он занят раскопками Помпей, — отвечает Сибилла с неожиданной для себя страстью, которая, видимо, не ускользает от синьора Казановы. Разлука с Томасом вдруг остро ранит ее сердце. — Изучение древнего искусства показывает нам все наши заблуждения относительно язычества.       В комнату вбегает Фирузе в своем голубом платьице из тонкой тафты, на руках у нее покорно сидит енот и уплетает лакомство, смешно шевеля усами.       Художник внезапно вскакивает с места.       — Не трогайтесь с места, бога ради! — восклицает он, хватая со стола грифель и листок бумаги. — Мадонна! Какой свет, какие краски! Почему я, как назло, не захватил с собой холст?       — Потому что мы запретили вам таскать сюда всю вашу мастерскую, — напоминает вежливо скрипач, — вы чуть не уморили своими сложными позами нашего бедного Джамаля.       В знак признательности торговец касается ладонью лба, но не произносит ни слова в ответ.       Карлица уходит вместе с Фирузе и взбудораженным художником в зверинец, лакей вносит вино и несколько пряных и сладких закусок.       — И все-таки христиане не способны на такие гнусности, — продолжает епископ. — Мы сызмальства учимся любить ближнего своего, оттого сама мысль о людоедстве нам противоестественна. Разумеется, мы совершаем грехи, но они носят иную природу. Какой вам показалась жизнь у османов?       — Райской для мужчин, безнадежной для женщин, — отвечает Сибилла честно, потом добавляет, заметив на себе любопытный взгляд русского аристократа. — С точки зрения христианина, разумеется, поскольку их женщины даже не подозревают, что живут в клетке, порой в золотой, сытой и удобной, она привычна им, как нам привычна наша относительная свобода.       — Женщина всегда — разменная монета, — замечает мрачно куртизанка, поглядывая то на епископа, то на синьора Казанову, с которым, очевидно, имела любовную связь. — Иногда приятнее жить в клетке и не заботиться о корке хлеба. Хоть возьми да продай саму себя в гарем султана, да забудь о трудностях светской жизни. Покровители нынче капризны, им все свежесть подавай...       — Вам грех жаловаться, Джульетта, — укоряет ее синьора Валери, до этого лакомившаяся грушами. — Вам нет и двадцати двух, душа моя, вы прекрасны как роза. Бросьте печалиться о покинувшем вас маркизе, он человечишка никудышный, да и в постели, говорят, совсем бестолков, зачем вам унижаться? Я вас завтра с герцогом Полетти познакомлю, он уже о вас наслышан, жаждет скорее с вами встретиться и оценить лично вашу прелестную свежесть молодости.       Казанова посмеивается при слове "свежесть", но куртизанка краснеет от удовольствия, ничуть не заботясь о том, что синьора Валери выступает своего рода посредником между ней и ее новой жертвой, нужной ей лишь ради золота, ради беспечной и праздной жизни среди маскарадных масок.       — Ласки, купленные за монеты, невозможно сравнить с ласками подлинной страсти, — шепчет синьор Казанова, склонившись к уху Сибиллы за ужином. Лакей разливает суп длинным серебряным черпаком. — Вы очень сладостно пахнете, миссис Эйвери, я начинаю догадываться, что вам больше всего нравится в любовном искусстве... Тонкая игра, мягкость, равенство, головокружение от наслаждений — во всем этом я преуспел. Женщины отдаются мне добровольно, жаждут попасть в мои объятия потому, что я умею их ублажать, далеко не всякому мужчине известны приемы, способные довести женщину до высшей точки удовольствия. Бедняжки ищут утешения в моих объятиях, а я не гнушаюсь ими пользоваться... Однако, и я имею некоторые принципы, я отнюдь не эгоистичен. Вы слышали о фаворитке одного из здешних вельмож? Девочка находилась в моем обществе несколько месяцев, и я ласкал ее груди, но оставил чистой и нетронутой: мне важнее было пробудить ее страсть, чем овладеть ею.       Сибилла погружает ложку в наваристый телячий бульон.       — Мой муж преподал мне множество уроков любви, самых смелых, упоительных и чувственных. Боюсь, вам вовсе нечем меня удивить, синьор Казанова. Я женщина, которая видела сцены соитий на потускневших римских фресках.       Тот с наигранным сожалением кривит губы. Его большой нос слишком сильно выдается вперед, но не уродует лицо, напротив, придает ему необычный и отчасти привлекательный вид.       — Однако вы поражаете меня, миссис Эйвери. Редкая женщина в наши времена влюблена в своего мужа с такой преданной силой и восхищением. Я не посмею идти против верности, поверьте, свои идеалы чести у меня тоже имеются.       Сибилла замирает на мгновение, ложка вздрагивает в ее пальцах, и несколько капель супа падают обратно в глубокую тарелку. Влюблена!       Она с усилием проглатывает теплую питательную жидкость. Влюблена!       Нет, невозможно. И в то же время — разве она сама не чувствует странное состояние в самой темной глубине своего измученного скитаниями сердца?       Как часто она вспоминает Томаса с той самой минуты, как они расстались во дворце Багдада, а сейчас, в Венеции — и того чаще. Его голос звучит в ее голове, он рассказывает, он смеется, он ласкает, и отрицать желание услышать его вновь — значит просто сознаться в собственной трусости.       После ужина вся разноцветная компания неторопливо переходит в гостиную, и лишь епископ покидает их, сославшись на необходимость вернуться в церковь для вечерней мессы.       — Вы обрадовали меня новостью, что вас воспитали в истинной вере, — он покровительственно кивает Сибилле. — Моим единственным огромным желанием остается возвращение всех заблуждающихся в лоно великой католической церкви.       Карлица насмешливо хихикает, видимо, зная о нем больше, чем требуется, синьор Казанова лениво играет с волосами куртизанки, русский аристократ закуривает сигару, скрипач разминает пальцы, показывая заскорузлые мозоли от струн и рассказывая печальную историю своего детства.       Около одиннадцати Сибилла просить ее простить и отпустить домой, в гостиницу: Фирузе настолько устала, что уснула в обнимку с енотом, рисующий ее художник уже набросал основную часть эскиза, так что юная натурщица не понадобится ему до следующего этапа, пока он не перенесет ее образ на холст. Гондольер практически бесшумно рассекает непроницаемые темные воды огромным тяжелым веслом, направляя лодку ровно посередине канала и ловко маневрируя между другими гондолами, что попадаются им на пути. Вечерняя Венеция полна огней и смеха, шум от кутежей и маскарадов доносится из всех палаццо, в окнах мелькают многочисленные гости, слышатся мелодии, исполняемые нанятыми музыкантами.       Возле двери гостиницы Сибилла встречает посыльного, принесшего очередную весточку от капитана.       — Будьте готовы отплыть завтра на рассвете на корабле "Гордость Шотландии", — быстро произносит он, осторожно оглядевшись по сторонам. — Вам нельзя задерживаться в городе дольше, вас ищут.       У Сибиллы резко холодеют ладони.       — Кто?       — Незнакомец в восточной одежде, какие носят слуги султана Ахмеда, капитан говорит, лицо его закрыто восточным платком, видны были лишь глаза, — отвечает посыльный приглушенно. — Скорее всего, султан яростно разыскивает вас, чтобы насильно вернуть обратно в Истанбул и поместить в свой гарем. Медлить нельзя, миссис, да и капитан "Гордости" — славный человек, порядочный, ему можно доверять как своему честному другу, он вас не подведет. Храни вас господь!       ...Рассвет золотит лазурную воду венецианской лагуны, суда на пристани легонько покачиваются под нежным бризом. Матросы снуют по палубам и сходням, подготавливая корабли к отплытию, таская мешки с зерном, вином, картофелем и товарами, предназначенными для продажи.       Сибилла вместе с Фирузе уже стоят на верхней палубе, приветливо встреченные пожилым капитаном, отдавшим приказ расположить их в лучшей каюте трехмачтового парусника.       — Я буду скучать, — произносит Фирузе мечтательно, бросая прощальный взгляд на ажурный, будто реющий над землей дворец дожей, архитектурное чудо давно ушедших мастеров. — Мы когда-нибудь вернемся сюда?       Сибилла задумчиво кладет ладони на ее хрупкие девичьи плечи.       — Возможно, милая. Я разделяю твои чувства, город меня поразил и захватил, пожалуй, больше Неаполя.       На одно короткое мгновение глаза ее выхватывают из толпы, собравшейся на пристани, человека в зеленом тюрбане, в лице его, наполовину скрытом тканью платка, Сибилла к своему изумленному недоверию узнает благородные черты Эйвери. Но уже спустя мгновение человек исчезает из виду, и когда она вновь видит зеленый тюрбан незнакомца и его смазанную стремительным движением внешность, то понимает, что все же ошиблась, что на краткий и отчего-то сладостный миг приняла желаемое за действительное, что глаза обманули ее.       Капитан принимается отдавать приказы команде, и уже десять минут спустя "Гордость Шотландии", встрепенувшись и раскинув паруса как крылья, выходит в открытые воды Средиземного моря.

Гермиона

      Потусторонний вокзал грифельно-серых оттенков, мрачный и пустой, производит на Гермиону гнетущее впечатление. Шаги не отдаются даже слабым эхом, тишина царит такая мертвая и стылая, что удушает своим безмолвием.       Гермиона торопливо проходит длинный зал с черными колоннами и золотыми коринфскими капителями, теряющимися в мерцающем потолке здания, и оказывается на широком каменном крыльце с дюжиной широких и высоких ступеней.       Внизу, окутанная туманом, темнеет незнакомая женская фигура, запахнутая в плащ. Подойдя ближе, Гермиона понимает, кто стоит перед ней, по отдельным чертам бледного, призрачного лица, по изгибу бровей, носу с горбинкой и упрямо сжатым губам.       — Вы проводник? — тихо произносит Гермиона, замерев на последней ступеньке.       — Я встречающая, — отвечает Эйлин негромко, с неприязнью разглядывая ее. — Я лишь исправно сообщаю, что человек покинул мир живых, прибыл на место упокоения и останется здесь навсегда.       Гермиона отрицательно покачивает головой, поеживаясь от зябкости, которая явственно ощущается всей кожей.       — Я вовсе не мертва, я пришла за Северусом.       Эйлин осуждающе смотрит на нее исподлобья. Она некрасива, хотя женщины редко бывают по-настоящему некрасивы, невольно думает Гермиона, и огорчена своей внешностью даже в стране теней. И за эту мысль ей сразу же становится стыдно.       — Вы отняли его у меня, когда я уже обрадовалась, что он покинул страшный и несправедливый мир, где люди знают только страдания, лишения и злобу. Вы вытащили моего сына из могилы и швырнули обратно в жизнь, удовлетворяя ваше тщеславие и амбиции, а потом решили, что этого недостаточно и привязали его к себе своими чарами. Вы на тринадцать лет младше!       — Послушайте, я впервые вижу мать, которая предпочла бы для своего ребенка смерть вместо жизни, — вспыхивает Гермиона, пытаясь спокойно дышать. — И знаете, я не собираюсь оправдываться перед вами, ибо вы предпочитали терпеть унижение вместо того, чтобы найти возможность уйти от вашего мужа и хоть немного облегчить жизнь вашего сына. Но ведь вас все устраивало, верно? Вы приспособились, а, может, боялись перемен настолько, что подвергали вашего сына ужасной жизни. И вы еще смеете говорить мне об амбициях...       Эйлин с бесстрастностью призрака даже не меняет выражение могильно-серого лица со впалыми глазами.       — Северус рано или поздно все разрушит, все неизбежно сломает, все растопчет. Еще будучи ребенком он не умел любить жизнь так, как любят дети, ему непременно нужно было все испортить. Есть такие люди, они рождены для страдания, счастье для них не длится долго, приходит время, и все обращается прахом из-за их скверной натуры. Им лучше как можно раньше умереть и оставаться в могиле.       Гермиона равнодушно пожимает плечами.       — Я думаю, Эйлин, что вы совсем не знаете своего сына и не желаете знать. Это ваш выбор, очень горький, очень трагический, но вы не имеете права заставить меня верить в него.       — Вы верите в то, чего не существует, — бесцветным голосом отзывается Эйлин. Плащ ее трепещет на ветру. — Он однолюб, и вы знаете, кого он любит на самом деле — и всю жизнь воображает, как был бы счастлив, если бы женился на ней.       Гермиона сердито закатывает глаза. Почему некоторые матери так эгоистичны, что не в силах позволить своему ребенку быть счастливым? Слава Мерлину, она сама достаточно умна, чтобы пропустить всякие глупости мимо ушей и не воспринимать их всерьез. Что представляет из себя Северус, она осознает прекрасно без всякой чужой и раздражающей помощи.       — Я бы лишь хотела, чтобы вы указали мне дорогу.       Эйлин беззлобно усмехается.       — Дороги дальше нет, мисс Грейнджер. Вы — в Чистилище, отсюда выхода не существует, и если поезд привез вас именно сюда, на вокзал, то вы останетесь здесь навеки.       Ее фигура тает в сумерках, и Гермиона неожиданно понимает, что осталась совершенно одна среди мерцающих теней. Она долгое время потерянно блуждает среди покосившихся домов, внутри которых не горит свет, но мелькают очертания фигур, то взрослых, то сгорбленных, то детских. Иногда домики выглядят знакомыми: она узнает тот, что принадлежал когда-то Батильде Бэгшот, потом натыкается на лачугу Петтигрю и тут же, презрительно поморщившись, сворачивает в сторону. Через несколько часов блуждания Гермиона понимает, что окончательно заблудилась, а палочка не отзывается на ее попытки применить поисковую магию, чтобы выбраться из Чистилища в солнечную деревню, о которой так много и подробно рассказывал Фергус.       Наконец она замечает некую невысокую тень: та следует за ней робко, неуверенно, будто сомневаясь в правильности своих действий. Присмотревшись внимательно, Гермиона различает в тени очертания темноволосого молодого человека, юношу со склизкой кожей, покрытой каплями воды, и водянистыми серыми глазами.       — Регулус Блэк, — произносит она изумленно, узнав в тени младшего брата Сириуса, погибшего в восемнадцать лет.       — Да, так меня однажды звали, — отвечает тот слабым голосом. — Я уже и забыл, что когда-то был человеком.       — Но ведь вы храбро пожертвовали собой, чтобы подменить медальон, — говорит Гермиона, хмурясь. — Почему же вы попали в Чистилище? Ваш поступок говорит о том, что вы раскаялись в желании присоединиться к Волдеморту.       Регулус с грустной улыбкой отвечает:       — Я раскаялся слишком поздно и лишь тогда, когда беда коснулась лично меня, об остальных зверствах Темного Лорда я не знал или предпочитал не знать. Я был ослеплен его могуществом, его идеей чистой крови, которую поддерживала моя семья, ничего не видя за своими идеалами. Его пренебрежение к существам вроде домовых эльфов поразило меня, и все мое естество восстало против подобной несправедливости. Я не был уверен, что погибну, но предполагал, что вряд ли останусь жив...       Гермиона кивает.       — Я видела вашу записку про поддельный медальон и знайте, что вы погибли не напрасно. Волдеморт мертв, все его крестражи уничтожены.       На призрачном лице Регулуса мелькает некое подобие благодарности и торжества. На мгновение в нем узнается тот самый чистокровный Блэк, каким он некогда являлся.       — Я проведу вас к солнечной долине, я давно ждал момента, когда смогу совершить доброе дело, моя душа жаждала его, — говорит он шепотом. — Я знаю путь, там, в долине живет мой брат, Сириус, но даже после смерти нам не суждено воссоединиться. Я иногда подхожу к самой границе и ищу его взглядом, но мне так и не удается его отыскать.       Гермиона послушно следует за скорбно скользящей тенью, медленно шагая вдоль окутанных мистическим туманом домиков. Они идут настолько долго без всяких передышек, что у нее начинает ныть спина и неприятно тянет живот, но вместе с тем она вовсе не испытывает чувства голода или жажды.       Когда она уже почти выбивается из сил, воздух начинает светлеть, и впереди появляется тонкая полоска золотистого света. Регулус, указав на нее, неопределенно машет ладонью в ее сторону, указывая верный путь.       — Теперь мы простимся, мисс Грейнджер.       Странно, что они называют ее таким именем. Может быть, здесь, в мире мертвых, человек возвращается к своему изначальному состоянию, как будто смерть смывает с него всю прошлую жизнь кроме его грехов, обнажает всю его истинную сущность.       Спустя еще некоторое время она оказывается в солнечной долине, где царит благостная атмосфера счастья, и золотистый свет придает окружающим краскам свежесть и яркость. Гермиона с любопытством идет мимо домиков, выглядящих так живо и натурально, как и в реальности.       Дом Поттеров, стоявший некогда и в Годриковой впадине, вырастает перед ней внезапно. Гермиона невольно останавливается, наткнувшись на невидимую преграду, не решаясь сделать следующий шаг. Образ Лили, матери ее лучшего друга, полон для нее, как и для многих, знавших Поттеров, трагизма слишком рано ушедшей из жизни женщины, матери, так и не увидевшей взросление своего ребенка, не разделившей с ним важные моменты. Но сейчас к этому образу матери добавляется еще и осознание, что именно ее, Лили, любил долгие годы Северус. Гермиона считает себя достаточно взрослой и рассудительной, чтобы даже слабо ревновать к умершей и к ее памяти: важно то, как ведет себя Северус в настоящем, а его прошлое остается только с ним, ворошить его было бы совершенно нелепо. Ей только кажется несправедливым категоричное отречение Лили от своего друга, но она понимает, что будучи подростком, возможно, и сама поступила бы подобным образом. Есть люди, не приемлющие даже капли зла и тьмы, и если они замечают их отблески в других, то стараются всеми силами оградить себя от их влияния, жертвуя своими дружескими или романтическими чувствами.       И все это вина Эйлин, думает Гермиона с некоторым бешенством. Мальчик, который не получал любви дома, который ненавидел своего отца, пытался обрести себя в обществе тех, кто хоть отчасти обращал на него внимание и ценил его таланты. И слабохарактерность Эйлин, а, может быть, возросшая в ней презрительность к магглам не позволила ей увидеть, что ее сын выбирает дорогу тьмы — шаг за шагом.       Встретив Лили и Джеймса, Гермиона мысленно отмечает, что души здесь более эфемерны, чем в Чистилище, они хоть и связаны со своими прошлыми личностями, но существуют в блаженном забытье, хотя внешность их по-прежнему живая, отчетливая, в отличие от призрачности теней Чистилища.       — Мне необходимо добраться до источника магии, — произносит Гермиона, разглядывая окружившие ее фигуры Поттеров. Рядом с ними стоит улыбающийся Фред, крепко держатся за руки Тонкс и Люпин. — Кто-то из вас знает путь?       Они озадаченно переглядываются.       — Боюсь, что мы не помощники тебе в поисках источника, Гермиона, мы можем лишь догадываться, в какой стороне он находится, — грустно отвечает Люпин. — Я только знаю, что ты не сможешь забрать Северуса домой, если не предложишь источнику магии замену — и ее примут лишь в том случае, если источник сочтет ее достойной. Выбирай осторожно и внимательно, выбирай умом, но не сердцем.       Гермиона проходит в светлый особняк Принцев, ощущая, что Северус был здесь до нее, будто улавливая иллюзорный запах его одеколона, и со вздохом садится на ступени лестницы. Кого же ей выбрать в Хранители?       Она проводит в размышлениях так много времени, перебирая и отбрасывая кандидатов, что в конце концов у нее затекают ноги от неподвижного сидения. И ей все еще не хочется ни есть, ни спать.       — Нет, нет и еще раз нет, — отрезает Грюм мрачно, глядя на нее сквозь приоткрытую дверь. Седые волосы его всклокочены. — И не проси, Грейнджер.       — Сэр...       — Нет! — рявкает Грюм категорично. — Я всю жизнь дрался с нечистью, я хочу спокойствия хотя бы в загробной жизни. Спасибо Мерлину, что отправил меня в райские кущи, а не в Чистилище или еще в какую-нибудь дыру. С какой радости я должен опять взваливать на себя ответственность?       Гермиона настойчиво заявляет:       — Но ведь вы любите ответственность, сэр. Вам нравится, когда все зависит от вас и находится под вашим контролем. Именно поэтому Дамблдор всегда полагался только на вас и считал вас главой Ордена в его отсутствие.       Грюм сверлит ее глазами. В отличие от других обитателей долины, он выглядит совершенно настоящим, таким, каким был в своей земной жизни.       — Гм!       — А теперь положение дел ничуть не лучше прежнего, — Гермиона торопится выложить все весомые аргументы, прежде чем дверь захлопнется перед ее носом. — Я уверяю вас, все гораздо, гораздо хуже, и если вы станете Хранителем магии...       — То отморожу свою задницу, Грейнджер! — рокочет Грюм, но уже менее злобно. — Зайди только в эту чертову пещеру, потом выйдешь оттуда только ногами вперед или выкатишься сухим окостенелым трупом.       — Вы уже мертвы, сэр, — напоминает Гермиона беззастенчиво. Она намерена спасти Северуса и не собирается отступать. — Нельзя умереть дважды.       — Ха! — Грюм довольно кривится. — Дерзкая девчонка. Впрочем, в твоих словах есть правда. Входи, потолкуем.       