38. Возвращение зверя

Элизабет

      Корвин бесцеремонно хватает ее за волосы, растрепывая прическу, и сталкивает с кушетки, прямо к крупным осколкам фарфора. Стискивая зубы, Элизабет старается упасть так, чтобы не удариться животом.       Над ее головой тут же звучит возмущающийся голос Франклина и тихие возгласы дам, заботливые и морщинистые руки леди Берд протягиваются к ней, но Корвин злобно цедит:       — Шлюхе место на полу, у моих ног! Кто ей поможет, пожалеет о своем чертовом христианском милосердии...       — Позвольте, позвольте, — губернатор выступает из толпы и отдает недопитый бокал с вином лакею. Музыка растерянно смолкает. — Господин Мортон, нельзя же так обращаться с женщиной, даже если вы предполагаете, что она была вам неверна. Будьте добры, прекратите шуметь в моем доме.       — В вашем доме? — Корвин усмехается. — Что же, неизвестно как долго он останется вашим. Впрочем, об этом поговорим, когда произойдут определенные события... Отойдите, я забираю свою шлюху домой. Считается, что женщине в ее положении следует сидеть дома, а не болтать языком среди разряженных господ.       — Моя дочь останется сегодня со мной, — спокойно произносит отец, и Элизабет с трудом поднимается, опираясь на его ладонь. — Если вы попытаетесь мне препятствовать или проникнуть в мой дом, я буду вынужден обратиться к его сиятельству губернатору за помощью.       Корвин продолжает усмехаться, и полковник Ли, стоя за ним, лишь крутит свои длинные каштановые усы. Вся сцена выглядит так, будто они — вернувшиеся короли-завоеватели, люди, чье слово и сила воли сильнее остальных.       — Какой ужасный скандал на празднике, — произносит леди Берд усталым голосом, с сочувствием глядя на Элизабет. — Милая, вам нужно ехать с отцом, отдохнуть. И право слово, пора уже перестать трудиться, комитет позаботится обо всех вопросах. И клянусь, если хоть одна газета завтра напишет о сегодняшнем вечере что угодно кроме того, как радостно и приятно он прошел, она будет иметь дело со мной.       Элизабет медленно переводит взгляд на Корвина: его звериная взъерошенная фигура излучает яростное самодовольство, но и неприятную уязвленность.       — Я поеду с мужем, — заявляет она хладнокровно. — Уверена, он всего лишь устал с дороги и не пришел в себя. Благодарю за прием, леди Берд, угощения восхитительны, ваши музыканты превзошли все мои ожидания, я напишу вам письмо с утра.       Экипаж подают через несколько минут, во время которых отец тщетно пытается уговорить Элизабет не совершать страшную ошибку, но она лишь едва заметно качает головой в ответ. Она знает, что Корвина только сильнее разозлит ее намеренный вызов ему в окружении светского общества, как злит быка красное полотно тореадора; им нужно поговорить наедине и желательно как можно скорее.       Лакей захлопывает черную дверцу, и колеса экипажа мягко шуршат по мелкому гравию подъездной дорожки. Корвин молчит, только по его челюсти гуляют желваки. Он совсем не изменился, разве что проседь в волосах стала глубже, расползлась по каштановым прядям. Элизабет явственно, всей кожей чувствует пропасть, возникшую между ними. Когда-то они действительно были близки — а может, она жила в иллюзии близости, но в те дни она была так или иначе счастлива. Их безумные занятия любовью, больше похожие на бесстыдные совокупления, их понимание друг друга, работа рука об руку для достижения веса в обществе — все это теперь уничтожено. И кто знает, если бы не появился индеец, наступил бы этот момент отчуждения, или жизнь продолжала бы течь неизменно?       — Точо мертв, — произносит она тихо, глядя на мужа исподлобья. — Оспа бушевала достаточно долго и свирепо, его организм не выдержал. Август тяжело болел, но вылечился, однако все еще крайне слаб, я бы попросила не волновать его.       Корвин несколько секунд молчит, потом интересуется:       — Человек сдох, а собачонка кривая выздоровела, козлик мой хромоногий. Рада, что избавилась от мальчонки?       — Я не желала ему смерти. Но любая женщина не приемлет детей, появившихся в результате связи ее мужа с другой женщиной. Так что полагаю, да, я испытываю облегчение и не чувствую вины.       — А я должен принимать проклятого ублюдка?       — Это твой ребенок в моем чреве, Корвин, результат твоего собственного насилия, — бесстрастно произносит Элизабет, сложив руки над складками плаща. — Я не та женщина, что имеет любовников, ты знаешь это прекрасно, и незачем было устраивать сцену у всех на глазах. Твоя ярость еще даст о себе знать, светское общество не терпит подобного поведения.       Красные огоньки бушуют в глазах Корвина. Отвернувшись, он смотрит в окно, резко дернув в сторону бордовую муслиновую занавеску.       — Светское общество, — бормочет он сквозь зубы, — посмотрим, где оно окажется, когда мы с полковником Ли возьмемся за дело...       В особняк они входят не проронив ни слова, но стоит Корвину заметить изменения обстановки, как он немедленно разворачивается к Элизабет словно разъяренный медведь и нависает над ней своей огромной тушей.       — Кто разрешал тебе превращать мой дом в уродливый бабский будуар? Завтра же прикажу содрать и выкинуть всю эту пошлость! А понадобится — сожгу дом дотла и выстрою новый.       — Ты забываешь, что особняк принадлежит не только тебе, кроме того, твой кабинет и спальню я не трогала, оставила их мрачными как ад, — отрезает Элизабет, замечая бледную горничную, застывшую в ужасе от вида вернувшегося господина. — Подайте нам ужин, Лесли, в столовую.       — Где Август?       — Спит, господин, — дрожащим голосом произносит горничная, — мне только что няня...       — Хватит гундеть, — Корвин презрительно морщится. — Иди, распорядись насчет ужина, я в самом деле голоден, а после напишу письмо полковнику... Мы с ним провели бок о бок много трудных дней и сражений, хочу удостовериться, что он в добром настроении. Я бы хотел добавить, что сейчас он наверняка трахает свою жену, но мы ласкали индианок и захваченных француженок из одной деревеньки... Хороши девки! Хоть и пугливые с виду, но я таких знаю, стыдливые, что монашки, а сами так и норовят ноги раздвинуть. Ты боялась, что я отдам все мальчонке, вот погоди, явятся еще с десяток разноцветных ублюдков и потребуют своего!       Элизабет поднимается в свою спальню, тяжело дыша и дважды останавливаясь на лестнице, чтобы передохнуть. Находиться возле мужа ей неприятно, гадко, омерзительно. Пистолет, что отдала ей старуха Сейр, хранится в Ильверморни, но следует забрать его как можно скорее и всегда держать под рукой. Вот только выстрелить возможно лишь один раз...       Она едва успевает отдышаться и смочить виски водой, как слышит тяжелую поступь шагов позади себя.       — Лиза, ребенок действительно мой? — Корвин переступает порог и с отвращением рассматривает преобразившуюся комнату. Светлые тона действуют на его натуру как святая вода на дьявола. — Быть не может, чтобы ты, ты из всех женщин, добровольно оставила плод насилия. Ты никак рехнулась?       — Я оставила его для себя, он мой, — отвечает Элизабет твердо, методично вынимая шпильки из волос. Ей страшно, но нельзя показывать Корвину свой страх. — Я буду требовать развод, хоть судья и отказал мне в первом прошении, но Франклин обещал помочь, а у Франклина все же имеется некоторая власть. Ты ненавидишь меня, Корвин, ты уже пытался меня убить. Почему бы нам не перестать мучить друг друга?       Корвин расстегивает пуговицы камзола. За время кампании он несколько похудел, и рубашка теперь свисает с его широкой груди.       — Разводы — ненужная, лишняя морока для нас обоих, — заявляет он категорично. — И зачем тебе развод, Лиза? Любовника ты заводить не желаешь, а я хоть и желаю взять тебя снова, уж слишком сладко ты умеешь подставлять свой задок, но предпочту трахать шлюх или глупых женушек тех военных, у которых вместо головы — глиняные горшки.       Элизабет бессильно сжимает свою маленькую, но крепкую ладонь в кулак.       — Я не желаю, чтобы Август жил среди падших женщин, и я сама не собираюсь терпеть других так называемых дам в своем доме...       — В своем?       — Несмотря на любые выдуманные мужчинами государственные законы, есть законы чести, тебе они конечно незнакомы, — отвечает Элизабет презрительно. Волосы мягким русым каскадом падают на плечи. — Но разве не мы вместе создавали свое имя, свой дом? Стояли плечом к плечу, а теперь ты разыгрываешь эту жалкую карту собственничества и власти мужа... Кем бы ты был без меня?       Корвин делает грузный шаг. Его звериная туша отдает опасностью.       — Следи за острым языком, Лиза. Ты считаешь, что я держался у твоих юбок как трусливый щенок, пока ты устраивала нашу жизнь?       — Я защищала тебя от мракоборцев, знакомила с местным обществом, всячески поддерживала, не говоря уже о том, что именно я вытащила тебя из военного госпиталя, где ты умирал, — в раздраженном отчаянии произносит она, глядя прямо в его глаза. — Я могла бросить тебя, отказаться от тебя, но я выходила своего медведя, и чем ты отблагодарил меня? Ублюдочным индейцем! Но я — не твоя первая жена, которую ты свел в могилу, я имею в обществе вес, моя мать теперь живет неподалеку, мой отец готов меня приютить. Тебе не удастся избавиться от меня так легко, как тебе кажется.       Корвин по-медвежьи переступает с ноги на ногу, и на мгновение в его глазах мелькает прежнее выражение.       — Да, ты приехала тогда, в госпиталь, — несколько хрипло отвечает он, пожирая ее глазами. — Но твое отношение к мальчонке, к моему небольшому приключению с индианкой меня разочаровало. Ты — моя жена, разве тебе должно быть дело до моих шлюх до тех пор, пока они не занимают твое место, и до тех пор, пока я прилежно оприходываю тебя в спальне? Ты получаешь все привилегии, все тряпки, украшения и приемы, я же немного развлекаюсь, но нет, ты повела себя как настоящая сопливая баба с ее ревнивой придурью, а после и сама попыталась меня убить — из того самого ружья. А теперь просишь развод? Нет, ты его не получишь...       Элизабет отворачивается к зеркалу, показывая, что разговор окончен. Грузно переступив ногами, Корвин наконец оставляет ее одну.       Элизабет тянет за ленты корсета, едва завязанные, чтобы не навредить ребенку, глядя на свое отражение в овальном зеркале.       Что-то в поведении мужа настораживает ее, своим лисьим чутьем она угадывает тайную игру, задуманную против нее. И внезапное появление еще одного дитя сбивает его с толку сильнее, чем он сам предполагал.       Элизабет садится на край кровати и, потянувшись, звонит в колокольчик.       Горничная приходит через несколько минут и в вопросительной позе застывает у порога.       — Слушаю вас, мэм. Что-нибудь тревожит вас? Подать травяной чай?       — Нет, нет... Лесли, милая, — тихим вкрадчивым голосом произносит Элизабет, звуча странно даже для самой себя, — ты ведь верна мне, правда?       Горничная выпрямляется, встрепенувшись, и сразу же понимает, о чем идет речь.       — Безусловно, мэм, я целиком и полностью на вашей стороне.       Элизабет невзначай думает о том, что частые вознаграждения в виде нескольких шиллингов теперь приносят свои приятные плоды.       — В таком случае, Лесли, я бы попросила вас перехватить то письмо, которое отправится сегодня к полковнику Ли. Отвезите его моему отцу, пусть он снимет копию, а потом сразу же отправьте по адресу, посыльному передайте мою благодарность...       И она аккуратно вкладывает в ладонь горничной золотой. Та, повертев его, со вздохом опускает в передник рабочего платья.       — Мэм, я хочу, чтобы вы знали: я уважаю вас не за жалование, а за вашу упорную натуру, трудолюбие, доброту, которую вы может и сдержанно, но проявляете по отношению к нам, по отношению к бедным девочкам в школе. Я вижу, что вы такое, и что — хозяин. Он... — Лесли понижает голос, — он дьявол во плоти. Мы все его ненавидим, мэм, и боимся за маленького мастера. А вы уж в деликатном положении, мэм, вы бы остерегались...       Элизабет благодарно треплет ее по плечу.       — Не волнуйся, Лесли, со мной ничего не случится. Я достаточно осторожна и не первый день знаю своего проклятого мужа.       Письмо отца с вложенной копией послания Корвина не оставляет сомнений, что интуиция вновь подсказывала Элизабет правду. В копии явно читается интерес Корвина к средней дочери полковника Ли, Инессе, очень высокой, рослой и хорошо сложенной девушке, чей непростой характер, однако, отталкивает всех воздыхателей. Корвин, разумеется, воздыхать не собирается — ему легко ее сломать всеми способами, которые ему известны и находятся в его распоряжении. А женившись на дочери своего мнимого друга — у дьявольских медведей друзей не существует — он приобретет огромную политическую поддержку. То, о чем они рассуждают с полковником, не удивляет Элизабет: мысли о свержении королевской власти давно слабым ароматом пороха и крови витают в воздухе. Рано или поздно и эту карту разыграют так, как нужно — выждав удачный момент.       Колонии растут и богатеют, люди, возделывающие землю своим — или рабским — трудом, все меньше желают делиться роскошными плодами этого труда с короной. Сложности, ими переживаемые, борьба, постоянство разного рода опасностей не идет ни в какое сравнение с сытой жизнью лондонских аристократов. Империя попробует сдержать удар, захлопнуть крышку над теплым дрожжевым тестом, но оно вылезет наружу, давя все на своем пути. Обратного пути назад не будет — и придется принять новую власть или умереть.       Элизабет методично снимает с чернильницы бронзовую крышечку и принимается писать матери торопливое письмо.