Гермиона смело заходит в комнату, являющуюся, видимо, отражением всей прошлой жизни Грюма: она переполнена магическими артефактами вроде вредноскопов, огромных волшебных глаз, песочных часов с красными песчинками — и множества других, частично сломанных. Здесь не ощущается ни намека на присутствие женщины, все помещение кричит о свободной и счастливой холостяцкой жизни.       Грюм вынимает магический глаз из глазницы с громким хлюпающим звуком, протирает его подолом черной атласной рубашки и вставляет обратно.       — Источником магии нелегко управлять, нелегко охранять, магия там не та, что привычна нам, — произносит он хрипловатым голосом, наблюдая за Гермионой. — В основном это древняя магия, та, которую некогда стерегли несколько Хранителей, ее очаги вырывались из-под Хогвартса и Лондонских подземелий. К концу девятнадцатого века о ней благополучно забыли, а Хранители остались лишь здесь, в потустороннем мире.       — Древняя магия? — переспрашивает Гермиона настороженно. — Вроде той, что использовала мама Гарри, отдавая свою жизнь за жизнь ребенка?       — Верно. Она проявляется как в разных обрядах, так и существует сама по себе. Да что я тебе говорю! Хогвартс был основан с помощью древней магии, — Грюм хмыкает. — Насколько мне известно, это четко написано на первых страницах "Истории Хогвартса".       — По-моему, вы ошибаетесь, сэр. Я знаю наизусть первые несколько страниц, но в них не говорится о древней магии, лишь о магии основателей.       — Глупая девчонка! А еще говорили — самая умная ведьма столетия! Это ведь одно и то же, — бурчит Грюм, подпинывая ногой ближайший вредноскоп. — Магия основателей хоть и несколько отличалась от древней, но по большей части представляла собой опасную и неравномерную смесь. Человек, получивший доступ к такой магии, может черпать из нее огромные возможности, если захочет. И задача Хранителя — не позволить этой затее осуществиться.       Гермиона горячо подхватывает его слова:       — Именно поэтому я и считаю, что вы справитесь, Аластор. Вы человек принципиальный, до магии не жадный, опытный и рассудительный. Я, разумеется, хотела обратиться к Сириусу...       — К Блэку! — Грюм смотрит на нее скептически. — Все из-за смазливой мордашки? Нет, Грейнджер, доверять Блэку такую ответственную миссию попросту глупо. Но ты хотя бы знаешь, кто сейчас является Хранителем? Ведь прошлый погиб при странных обстоятельствах — здесь, в долине, весь день потряхивало — а никто из нас вместо него отправляться в пещеру не собирался. Здесь все как на вечном курорте, отдыхают да баклуши бьют с блаженными лицами. Ну, Грейнджер, что ты знаешь о нынешнем Хранителе?       Гермиона делает глубокий вдох и ровным тоном отвечает:       — Нынешний Хранитель — Северус Снейп.       — Этот упырь с кривой рожей и носом длиннее чем его член! Терпеть его не могу, — Грюм ударяет деревянной ногой и рычит от ярости. — Каким образом он-то стал Хранителем? И ты что, вздумала его освободить от такого сложного занятия? С чего такая милость к этой упивающейся выскочке?       Гермиона бесстрастно поводит плечом.       — Он мой муж.       Грюм от неожиданности даже плюхается на промятый диванчик.       — Он — кто? Грейнджер! Ты спятила, девочка?       — Мне тридцать три года, скоро тридцать четыре, так что я уже давно не девочка, Аластор, — Гермиона выпрямляется и становится серьезной. — Если вы хотите мне помочь, помогите. Если нет — я не нуждаюсь в ваших лекциях, сэр. Я в положении и думаю, что ребенку требуется отец, а не Хранитель магии.       Грюм таращит на нее свой здоровый глаз, а волшебный и вовсе вращается с отчаянной силой. Несколько раз он открывает и закрывает рот, и Гермиона без слов понимает все вопросы, которые проносятся в его призрачном сознании.       — Да ты в самом деле живая, Грейнджер, — произносит он тихо. — Я уж думал, глаз мой меня подвел, что тепло в тебе различает. А ты в мир мертвых с пузом явилась, вот безрассудная девчонка!       Гермиона равнодушно пожимает плечами, ожидая его окончательного решения. Она давно привыкла к осуждению, которым ее одаривают за ее отношения с Северусом, к тому скрытому непониманию, скользившему тогда, в будущем, в глазах родных и друзей. Только Джинни, пожалуй, одна-единственная из всех и приняла ее выбор целиком и полностью.       — Черт с тобой, Грейнджер, — наконец заключает Аластор угрюмо. — Упрямства тебе не занимать. Уж не представляю, какая сила толкнула тебя в постель этого мерзавца, но противостоять ей я не в силах. Говорят, если судьба стучится в твои двери, далеко от нее ты не уйдешь. Слава богу, жрать и спать мертвецам уже не требуется, так что отправляться можем прямо сейчас.       Они неторопливо покидают солнечную долину под удивленные взгляды ее обитателей. Опираясь на деревянную ногу и стуча ей по неровной брусчатке улиц, Грюм несколько раз останавливается и оглядывается на свой дом, стоящий на холме. Видно, что ему грустно расставаться с ним даже в мире мертвых, но он покорно принимает брошенный ему вызов, хоть до этого и пытался яростно уклониться от него.       Долина остается далеко позади, солнце прячется за нависшие свинцовые тучи, и перед Гермионой расстилается таинственная туманная степь с низкорослыми и кривыми деревцами и колючим кустарником.       — Нас ждет долгий путь, Грейнджер, — холодно произносит Грюм, кутаясь в шерстяной плащ. Его деревянная нога утопает в мягкой зелени. — Не отставай.