Вероника

      Господин Роули заставляет их подождать в приемной. Вероника отстраненно рассматривает невыразительное больничное помещение с желтоватого цвета стенами и волшебными портретами верховных целителей, некогда живших и управлявших здесь.       Лорд Мракс стоит неподвижно в предвкушении разговора, заложив руки за спину. Только глаза его выдают крайнее нетерпение и будто мечут молнии, готовые поразить всякого, кто заставит его ждать хоть немногим дольше.       — Проходите, прошу вас, — неприятный тембр господина Роули доносится из-за приоткрытой двери.       Лорд Мракс галантно пропускает Веронику и пронзает целителя презрительным взглядом.       — Вы знаете, кто я?       Роули несколько долгих секунд оценивает посетителя, будто не замечая при этом Веронику, потом хладнокровно отвечает:       — Пожалуй, догадываюсь, хотя нам с вами, милорд, до сей поры не доводилось встречаться. Я к вашим услугам.       Лорд Мракс едва позволяет ему закончить фразу и взмахивает ладонью.       — Как видите, господин Роули, я сопровождаю даму, чьему брату вы нанесли тяжелый удар и отправили в тюрьму, из которой нет возврата, — лорд Мракс в упор рассматривает своего сторонника. — Я бы хотел услышать объяснения, в присутствии дамы, разумеется.       Роули ядовито улыбается. Даже если он испуган, то страх прячется где-то глубоко внутри его тела, напоминающего своими движениями тело змеи.       — Милорд, я ведь не спрашиваю, отчего вы находитесь в восемнадцатом столетии в обществе женщины, чья связь с вашим врагом вам абсолютно известна, и какие мотивы заставляют вас встать на ее защиту. Точно так же мои мотивы я предпочитаю оставить для себя, при это сохраняя свою верность вам.       Лорд Мракс хмурится, взбешенный услышанной дерзостью.       — Прежде чем вы обрушите на меня свои угрозы, я смею заметить, что я человек незаменимый для вас, милорд, — добавляет Роули, лениво перелистывая один из документов. — Я стерегу Выручай-комнату, а ваши целители еще не полностью завершили свои дела, хотя вы и намерены их приостановить. Вам нужна связь со мной, ведь именно я донес вам о местонахождении лорда Спенсера, чья голова нынче красуется в вашей гостиной. Кроме того, я связан с его величеством и вижу, что происходит вокруг него. Нет, избавиться от меня или заставить меня изменить плачевное положение Кастора Блэка у вас не получится, милорд, но вам этот урок пойдет на пользу: управляя людьми, вы должны понимать, что невозможно держать всех в страхе, ибо они обернутся против вас. Я обладаю магией, которая способна противостоять вашей, хоть вы и трижды обещанный, но не все в мире дается с рождением, некоторое лишь приобретается.       Вероника быстро подходит к нему и останавливается напротив, шурша платьем.       — Что вы хотите? Денег? Власти?       — Ничего, кроме мести. Все остальное у меня имеется, — господин Роули отклоняется на спинку стула. — Видите ли, в этом и заключается моя сила: я ничего не хочу, юная леди. Ваш брат жестоко оскорбил меня, я мщу исключительно ему — вас я не трогаю, как не трогаю его детей и жену — во всяком случае, пока.       Лорд Мракс нервно прохаживается по помещению. Он впервые находится в положении бессилия, и это бессилие поражает его. Не найдясь с ответом, он берет Веронику за запястье, трансгрессирует в свой особняк в Йорке и выпускает ее руку с изумленным стоном.       Его ладонь покрывается волдырями, будто от ожогов.       — Проклятье! — восклицает он и топает ногой. — Я прожил столько лет, и любой, кто стоял на моем пути, уничтожался без всякого сожаления и сложности, если того требовала цель, но теперь вы — и этот чертов целитель Роули — вы ставите меня в такой тупик, что я чувствую себя беспросветным дураком. Вот вы, мисс Блэк, почему, касаясь вас, я начинаю гореть?       Вероника качает головой.       — Предположу, что оттого, что я воплощаю убеждения, существование которых вы отрицаете. Я люблю Филиппа, а ваша магия настолько связана с вашей душой, что противостоит любым прикосновениям... Но сейчас меня больше заботит судьба брата, чем ваши ожоги... Полагаю... он обречен.       И она бледнеет так сильно, что лорд Мракс стремительно придвигает ей широкое кресло с деревянными ручками в виде змей.       — С Роули я разберусь позже, целители мне уже не нужны, поскольку я выяснил, что могу менять будущее и без изменений прошлого, но Выручай-комната, о которой он твердит, вполне может мне пригодиться, — цедит он задумчиво. — Я знаю, что за ней скрывается, я знаю об источнике магии, и я бы хотел черпнуть из него, но я должен быть уверен в последствиях... И потом, Филипп... А вот вы — загадка. В вас таится опасность, но я никак не могу перестать думать о вас, вы — будто золотой ключик, но в чьих руках? Любопытно, любопытно...       Он подает ей стакан воды, и Вероника выпивает его залпом, чтобы прийти в чувство. Бордовая гостиная расплывается из-за проступивших слез, но она упрямо моргает, чтобы смахнуть их.       — Вы рассуждаете как ученый, — произносит она тихо, вспомнив слова Джеммы о необходимости подобраться к лорду Мраксу как можно ближе. — Вы не до конца изучили природу своей магии?       — Я изучаю ее возможности. Многие из них, практически все, мне известны, некоторыми я пользовался для достижения своих благородных целей. Но есть области, суть которых можно понять лишь практически, а для этого требуется провести некоторые исследования. Вы огорчились, поняв, что ваш брат умрет?       Вероника проводит ладонью по лбу.       — Я люблю своего брата.       Мракс смотрит на нее недоверчиво.       — Послушайте, мисс Блэк, вы постоянно твердите о любви. Я же ее действительно отрицаю.       — Вы не можете отрицать ветер или солнце. Любовь так же естественна для человека, как и природные явления, разве что вы — не человек. Я всякий раз забываю, что вы устроены иначе.       Мракс поглаживает подбородок, размышляя над ее словами. Потом, встрепенувшись, расправляет плечи, возвращаясь в свое привычное лениво-отстраненное состояние.       — Вероятно, дело в медальоне... Он отвергает меня, предпочитая вас. Однако снимать его я не собираюсь, это мои вериги, если так можно сказать. Он обжигает меня с тех пор, как вы к нему прикоснулись. Что же, мисс Блэк, я впервые растерян и хотел бы остаться наедине с самим собой. Если вам лучше, то нам стоит попрощаться.       Вероника с усилием трансгрессирует обратно в особняк и поднимается в спальню. Неужели нет ни одного способа спасти брата? Барристер молчит, едва вводя ее в курс дела, видимо, чтобы сберечь ее моральные силы, а свиданий она добиться не может. Три недели, три долгих недели с тех пор, как Кастора арестовали, она не получала от него вестей. Что с ним сделали? Как он чувствует себя, о чем думает?       Отчаявшись, Вероника решается наконец навестить миссис Снейп. Ей кажется, что та достаточно умна, чтобы заметить перемены и заподозрить появление лорда Мракса, а ведь ей нельзя сильно волноваться из-за осложнений.       На пороге аптеки Вероника едва не сталкивается с господином Дамблдором и первые секунды не узнает его в одежде родного ей века.       — Боже мой, — наконец произносит она взволнованно, — неужели это в самом деле вы? Как я рада вас видеть, Альбус!       Дамблдор грустно улыбается и разводит руками.       — Я и не подозревал, что мы с вами встретимся в прошлом, мисс Блэк, но увы, жизнь всякий раз преподносит сюрпризы. Господин Фабиан вырвал меня с собственной свадьбы и швырнул в мир, откуда не возвращаются, однако Северус принес свою жертву — и я оказался здесь, вместе с беднягой Киллианом Принцем.       На мгновение у Вероники пропадает дар речи, и она тщетно пытается вымолвить хоть единое слово. Если Киллиан чудесным образом вернулся в мир живых, значит, Урсула вновь сможет обрести свое семейное счастье, покой рядом с мужем.       — А господин Снейп? — Вероника вдруг цепляется за слово "жертва". — Он погиб?       — О, нет, — в глазах Дамблдора мерцает лукавство. — Северус принял на себя тяжелое бремя хранителя магии, однако миссис Снейп категорически не одобрила такую должность и отправилась вызволять его, правда, исход этого решения будет зависеть очень от многих обстоятельств. Чаю? Вы бледны.       Вероника пытается сохранить самообладание, услышав все новости, и отказывается от приятного предложения. Господин Поттер с сыном оживленно отпускают аптечные препараты жителям деревни, перебрасываясь шутками.       — И вы намерены здесь остаться? — шепотом спрашивает Вероника, наблюдая за пожилой леди, прячущей снотворный порошок в карман плаща.       — Нет, разумеется, нет. Я нужен Филиппу и моей дорогой Флоренс, чья лодка заплутала в чужих землях, — отзывается Дамблдор тихо. — Маховик времени мне любезно отдала мисс Люси, она волнуется в ожидании мужа. В ваше время добраться до Баден-Бадена занимает уйму дней и нервов. Я жду подходящий момент. А вы? Вы ведь видели Фабиана, не так ли?       Вероника смотрит на него изумленно и растерянно. Великий человек Дамблдор, говорил ей когда-то давно Филипп, он будто смотрит внутрь тебя и читает твои мысли.       — Откуда вы знаете?       — Догадался. Я люблю газеты, а в "Лондонских вестях" беспрестанно упоминают некого лорда Вульфа, появившегося в обществе совсем недавно, и судя по подробному описанию, он и есть наш лорд Мракс. Сперва я думал, что готов противостоять ему в вашем столетии, поскольку здесь он значительно слабее.       — Слабее?       Дамблдор утвердительно кивает.       — Видите ли, в данный момент существуют два Фабиана: взрослый, опытный, и подросток, живущий далеко в Европе под присмотром двух очаровательных тетушек. Одновременное сосуществование двух форм одного существа ослабляет его силы. Но после я понял, что не рискну действовать без Филиппа, их магия с Мраксом связана, а проникнуть в нее я не способен, а вот вы — способны. Вы связаны с Филиппом сильным чувством...       — Значит, все-таки суть довлеет над формой, — произносит Вероника неопределенно. — Вот почему мои прикосновения так обжигают лорда Мракса.       Дамблдор молчит, обдумывая ее слова.       — Где вы услышали эту фразу?       — От Филиппа. А он — от отца, а тот — от господина Поттера, который в свою очередь узнал это от вас.       — Гм. Круг замкнулся.       — Выходит, сэр, я могу попробовать помочь Филиппу в его борьбе? Повлиять на силу магии?       — Верно, но вам стоит выбрать правильный момент, — Дамблдор понижает голос. Васильковые глаза его становятся серьезными. — Оступитесь — и погибнете безвозвратно. Я не пугаю, только предостерегаю, мисс Блэк, и полагаю, предостережение относится и ко мне самому.       ...Приглашение от Урсулы разделить с ними поздний завтрак приходит утром следующего дня, и Вероника, вздохнув, с некоторым нежеланием звонит в колокольчик, чтобы Анна помогла ей одеться и привести волосы в порядок.       — Страсти такие, мисс, что мертвец с того света вернулся, — произносит горничная с испугом, расчесывая мягкой щеткой густые и длинные волосы Вероники. — И не боитесь вы ехать туда? Боязно ведь, вдруг он какой ненормальный теперь, мисс...       Одетый лишь в кюлоты и белоснежную рубашку Киллиан встречает ее радостно, сам спустившись в холл. Если до своей смерти он был чаще мрачен и погружен в себя, то сейчас он настолько жизнерадостен, что напоминает щенка, которого забрали с холодной и мокрой улицы в домашнее тепло. Его волосы растрепаны, кое-где на подбородке проступает небрежная и пропущенная щетина — но облик его не изменился, разве что взгляд стал иным, очень взрослым.       — Мисс Блэк, я хочу прежде всего поблагодарить вас за гостеприимство, за то, что оберегали мою жену в тяжелую для нее минуту, — восклицает он громко, быстро поклонившись. — Урсула наверху, она распоряжается насчет завтрака... Я слышал о вашем брате, об этом ужасном, возмутительном аресте. Пойдемте, пойдемте, я так неловко вас держу в дверях...       Урсула привычно сухо и сдержанно целует Веронику в щеку и жестом приглашает садиться за стол. Она слегка пополнела за то время, что они не виделись, и стала почти хорошенькой. Пожилой миссис Принц в столовой нет, и Вероника решает не задавать лишних вопросов, занимая место напротив окна.       — Как вы себя чувствуете? — она поворачивается к Киллиану, который с воодушевлением кладет на тарелку омлет, фрукты и поджаренный хлеб.       — Превосходно! — отвечает тот живо. — Человек обретает смысл жизни и чувствует себя живым особенно остро после смерти. Я хочу сказать, что раньше я практически ничего не ценил из того, что имел, а теперь ценю все на свете: и вкус еды, и теплоту постели, и запах навоза и одеколона, и поцелуи моей жены, и пение птиц, и все, все остальное, до мельчайших деталей. Я как дитя, я радуюсь всему, я наслаждаюсь каждой минутой, каждым часом, у меня столько времени впереди...       Вероника берется за изогнутую ручку серебряного кофейника.       — Любопытно, сможет ли человек постоянно находиться в эйфории от ощущения себя живым. Не обижайтесь, Киллиан, но ведь так можно получить воспаление мозга.       Урсула насмешливо фыркает.       — Поверьте, дорогая, все это закончится довольно скоро. Ни один человек не способен превратить каждую секунду в полезную деятельность, иначе он умрет через день. Мы быстро забываем о высоком и принимаемся за повседневное и низменное, такова уж наша природа.       Вероника отрезает кусочек вяленой ветчины.       — Расскажите, что же вы видели там, в мире мертвых? Хорошо ли там, покойно?       — О, там постоянно светит солнце, — Киллиан промакивает губы салфеткой. — Для жителя Лондона, по-моему, это совершенно невыносимо, впрочем, оно светит лишь для тех, кто не сильно согрешил в жизни, как я полагаю, или был невинно убит. Те, кто прожил жизнь бесчестно, оказываются в сумраке, в области, полной теней: так рассказывал господин Снейп. И что очень интересно — я уже говорил об этом жене — там вовсе ничего не хочется, ни есть, ни спать, ничего, и чувства там почти притуплены, будто эфемерны. Ты дух без тела, но сохраняешь вроде бы свою земную оболочку.       — Я не слушала, — честно заявляет Урсула, сосредоточенно намазывая тост джемом. Она ведет себя так, словно муж ее всего лишь ездил по делам в соседний город и немного задержался. — Страсти такие для ребенка вряд ли полезны. Я вот думаю, что гостиную следует привести в порядок, пока другая миссис Принц отсутствует.       — Я ведь матушке не писал, — Киллиан отвечает на немой вопрос Вероники. — Мы боимся, что новость нанесет ей непоправимый удар. Я не знаю, как сообщить ей правду таким образом, чтобы ей не сделалось дурно. А о вашем горе я слышал и глубоко ему соболезную.       — Благодарю. А как вы собираетесь возвращаться в светское общество? Ведь о вас писали в газетах, вас многие знают.       Киллиан касается серебристого бока кофейника и, убедившись, что тот еще горячий, произносит:       — Пожалуй, светское общество без меня обойдется. Увидеть снова все эти козьи и бычьи морды не доставит мне никакого удовольствия, кроме того, сплетни, пересуды, объяснения... Урсула для магглов останется вдовой, а я уйду в тень, так сказать, премьер-министр обещал мне хорошую должность в отделе мракоборцев. Пока ваш брат находится в тюрьме, отделом руководит Леннокс, и я присоединюсь к нему на следующей неделе.       Вероника нахмуривается, раздумывая о том, что брат, что вся их семья тоже может исчезнуть для маггловского светского общества, но для этого наверняка нужен какой-нибудь сложный магический обряд, который сотрет их из памяти его величества и всех придворных кроме тех, кто владеет магией. Тогда и Роули оказался бы бессилен с его лживыми обвинениями. Если бы только господин аптекарь скорее вернулся домой!       ...Прогуливаясь в цветущем Гайд-парке теплым вечером, чтобы немного отвлечься от тоскливых мыслей, Вероника ловит на себе неприязненные взгляды проходящих мимо дам и джентльменов, и один из них как бы невзначай замечает:       — Бедняжка! Она только недавно блистала при дворе, а теперь ее брат — государственный преступник...       — И поделом, — возражает пожилая дама, в которой Вероника узнает знакомую приживалку леди Пемброк. — Вечно кружила головы молодым людям, а замуж выходить и не собиралась... Болезная она, возможно...       У ворот парка Веронику настигает карета его высочества принца Уильяма, с королевским гербом, красиво высеченным на позолоченных дверцах.       — Мадемуазель! — восклицает он, высунувшись в окошко. — Леди Блэк, вот так неожиданная и долгожданная встреча, я вам писал, но все мои письма будто исчезали в неизвестности. Извольте объясниться, отчего вы столь долго не отвечали.       Вероника слегка вздрагивает от холодка, пробежавшего в тоне его голоса. Напудренный парик принца, чуть сползший набок, придает ему слегка безумный вид.       — Я не получала ваших писем, ваше высочество.       — Лжете, леди Блэк, я отправлял личного посыльного, и он говорил, будто вас невозможно застать дома. — Принц нетерпеливо сжимает губы. — Послушайте, дела вашего брата идут скверно. Барристер не выиграет суд, все ваше имущество скоро отойдет короне, а ваш брат, скорее всего, не сможет оставаться полноценным человеком после всех ужасов тюрьмы, пытки в Тауэре нешуточны. Послушайте, я вас глубоко уважаю, леди Блэк, я искренне хочу вам помочь...       Вероника вежливо улыбается, внутренне сжимаясь в комочек.       — Я спешу, ваше высочество.       — Спешите? — Принц нетерпеливо ударяет ладонью по дверце. — Дерзость. Антуан! А ну-ка, помогите мадемуазель сесть ко мне поближе!       Прежде чем Вероника успевает опомниться, сильные руки лакея подхватывают и грубо вталкивают ее внутрь душного пространства экипажа, пахнущего табаком, порохом и терпким одеколоном. Порвав подол платья, Вероника едва не падает на мягкое сидение напротив самодовольно улыбающегося принца.