Филипп

      — Ты прекрасно знаешь, как остановить эту лавину насилия, Филипп, — жестко произносит Невилл, когда они выходят из больничного крыла, где мадам Помфри с пристрастием обрабатывает раны от очередного неосторожного применения только что выученного заклинания. — Но ты боишься открытого противостояния с Мраксом, верно? Не понимаю, чего ты ждешь? Что он расправится со всеми неугодными ему людьми и упрочит свое положение? Вместо того, чтобы убить его, ты фехтуешь на соревнованиях, появляешься на обложках журналов и работаешь в больнице так, будто вокруг ничего не происходит. Тебе не кажется, что пора очнуться?       Филипп сворачивает в боковую галерею и останавливается, спокойно смотря в покрасневшее от прилившей крови лицо Невилла.       — Я не люблю рубить сгоряча, — объясняет он тихо. — Никто не знает исход моего противостояния с Мраксом. Я пытаюсь понять, что произойдет, если я попытаюсь победить его, потому что если у меня не хватит на это сил, вся моя магия уйдет на темную сторону и тогда уже никто его не остановит...       Светлые брови Невилла сходятся на переносице.       — И как именно ты пытаешься разобраться в вашем магическом взаимодействии? Прости меня за резкость, Филипп, но со стороны кажется, будто ты и не собираешься бороться, будто ты трусишь. Мы обучаем искусству сражения ребят, а сами сидим сложа руки.       — Мы не сидим сложа руки, — возражает Филипп терпеливо. — Мы готовимся к открытым столкновениям, потому что если Мракс погибнет от моей магии, его сторонники не сдадутся сразу, сражаться нам придется все равно, а тех, кто готов сражаться, к сожалению, совсем мало.       Невилл долго смотрит на него, потом цедит сквозь зубы:       — Жаль. Мне сложно осознать, что ты трус, но, по-моему, все дело именно в этом. Ты боишься проиграть, Филипп, тебе непременно надо быть уверенным, что ты все делаешь правильно, что ты победишь. Но победа приходит к тем, кто рискует, и чем дольше ты прячешься, тем хуже становится людям вокруг тебя.       Филипп покидает Хогвартс в расстроенном и разбитом состоянии и некоторое время сидит в "Сладком королевстве", помешивая ложечкой сливочный кофе с плавающими в нем крошечными перечными чертиками.       Невилл, бесспорно, со своей стороны прав: бездействие часто выглядит как малодушие и страх. Но Филипп не бездействует: несколько дней он изучал свойства рябиновых палочек в архивах магической библиотеки на окраине Лондона и пришел к выводу, что Фабиан рассказал ему правду, поскольку ни один владелец подобной палочки не использовал темную магию. Но чем это поможет Веронике? Ее магический потенциал навряд ли способен одолеть магию обещанного, а Фабиан достаточно искусен в своих интригах, чтобы получить ее в свое распоряжение — тело, но не душу. Не как романтический интерес, но как спутницу и сторонницу своих идей — и, вероятно, он прав в своем убеждении, что чистейший свет может обернуться кромешной тьмой, если умело погасить его. Вот этим и занят Фабиан сейчас, эти мысли не покидают его воспаленное сознание — он ищет возможности обратить Веронику так, чтобы она стала для него всем тем, чем не стала и не станет Флоренс.       — Они ждут от меня убийства, Господи, — шепчет Филипп, опустившись на холодную скамью в старой романской церкви с трещинами, бегущими по колоннам нефа с звериными капителями, чудом сохранившимися за прошедшие века. — Что же мне делать, что?       Взгляд его устремляется на деревянное распятие, еще частично покрытое выцветшей краской, древнее, как и сама церковь. Особенно яркими остаются капли крови, вытекающие из ран безмолвного Христа. Свечи, горящие на алтарном пространстве под его ногами, освещают красноватыми бликами таинственный сумрак алтарного пространства.       Филипп опирается лбом о скрещенные руки и замирает, пытаясь отыскать ответ на вопрос. Он никогда намеренно не убивал человека — или другое иное существо, кроме того одержимого магией волка, но и волка он убил вдруг, внезапно, ради защиты родного человека, а не готовился к убийству неделями, не просчитывал его заранее. Вся его натура противится идее намеренного лишения жизни существа, будь то гоблин или вампир, потому что она дается исключительно богом и богом же отнимается. Но все — все затаенно ждут убийства.       — Что же мне делать, Господи? — повторяет Филипп с отчаянием, полностью потерявшись в потоке самых противоречивых мыслей. — Ты учил меня любви, а они просят от меня убийства. Выходит, я слаб духом, раз ни на что решиться не способен. Но имею ли я право, обладая силой, позволять другому существу мучить моих родных лишь потому, что страшусь отнимать чужую жизнь? Ведь он сам не остановится перед убийствами и не побрезгует пролить кровь, пусть даже ради самоутверждения...       Его бессвязную речь прерывает мелодия звонка, некрасиво и даже осквернительно вспарывающая благословленную тишину церкви.       — Профессор Риверс сильно ранен, — голос Мэрилин дрожит от волнения. — Его увезли в вашу больницу, мистер Принц, прошу, отправляйтесь туда немедленно, боюсь, профессора уже не спасти.       Филипп лихорадочно трансгрессирует в Бридж Хоспитал и взбегает по ступенькам крыльца. В приемном холле царит суета, одни медсестры торопливо заполняют карты больных, другие экстренно перевозят пациентов из палаты в палату, третьи обзванивают соседние больницы с просьбой как можно скорее доставить кровь.       — Массовое нападение, сэр, — бросает ему Джулия на ходу, поправляя сползшую шапочку. — У нас несколько тяжело раненых, все с колотыми и пулевыми. Если вы готовы помочь, бегите за формой...       Филипп узнает их всех, стоит лишь взглянуть в бледные и обескровленные лица — им привезли членов организации Риверса. Сам профессор подключен к аппарату искусственной вентиляции легких и находится без сознания, двух других увезли в реанимацию.       — Оборотни, — шепчет Сайрус, один из молодых сторонников Риверса, вступивший в масонство лишь два месяца назад. — Они атаковали нас возле входа в здание, где защитная магия еще не действует...       Внезапно на губах его проступает желтая пена, он несколько раз вскидывается, хватая ртом воздух, а потом резко обмякает. Кардиомонитор громко пищит, указывая на отсутствие пульса. Глаза Сайруса медленно стекленеют.       — "Первая жертва принесена", — произносит голос позади Филиппа, от неожиданности вскочившего на ноги. Мэрилин стоит у письменного стола, держа в руках небольшую записку. Волосы ее спрятаны под длинный рыжий парик. — "Последуют и другие, если вы не придете ко мне, господин Принц. Я могу расправляться с вашими близкими на расстоянии, неужели вы не дорожите жизнью вашей дорогой Джиневры Поттер и ее очаровательных детей? И я повторяюсь, господин Принц, что вы знаете, где меня найти". Я нашла это на ступенях, возле раненого профессора Риверса. Полагаю, это предупреждение для вас, и вам стоит о нем задуматься. Что скажете, мистер Принц?       Филипп с трудом сглатывает, глядя на мертвого масона.       — Мне нечего сказать вам, Мэрилин.       Она не останавливает его, только пристально наблюдает за его растерянными движениями.       Вернувшись домой поздним вечером, Филипп затворяет за собой дверь особняка и некоторое время стоит неподвижно, обессиленно прислонившись спиной к нагретой вечерним солнцем деревянной поверхности. У него нет сомнений в том, что Фабиан начнет исполнять свои угрозы, поскольку теряет терпение. Он принесет боль дому на площади Гриммо, а после обратится к Хогвартсу. Возможно, он блефует — дом на Гриммо защищен слишком сильной магией, чтобы хоть кто-нибудь смог в него проникнуть, но ведь есть разные способы борьбы, в том числе и подлые. Тиа говорила, что некоторые домовые эльфы могли перейти на сторону Мракса, а следовательно, проникнуть в особняк, используя свою особую магию.       — Я считаю, что идти одному — самоубийство, — заявляет Флоренс, кладя ногу на ногу. — Ты столько времени старался избежать столкновения, предполагал, каким бы оно могло стать, а теперь просто шагнешь навстречу неизвестности?       Филипп стискивает зубы.       — Ты прекрасно понимаешь, что Фабиан вынуждает меня ко встрече. Он убил Риверса и нескольких масонов, он всеми силами заставляет меня явиться в его дом. Я понимаю, что долго медлил, пытаясь изучить его поведение...       Флоренс нервно постукивает пальцами по столику. Ее домашнее платье цвета пепельной розы красиво оттеняет золотистость волос и розоватость кожи.       — Рано или поздно это должно было случиться, есть вещи неизбежные, вроде визита к стоматологу, когда у тебя обнаружили пульпит, — говорит она убедительно, с долей насмешки. — Однажды ты отправил моего брата в небытие, из которого невозможно вернуться, и только мое пробуждение дало ему возможность выбраться обратно в реальность. Что, если только с моей помощью мы способны и спрятать его обратно?       Филипп категорически качает головой, садясь в кресло напротив. Из столовой доносится незатейливое пение Тии.       — Нет. Рисковать твоей магией нельзя. Фабиан опытнее всех нас, для него мы как котята, которые пытаются найти путь в темноте. В прошлый раз я застал его врасплох, дважды он не попадется в одну мышеловку, и меня он опасается лишь из-за того, что я и сам не до конца владею своей магией, она может сыграть с ним внезапную и неприятную шутку. Наш союз для него наиболее очевиден, он ожидает, что мы появимся вместе. Не стоит оправдывать его ожидания.       — И что с того? — Флоренс изящно поводит плечом. — Если объединение наших сил убьет его, то я готова рискнуть. Я потеряла все, я уже ничего не боюсь. И я готова принести в жертву добру своего брата, хотя сама мысль с точки зрения христианского учения звучит абсолютно безумно.       — Я не готов терять близких, — произносит Филипп яростно, все внутри него вдруг вспыхивает огнем. — Зло мне противно, убийство, которое вы все ждете от меня, мне противно, но я вынужден вступать в борьбу, иначе погибнут люди, которые мне дороги. Все, что я хочу — это лечить людей и вести мирную жизнь...       Флоренс громко фыркает.       — Милый мой Принц, разве каждый из нас не хочет того же?       