Филипп

      Беата стоит прямая как струна, которая звенит, но не рвется. Ее темные волосы не блестят, лицо одутловатое, круглое, теперь ничем не напоминает ту юную девушку, о которой однажды говорила ему мать. Между нынешней Беатой и той, что однажды вышла за собственного брата, зияет зловещая бездна.       — Вы пытались избавиться от пятнадцатилетнего подростка, — произносит Филипп веско, рассматривая пристально непроницаемое лицо Беаты. — Вы подослали оборотней в дом девушки, которая пытается спасти этого мальчика своей доброй душой.       — Я слышала про Мэгги, — сухо кивает Беата, показывая свое безразличие к судьбе девушки. — И не считаю, что обязана беспокоиться о ней. В жизни есть пешки, а есть ферзи.       — Безжалостность лишь указывает на ваше бессердечие, — замечает Филипп холодно. — Впрочем, разве я должен читать вам лекции, теперь, когда я знаю, что вас уже не спасти. Но неужели вы не хотите спасти Флоренс?       Беата неприязненно морщится.       — Флоренс! Девочка совсем лишена какого-либо умения жить и стремиться к тому, чтобы устроить свою жизнь счастливо. В ней есть хаос, смятение, неудовлетворенность, она блуждает в темноте и летит на любой свет как глупый мотылек. Ею проще управлять, включать над головой яркую лампу, призывая появиться то здесь, то там.       Филипп некоторое время молчит, потом с сожалением произносит:       — Все это говорит лишь о том, что вы ее не любите, и это в большей степени не ваша вина. Ваш отец был жесток, ваш брат ничем от него не отличался, и вы пытались отдать всю любовь Фабиану, но и его у вас отняли, Грейс действовала крайне расчетливо. Вы говорите, что хотите добиться для своих детей самого лучшего просто потому, что не знаете, как иначе сделать их счастливыми. Путь во тьме порой приятнее и легче, чем под палящим солнцем, зло всегда удобнее добра. Но зло только порождает зло, и вы сами видите, что я прав, наблюдая за разрушительными действиями своего сына. Вы помогали моей матери, так неужели вы сдались, опустили руки и со спокойствием принимаете происходящее? Я скажу вам, что вы делаете на самом деле: вы пытаетесь получить одобрение и заслужить любовь вашего сына.       Беата качает головой, будто спорит сама с собой.       — Вы превратились из врача в священника? Оставьте свои проповеди.       — Я пытаюсь воззвать к тому свету, что остался в вас. Флоренс еще не поздно спасти, и вы знаете, что я прав.       Беата поводит худым плечом.       — Флоренс находится у вас в особняке, как я догадываюсь. Долго ли вы собираетесь ее скрывать? Фабиан разузнает все довольно быстро, и он потребует свою жену.       — Жену! Вы не понимаете, насколько дико звучит это слово?       — Мраксы всегда женились между собой, — едко, со всей серьезностью замечает Беата, — кроме того, в отличие от моего брата Мориса, Фабиан не собирается требовать ребенка от своей сестры. Это союз силы, не плоти. Мой отец был прав: лишь Мраксы понимают друг друга так, как никто другой. У вас остались вопросы?       — Я пришел, чтобы спросить, не обратите ли вы своих помощников против вашего сына, не вернетесь ли вы на правильную сторону света.       Беата едва размыкает губы.       — Нет. У каждого человека, существа, есть свой грех, за который он однажды заплатит. Я не встану на вашу сторону, Филипп, вам придется или убить моего сына, или погибнуть, или, что он так жаждет, стать его верным и вечным союзником. Больше мне сказать нечего, свой путь я выбрала, и пусть этот путь разрушителен, но я буду едина со своим сыном.       — А со своей дочерью?       Беата оставляет его вопрос без ответа, и Филипп, поняв, что разговор окончен и продолжать его абсолютно бесполезно, незаметно выходит из Министерства магии, использовав усиленное дезиллюминационное заклинание, размышляя об активной деятельности помощников Фабиана.       Позавчера особняк исчезнувшего — или убитого, что вернее всего — лорда Спенсера перешел государству. Драгоценные вещи и картины отправили в Национальную галерею, мебель сменили на простую, ковры свернули и убрали, и некогда великолепный особняк, хранивший в себе историю многих поколений, осиротел, а затем разбился на десяток квартир, отданных малоимущим семьям. Все они состоят из маггла и волшебника, желающих завести ребенка, и Фабиан, разумеется, распорядился, чтобы таким семьям были даны все возможные преимущества. Лондон начинает значительно преображаться: на улицах все чаще встречаются волшебники в мантиях, оборотни и вампиры, в школах вводят программу изучения истории магии и выдающихся магических личностей. Магглов постепенно приучают не только к мысли равенства, но и превосходства волшебников над теми, кто не обладает никакими удивительными способностями.       До больницы власть Фабиана пока что не добирается, хотя Бейл и шутит ворчливо, что скоро их заменят умелыми гоблинами-врачевателями.       — Гоблины не умеют ничего, кроме подсчета золота, — возражает Филипп с улыбкой, представляя, какие эмоции сейчас бы отразились на физиономии всех работников Гринготтса. — И полагаю, что закрытие больниц не входит в ближайшие планы Мракса. Сэр, если говорить серьезно, я бы хотел ассистировать на ближайшей операции доктора Гримлока.       Бейл задумчиво потирает щетинистый подбородок.       — А ты не хочешь провести сам несложную операцию в свое дежурство? Она отмечена как плановая, и ты уже способен ее выполнить, а доктор Гримлок превратится в твоего ассистента.       Филипп резко ощущает разгорающуюся в душе надежду. Бейл доверяет ему операцию! Даже пусть она будет совсем простой и несложной, но ведь необходимо с чего-то начинать, и самое главное, что ведущим на операции будет именно он.       — Я готов, сэр.       — Знаю, мой мальчик, — Бейл похлопывает его по плечу. — Как твой новый проект по нейрохирургии спинных отделов мозга?       — Собираю практическую информацию так, чтобы получилась только самая свежая и точная. Процесс небыстрый, но мы договорились с профессором Честнером, что я могу немного опаздывать по этапам проекта.       — Молодец, молодец, — Бейл удовлетворенно кивает и возвращается за свой стол, чтобы разобрать стопку документов. — Иди, тебя ждут в ординаторской. У миссис Пимс опять приступ язвенного колита, займись ей, пожалуйста. Только не забудь проверить вчерашний анализ крови.       В самом водовороте тяжелой рабочей недели Филипп получает анонимное сообщение, в котором безлико сообщается, что мистер Малфой скончался при неизвестных обстоятельствах и похороны состоятся завтра утром, в особняке Дорсетов, в дальнем парке, где находится местное старинное кладбище.       Джемма встречает его у погнувшихся ворот, сосредоточенная и необычно тихая в длинной зеленой юбке и розоватой блузке с короткими рукавами.       — Что произошло? — Филипп разглядывает ее пристально, начиная понимать связь между смертью Драко и его знакомством с Дорсетами. — Джемма, что ты натворила?       — Я? — она приподнимает брови. — Господи, почему ты считаешь, что я обязательно виновата в чьей-то смерти? Малфой не хотел больше жить, вот в чем истина, и выпил то самое изумрудное зелье, которое ты ему когда-то отдал, так что в данном случае ты в какой-то степени виноват в его смерти, но никак не я. Он выпил зелье — на него напала страшная жажда, он погиб, задыхаясь... Ужасная смерть!       Филипп слышит вибрирующие нотки в голосе Джеммы и догадывается, что она лжет. Что же, сейчас не время вытягивать из нее правду.       — Идем, идем скорее, церемония похорон сейчас начнется.       Филипп следует за Джеммой вглубь заросшего парка, некогда бывшего охотничьими угодьями Дорсетов, потом отданного местным жителям для строительства деревеньки, уничтоженной во время одной из войн во времена Революции и уже не восстановленной из руин.       — Его хоронят внутри кладбища? — Филипп вдруг резко останавливается, заметив издалека, за низкими шишечками церковной ограды, свежевырытую могилу. — Джемма, послушай, он ведь самоубийца...       — Пожалуйста, без проповедей, мистер святой, — отвечает она живо, блеснув голубыми глазами. — Я и так потратила много усилий, чтобы добиться разрешения на похороны, потому что Фабиан запретил хоронить тело в склепе Малфоев. Ты не знаешь ведь, что их семейный особняк так же ушел в руки фабианцев, как и особняк Спенсеров?       Филипп опускает голову.       — Нет, Джемма, этого отвратительного факта я не знал. Что же, в таком случае очень печально, что тело Драко останется здесь, в чужой земле, вдали от своей жены. Но все-таки хоронить самоубийц внутри кладбища — огромное преступление, и ты сейчас заставляешь меня стать его соучастником.       Церемония заканчивается довольно быстро, усердно отпевавший погибшего священник с глубоким вздохом удовлетворения закрывает молитвенник, могильщики уходят домой, закинув лопаты на плечи, и на сельском кладбище вновь воцаряется законная тишина.       — Передай, пожалуйста, сыну и родителям, — Джемма, встрепенувшись из своего отрешенного состояния, протягивает Филиппу два запечатанных конверта. — Я дала слово, я его прилежно выполняю. Мальчик знает о судьбе отца?       — Да. Но наотрез отказался приходить сюда.       — Понимаю его. Я бы, например, не пришла на похороны Альберта. Он причинил мне много боли, особенно после смерти матери, — Джемма взбивает свои темные волосы пальцами. — Я иногда думаю, что я лишь отца и любила, он видел во мне равную себе, равную по положению и умениям. И он ни разу не попрекнул меня в том, что я не умею варить суп...       — Я...       — И знаешь, мистер святой, — вдруг продолжает Джемма напористо и без всякого смущения. — Ты сейчас, разумеется, оскорбишься как всякий уязвленный мужчина, но, видишь ли, твоя святость не принесла пользы нашим супружеским отношениям. Ты ни разу не обрадовал меня в постели так, как Джордж, ты ничего не смыслишь в ублажении женщины, когда мы были близки, даже после того самого разговора о том, что я испытываю не самые приятные ощущения, ничего особенно не изменилось. Я терпела тебя, твои неумелые ласки, я притворялась, что мне хорошо, в то время как ожидала, пока ты наконец достигнешь своей вершины. Джордж опытен, и опыт его божественнен, я купаюсь в наслаждении, я наконец чувствую себя желанной женщиной, чувствую, что удовольствие хотят доставить именно мне... К чему я все это говорю: святость — не всегда благо для семейного человека, скромность и неопытность могут стать досадной проблемой, подумай хорошенько об этом до того, как начнешь раздевать Веронику Блэк после венчания. Девушки всегда воображают себе райские наслаждения, негу, томление, страсть, разочаровывать их опасно.       Филипп нервно сглатывает. Тон Джеммы, ее порывистая сердитость, ее стремительный темп речи говорят о том, что она не лжет, и что он в самом деле настоящий дурак во всех интимных вопросах вне зависимости от того, сколько теории он наслушался в своей жизни. И страх причинить Веронике боль немедленно поселяется в его душе. Но что он может сделать? В конце концов, он не Дорсет, перебирать женщин с целью набраться опыта кажется ему омерзительной, пошлой, грешной затеей — он и так достаточно знает о физиологии теперь, после университета, чтобы не причинить Веронике боль... Но несмотря на голос разума, слова Джеммы крепко закрепляются внутри него.       ...Тетя Джинни встречает его с заплаканными глазами, хотя только они и выдают случившееся несчастье. Она вынуждена держаться ради остальных членов их маленькой общины, как называет ее бабушка Филиппа, но в минуты уединения очевидно дает волю своим чувствам.       — Скорпиус ничего не хочет говорить об отце, как бы я ни пыталась завести разговор, — шепотом произносит тетя Джинни, поднимаясь в кабинет на втором этаже. — Боюсь, эта страшная обида принесет ужасные последствия для его будущего, но винить его я не в силах. Если говорить честно, Драко в самом деле поступил гнусно, нечего искать для него оправдания. Ну, а ты почему выглядишь настолько понуро? Неприятности на работе?       Филипп растерянно поводит плечом. Он не готов обсуждать откровения Джеммы с кем бы то ни было, во всяком случае, не в эту конкретную минуту, но они то и дело всплывают в сознании.       — Драко выпил зелье безумия, то самое, что мне принесла когда-то мадам Помфри. Оно вызывает страшную жажду; если ничего не предпринять, человек умрет через несколько минут в ужасных страданиях. Но Джемма что-то недоговаривает. Зачем Драко убил себя именно теперь? Нет, здесь скрывается какая-то злая тайна: он совершил нечто, что заставило его уйти из жизни раньше, чем, возможно, до него добрался бы Мракс.       — Скорее всего, ты прав, — тетя Джинни устало трет виски. — Что же, еще на одного ребенка у меня теперь больше, но я давно смирилась, что Скорпиус не примет Драко как отца, да и Лили так к нему привязана, что разлучить этих двух хулиганов уже не представляется возможным. Хорошо, если дружба перерастет во влюбленность, когда придет пора: Скорпиус — сын своей матери, он очень искренний, трепетный и добрый мальчик, Лили окажется в надежных руках. Ладно, оставим мечты до лучших времен. Есть какие-нибудь новости о Конфедерации?       — Они тщательно вербуют сторонников, процесс идет долго и сложно, поскольку у Фабиана предостаточно шпионов повсюду, лишний раз перестраховаться не помешает.       Тетя Джинни презрительно поправляет волосы, убранные в высокий хвост.       — Трусы, жалкие трусы, осторожничают будто кролики в присутствии лисы. А как поживают твои подопечные в Хогвартсе? Слишком нетерпеливы?       Филипп тяжело вздыхает: обучение старшекурсников дается ему непросто, в основном из-за того, что они рвутся выполнять все заклинания сразу, не вдаваясь в особенности техники, практикуют их друг на друге, из-за чего мадам Помфри уже трижды устроила Филиппу выговор, восклицая, что в отличие от его отца он умеет только создавать ей лишние сложности.       — У меня после тренировок никаких сил не остается, — признается он со вздохом. — Правда, есть несколько очень талантливых и усердных ребят, у них большое будущее, если Фабиан не убьет их раньше. И вот еще: Тедди...       Тетя Джинни сразу настораживается. Она не впустила мальчика после того, как тот постучался в дверь особняка вместе с Мэгги, и он был вынужден спрятаться в старом заброшенном домике в глуши Уилтшира, принадлежащем семье девушки. Филипп наложил на домик несколько мощных защитных заклинаний, но Фабиан при желании способен их снять, чтобы добраться до своего полезного метаморфа.       — Времена такие, что либо ты выигрываешь, либо тебя убивают, — веско произносит тетя Джинни, складывая руки на груди. — Тедди уже шестнадцать, в его возрасте Гарри уже прекрасно осознавал, чем свет отличается от тьмы, и какую цену придется заплатить за неправильный выбор. Тедди же предал тебя...       — Послушайте, но ведь Перси в свое время...       Тетя Джинни резко обрывает его:       — Перси заблуждался относительно тех действий, которые вел премьер-министр, тайно перешедший на сторону Волдеморта. Но как только Перси осознал, что происходит на самом деле, он не стал сражаться против своей семьи — Тедди же напрямую помогал Мраксу в его низменных делах, и довольно долго.       — Он делал это ради Мэгги, — уверяет Филипп мягко. — Мракс обещал ему исправить последствия заклинания, а Тедди оказался слишком наивен, чтобы увидеть подвох.       — Чушь собачья! — тетя Джинни продолжает упорствовать. — Не верю, что он обратился к Фабиану за помощью — ровно как и твой отец не помчался к Волдеморту, чтобы тот немедленно вырвал Лили из рук Джеймса. Это все чертовы бушующие амбиции якобы непонятых обществом мальчиков, только в случае Тедди он просто-напросто не понимает, что мы все любим его, и ему, в отличие от твоего отца, не нужно было искать чью-то любовь. Но он совершил предательство, и, честно говоря, я не знаю, что должно случиться, чтобы я простила его и приняла обратно в дом. Здесь мои дети, Филипп, здесь мои друзья, твои родные, между прочим, и я не обладаю милосердием Дамблдора, чтобы рисковать их жизнями. В конце концов, прекращай вести себя как всепрощающий проповедник, ничем хорошим, милый, это не закончится.       От площади Гриммо Филипп решает пройтись пешком до дома по солнечным улицам июньского Лондона. На горизонте клубятся сизые грозовые облака, предвещающие дождь, воздух становится влажным и душным.       Филипп засовывает руки в карманы и неспешно шагает по теневой стороне, поглядывая на прохожих. Почему все всегда снисходительно твердят, что он — святой? И, кажется, смешон в своей святости. Да ведь он совершил и совершает столько ошибок! Да, его вера говорит ему о том, что надо прощать и верить в доброту природы человека прежде чем осуждать его, но ведь так учит господь — первей всего возлюби ближнего своего. Даже если человек тебе неприятен, ты можешь попытаться понять его, а уже после делать собственные выводы.       Особняк на Примроуз-Хилл немного преображается после того, как в нем поселяется Флоренс. Первые дни слегка потерянная и грустная, она от безделья принимается наводить уют в гостиной и библиотеке: посылает Тиа за цветами, раскладывает книги, перевешивает шторы. Новость о разорении особняка она встречает с гордо поднятой головой, слегка поморщившись.       — Ты скажешь, что я сноб, — произносит она с саркастической улыбкой, усаживаясь в кресло у камина. За окном хлещет июньский дождь. — Но я все-таки считаю, что искусство открывается лишь тем, кто приложил усилия для того, чтобы его понять. Осознают ли люди, что они вступят в своего рода храм, отданный им на растерзание? Сомневаюсь.       — Вот в твоем сомнении и заключается тот снобизм, о которой ты говоришь, иными словами, твое превосходство.       Флоренс кокетливо склоняет голову набок.       — Позволь, но само по себе ощущение превосходства может и не быть таким уж плохим. Оно рождается из осознания, что ты знаешь определенное количество информации, и это делает тебя своего рода ценным экземпляром, выделяющимся среди других. И не говори мне, что мое положение дало мне изначальное преимущество: кто хочет получить знания, тот их получит, вспомним хотя бы о Бенджамине Франклине. В мире полно людей, сделавших себя сами, и всех их отличает стремление к познанию, остальные же склонны только к зависти и утопанию в болоте своей ординарности, поскольку не хотят прилагать никаких усилий для развития.       Филипп берет со столика томик Вордсворта и открывает посередине.       — Частично ты права. Но такая картина мира слишком категорична, в ней не находится место различным обстоятельствам.       — Безусловно, — кивает Флоренс одобрительно. — Однако я почти уверена, что люди, получившие комнаты в моем родном доме, только злорадствуют, хихикают и всячески радуются моему несчастью, радуются своей победе над "буржуями" — в общем, фабианство не искореняет мещанство, какими бы благородными ни были его идеи равенства.       Филипп несколько секунд пытается читать, но строчки стихотворений пляшут перед глазами. Появление Флоренс в его доме добавляет ему внутренней тревоги и готовности в любую секунду отразить удар Фабиана. Рано или поздно брат явится за сестрой — и тогда настанет время сражаться. Каким получится этот поединок? Станет ли он для них единственным?       — Знаю, о чем ты думаешь, — проницательно заявляет Флоренс, буравя его своими болотными голубовато-зелеными глазами. — Я и сама часто размышляю, что случится, когда объявится мой брат.       — Предположу, что он заберет всю твою магию без остатка, но уже после того, как придумает хитроумный план победы, а он очевидно все еще колеблется, иначе давно бы постучался во входную дверь.       — Разве твой дом не защищен Фиделиусом?       — Фиделиус не сработает: Фабиан прекрасно чувствует мою магию, она связана с его собственной, никакое заклинание доверия его не остановит, лишь задержит ненадолго.       — Дело дрянь, — заключает Флоренс мрачно и вытаскивает из серебряного портсигара тонкую женскую сигарету. — Ты не против?       — Против.       Флоренс щелкает бронзовой антикварной зажигалкой и, закурив, выпускает вверх струйку табачного дыма. Филипп морщится, сдерживая порыв отобрать у нее портсигар и вышвырнуть в окно. Бросив однажды эту ужасную привычку, она взялась за нее вновь и теперь курит по меньшей мере две или три сигареты в день.       — Ты мыслями будто далеко, в Антарктиде, спасаешь пингвинов, — замечает Флоренс, стряхивая пепел в старую цветочную вазу. — Как не могла я тебя разгадать, так и блуждаю в темноте, плыву среди высокой болотистой травы, запрыгнув в утлую лодочку. Леди из Шалот погибнет в одиночестве, чудес не случится. Забавно, что ведь на самом деле в творчестве рафаэлитов все предрешено: ты созерцаешь мгновение, но оно уже таит в себе отпечаток трагичности, его только необходимо заметить в продуманности мазков. И вот еще что: я не пойду за Персиваля, если жизнь вернется в прежнее русло. Я попробую хотя бы раз подавить в себе эгоистичность желания обладать: в книге о великих магах современности, что хранится в твоей библиотеке, я узнала очень многое о Персивале, и думаю, я лишь помешаю ему осуществить все его великолепные деяния.       Филипп с сомнением молчит, не решаясь заговорить о том, что немного, совсем чуть-чуть согласен с ее словами. С другой стороны, если человеку начертано выполнить в жизни некоторые дела, посланные ему господом, он совершит их вне зависимости от обстоятельств. Но что, если он ошибается в своем убеждении? Если человеку предназначен путь, а он сворачивает с него из-за мимолетных желаний? Ему также хочется возразить, что Альбус всегда предпочтет семейное счастье, но он понимает, что не настолько хорошо знает Дамблдора, и его скрытная натура, спрятанная за остроумием и мудростью, таит в себе множество тайн. Отец бы, разумеется, язвительно заявил, что амбиции для этого человека превыше всего.       Но и отец не знал Дамблдора настолько хорошо, чтобы быть абсолютно правым.       ...Маленький Джошуа быстро идет на поправку после операции на сердце, и детский врач доктор Сеттлер уверяет, что уже через неделю малыша получится выписать, а дальше останется только наблюдать за его развитием.       — Полностью убрать патологию, как вы понимаете, не выйдет, — доктор заправляет вьющуюся прядь волос за ухо. — Но операция убрала те осложнения, что могли возникнуть, впрочем, вы и сам врач, мне незачем вам это рассказывать в таких подробностях...       — Доктор Принц, зайдите в приемный покой, вас просят принять пациента, — в дверях показывается голова медсестры Джулии. — На вид с ним все в полном порядке, но он уверяет, что у него сотрясение, и вообще вид у него такой знакомый... Мне кажется, я видела его по телевизору...       Филипп внезапно ощущает неприятное колебание магии где-то в области груди. Попрощавшись с доктором Сеттлер, он твердым шагом проходит в приемную, почти уверенный, кого там встретит.       — Приятная атмосфера, — лениво жмурится Фабиан, сидя на стуле пациента. — Вы, значит, сегодня дежурный врач в хирургии, я угадал. Проверите наличие сотрясения?       Филипп проходит к креслу врача и опирается ладонями о высокую спинку, впиваясь глазами в Мракса. Он одет в серый костюм, длинные волосы с небрежным изяществом перевязаны красной лентой, ботинки с длинными носами натерты до блеска и враждебно выставлены вперед как острия копий.       — У вас нет никакого сотрясения. Но я могу вам его устроить.       Фабиан запрокидывает голову и громко хохочет, сочтя язвительность забавной. Нечто в его облике говорит о том, что он чем-то мучается и довольно жестоко.       — Взгляните.       Он вытягивает ладони, покрытые кровоточащими волдырями.       Филипп вопросительно приподнимает брови, сохраняя безразличное выражение лица.       — Теперь же взгляните сюда.       Он медленно расстегивает пиджак, потом, сняв его, принимается за пуговицы черной рубашки. На бледной вампирской коже ледяным блеском сияет медальон Ланселота, вот только часть его цепочки и сам золотистый круг с гравировкой будто утоплены в тело и вызывают сильное раздражение. Вокруг него так же проступают огромные волдыри.       — Расплата за воровство, вас настигла кара божья, — холодно замечает Филипп, подавляя в себе желание немедленно вернуть медальон. — И у вас хватило дерзости явиться ко мне?       — Вы знаете, кто на самом деле причинил мне эти раны своими прикосновениями? Ваш господь здесь совершенно ни при чем, — Фабиан самодовольно усмехается. — А вот ваша невеста, очаровательная Вероника Блэк, причинила такие страдания. Я ожидал встретить посредственность, а встретил уникальность, неповторимую и удивительную. Вы плохо себе представляете, на что способна леди Блэк.       — Неужели? — Филипп пристально рассматривает воспаленные волдыри, теперь отмечая их непохожесть на обычные мозоли и образования от ожогов.       — Вы знаете, из чего сделана ее палочка? — Фабиан выдерживает торжествующую паузу. — Так-то вы внимательны к своей невесте, мой дорогой мистер Принц! Ее палочка достаточно редкая — из рябины. Ею обладает ничтожное количество магов, поскольку она отдается лишь самым чистым сердцам.       Филипп отрывает глаза от ожогов и встречается взглядом с Фабианом.       — Если вы считаете, что сможете завладеть сердцем Вероники, то глубоко, нелепо, смехотворно ошибаетесь.       — Сколько эпитетов! — Фабиан цокает языком. — Я изучаю вопрос, я им поглощен. Сперва я хотел избавиться от вашей невесты, чтобы она не стояла между нами, но теперь я начинаю осознавать, что мне она гораздо нужнее, чем вам. В человеческом обличии она приносит мне страдания, поскольку чистота ее чувств ядовита для моей натуры, но вот если я совершу один небольшой обряд...       Фабиан замолкает и широко улыбается, демонстрируя свои зубы. Клыки его, чуть длиннее тех, что бывают у обычного человека, удлиняются и становятся острыми как шипы.       — Я начинаю подозревать, что обратив вашу невесту, я обращу и ее свет в благословенную тьму, я сотворю себе спутницу, равную которой невозможно найти. Если бы я еще смог убедить ее видеть мир моими глазами... Для ритуала особенно важно ее добровольное согласие...       Филипп внимательно наблюдает за вампиром. Тот, будучи уверенным в своем магическом превосходстве, очевидно, выдает сейчас свои истинные намерения.       — Вы пришли рассказать мне о вашем замысле или хотите предложить некую сделку?       Фабиан протягивает ему руку.       — Попробуйте же вы коснуться меня. Ну же, смелее, мистер Принц.       Ничего не происходит. Только слабый удар током — и яростное колебание магии внутри грудной клетки.       — Видите? — Фабиан быстро подается вперед, вцепившись в Филиппа горящими глазами. — Моя теория подтверждена, о да, почти подтверждена. В вас есть тьма, как и во мне, наша магия одновременно противоположна и в то же время едина. В магии вашей невесты ничего подобного нет, в ней есть только свет, и если обратить его, он станет беспросветной тьмой.       Филипп с сомнением качает головой.       — Так не бывает, вы бредите. Нет абсолютно чистых людей с исключительно светлыми помыслами и поступками, все мы так или иначе совершаем грехи...       — Оставьте в покое философию вашей религии, — скучающе произносит Фабиан, застегивая пуговицы рубашки. — Дело не в помыслах и не в характере — с характером у вашей невесты все превосходно, я ни в коей мере не считаю ее агнцем божьим. Но то, как в ней проявляется магия, имеет предопределяющее значение. Почему ваш отец сильнее многих волшебников? По той же самой причине. Магия не распределяется во всех равномерно, и я начинаю понимать, что если достичь того баланса силы, который нужен именно мне, никто уже меня не остановит.       Филипп стискивает зубы.       — Так вы пришли предложить мне сделку?       Фабиан задумчиво приглаживает и без того зачесанные назад волосы.       — Сперва я думал о том, чтобы предложить вам отдать мне Флоренс взамен на свободу вашей невесты. Но придя к вам я осознал, что я заберу у вас все без каких-либо условий, впрочем, мне все еще хочется, чтобы вы стали моим другом и сторонником. Разве вам не нравится то, как преображается страна? Граждане получают жилье и преимущества, их благосостояние растет, волшебники обретают все больше привилегий, мы не боимся выходить на улицы, мы едины со своим народом. Улицы стали чище, народ улыбается, потому что в кармане его звенят монеты. Я создаю счастливое общество, где каждый находится на положенном ему месте. Примкните ко мне, Филипп, вот вам моя рука, мы пойдем вперед как братья, мы превратим некогда грустную капиталистическую страну в общество, где человек не задумывается о трудностях завтрашнего дня. Я когда-то говорил вам о великом инквизиторе, о том, что людям для спокойствия нужен лишь хлеб и крепкая рука, с тех пор ничего не изменилось. Им не нужна свобода, им не нужен выбор, все это приносит лишь несчастье, поверьте, и они сами знают об этом. Есть те, кто управляет, и те, кем управляют, так будет всегда, неизменно, вечно, так если мы способны управлять лучше других, отчего нам отказываться от своего предназначения?       Филипп прислушивается к шагам за дверью приемного покоя. Джулия уже наверняка привезла пациента на операцию. Нужно освободить свои мысли от всех лишних переживаний и сосредоточиться на процессе.       — Вам не удастся обольстить меня, господин Мракс.       — Тогда будет война, — бесстрастно произносит Фабиан и одергивает пиджак. — Из-за вас погибнет множество людей, Филипп, погибнет бессмысленно. Отвергая мое предложение, вы сейчас становитесь убийцей. Передумаете — приходите, вы знаете, где меня найти.