Филипп запускает пальцы в волосы и сжимает их. Смерть масонов привела его в лихорадочное состояние, и в сознании его еще раскатистым эхом пищит кардиомонитор. Люди погибли — из-за него, только из-за него. На его душе уже лежит грех, а он все еще медлит.       — Только перед вами не стоит тот выбор, что стоит передо мной, — быстро произносит он, сердито взглянув на расслабленную Флоренс. — От вас не ждут решения всех судеб мира. Я не просил этот дар, я не справляюсь с ним, но если я отдам его Мраксу, то мир утонет в жестокости, и значит, выбора у меня нет. Но если я проиграю, то итог будет ужасным. Поэтому я постоянно стою и балансирую на этой черте! А вы все ждете от меня каких-то чудес.       Флоренс смотрит на него выжидающе.       — Кажется, я наконец-то начинаю видеть характер за ликом святого...       — Я не святой! — восклицает Филипп яростно и поднимается с кресла так стремительно, что Флоренс вздрагивает. — Я устал от того, что вы считаете меня чересчур религиозным просто потому, что вам всем стыдно за то, что вы позволяете себе вещи или допускаете мысли, что я позволять и допускать не желаю, и от этого вы вечно насмешничаете надо мной, я смешон, да, в своей попытке вести праведную жизнь, и будь проклят тот день, когда я поддался зову плоти и отрекся от господа и своего пути в монастырскую келью!       Тиа замирает на пороге, вытирая маленькие ручки о передник. На ногах у нее красуются желтые полосатые носки.       — Впервые слышу, мастер, чтобы вы орали как дитя, — говорит она вполголоса успокаивающим тоном. — Если уж в монастырь хотите, так у нас недалеко от дома стоит один, вас там с распростертыми объятиями примут.       Флоренс склоняет голову набок, вглядываясь в его напряженную фигуру.       — Все дело в женщине, верно? Ты с ума сходишь от мысли, что мой братец добивается расположения Вероники, вот что на самом деле тебя терзает. Что же, герои иногда принимаются за решительные действия лишь тогда, когда их возлюбленным грозит страшная участь, до того мгновения они остаются занудными пацифистами.       Возможно, все так, думает Филипп раздраженно, возможно, все именно так. И в чем он виноват? В том, что душа его исстрадалась по любви, долго сдерживаемая трагической потерей жены, в том, что он позволил себе признать свое чувство и отдаться ему, в том, что в жизни с Вероникой он видит единственно правильное будущее для себя? Нет, он не виноват. И теперь, когда у него пытаются отнять ее, он восстает против, и это чувство затмевает все остальные, кроме нежелания убивать.       — Я не собираюсь ни отрицать, ни оправдываться, — сухо произносит он, раскладывая салфетку на коленях, когда они проходят в столовую. Тиа ставит тяжелую супницу с завитками на ручках посередине стола.       — Я не жду оправданий, — отзывается мягко Флоренс, наливая себе половину тарелки. — Лишь действий — или, по меньшей мере, хоть какого-то решения.       Телефонный звонок беспардонно прерывает их скорбный ужин, и Филипп, взглянув на экран, ставит разговор на громкую связь.       — Меня избрали новым главой Ордена, — сообщает Мэрилин коротко, и в ее тоне не слышно ни высокомерия, ни самолюбия. — Я не из тех, кто предпочитает тактику выжидания, мистер Принц. Скоро мы выступим против сторонников Мракса вместе с конфедератами, но нам необходима ваша открытая поддержка. Вы собираетесь открыто противостоять врагу или продолжите сохранять ваш бесполезный и губительный нейтралитет?       Филипп несколько секунд молчит, вытирая губы салфеткой. Флоренс не сводит с него взгляда, вся сжавшись как лань перед прыжком.       — Собираюсь.       — Наконец! — Мэрилин с облегчением выдыхает, и в телефоне слышатся шуршащие помехи. — Я уже думала, что вы решили бездействовать до самого конца. В больнице вы были вовсе непохожи на себя, словно потеряны во тьме. Что же, мистер Принц, есть ли у вас план? Правильнее всего будет согласовать наши действия, чтобы мы ударили по врагу единым грозным фронтом. Впрочем, разговор совсем не телефонный. Приезжайте в штаб-квартиру сейчас же, немедленно, мы устроим срочное совещание, я вызову итальянцев.       Филипп задумчиво кладет телефон на стол, чувствуя на себе нетерпеливый, обжигающий взгляд Флоренс. Чувство обреченности сдавливает его грудь, мешает вдохнуть теплый воздух полутемной столовой. Он старался подобраться к Фабиану с научной точки зрения, но с исчезновением Альбуса потерял эту нить и барахтался в мутной воде, тщетно пытаясь ее нащупать. Пришло время сражаться, как сказал бы отец, раз уж все копья направлены ему в сердце. Если бы в нем не жила любовь к Веронике, он бы колебался дольше, пытаясь уклониться от противного его душе убийства, но теперь, дав ей слово и обещание, он не имеет права ее оставить. Да, пожалуй, пусть Флоренс считает, что он решился на открытую борьбу лишь из-за женщины, тем самым намекая на эгоистичность его действий. В конце концов, женская любовь и забота — все, что нужно его сердцу.       — Я знаю, что я должен сделать, — произносит он отрешенно и погружает ложку в густой телячий бульон.