Глава двадцать первая, в которой прощаются посредством послания и бьют за длинный язык

OST Mark Erman — Old Feeling

За окном была уже глубокая ночь, но Катя не могла уснуть. Морфей, словно нарочно, не желал принимать её в свои распростёртые объятья, дабы Макарова смогла хотя бы ненадолго забыться. А, может, это и к лучшему — видеть во сне повторяющийся кошмар с тем, как в голову её отца прилетает смертоносная пуля, было выше её сил. Сейчас девушка лежала на собственной кровати, где ещё сегодня днём её утешал Костя, желая, чтобы она выплеснула свою злость и боль без остатка. И Катя выплеснула её всю — до последней капли, оставив взамен переполняющую изнутри пустоту, до тошноты пробивающую её изнутри своей мрачностью. Катя знает, что Костя хотел как лучше — очнувшись от слёз, стекающих по щекам беспрерывными влажными дорожками, Макарова проанализировала всю ситуацию от начала и до конца. Ради неё он ввязался во всю эту месть, ради неё и, вероятнее всего, взял новый грех себе на душу. Она так и не осмелилась спросить у него о том, какая участь досталась виновникам гибели её отца — просто не смогла. Испугалась, если честно, этого ответа, потому что если бы Костя сказал ей, что их уже нет в живых, она бы рассыпалась от осознания. Топить его руки по локоть в чужой крови ей не хотелось, а терять его во второй раз — было ещё больнее, чем в первый. Оказавшись у него на коленях, Катя чувствовала Костины руки на своей талии и его тёплое дыхание, опаляющее подбородок. От него пахло древесными нотками «Командора» вперемешку с сигаретным дымом — наверняка скурил не одну сигарету, прежде чем поднялся к ней в квартиру. И, глядя на него, Макарова не знала, чего ей хочется больше: чтобы он ушёл и оставил её одну, либо же чтобы остался и не уходил совсем, потому что одиночество в четырёх стенах давило на неё прошлым. Звон голосов в ушах и взгляд отца, его улыбка — всем этим, словно в издёвку, был пропитан каждый уголок квартиры. Катя помнила многое до мельчайших деталей, но никогда не думала, что эти воспоминания повиснут на шее тяжёлым камнем, который будет тянуть её вниз, на дно. И Костя, в котором она отчётливо увидела Кащея, тоже утягивал её на это дно, потому что он всё сам решил. Разобрался, наказал виновных — да, с одной стороны, ей было понятно, что он топил за возмездие, но кто сказал, что теперь ей должно было стать легче? Вечный не думал о том, что может заработать себе новый срок и сломать её тем самым ещё сильнее — потому что с того момента, когда он произнёс это чёртово «Не сдал», она поняла, что была права. Он всё знал. И сам всё решил. Действовал своими методами, привычными для улицы, для его понимания, но для Кати подобное было равносильно настоящему зверству. Просто потому, что она теперь не понимала, чем он лучше тех, кому мстил. Но возненавидеть его не могла. Не получалось у неё выдавить из себя хотя бы каплю этой ненависти — ярой, неприкрытой и искренней — в сторону Кости Вечного. Поэтому выдавливала страх, который вызывал в ней Кащей.

— С ними разобрались. Всё закончилось, — его рука на её спине отдавала теплом, но Катя не согревалась. Замерев, она продолжала молча сидеть на нём, пока болотные глаза всматривались в её лицо, выискивая там хотя бы долю настоящих эмоций.

Ничего.

Пустота.

— Кать… — Он редко называл её по имени, всё чаще как-то «мелкая». Когда-то ей это не нравилось, бесило даже, а потом свыклась. Но сейчас в собственном имени, озвученным старшим «Универсама», Макарова расслышала нотки беспокойства. За неё. — Ну, чё ты молчишь?

За последние минут двадцать она не произнесла ни слова. Слёзы уже успели высохнуть, оставив только лёгкое покалывание в веках. Наревелась она, конечно, будь здоров при нём — и стыдно теперь, и полегчало немного.

Катя знает, что его справедливость — это две стороны медали. На одной из них, он — герой, поступивший по справедливости, отомстивший. Ведь так его когда-то воспитывала улица.

Вот только Катя не приемлет подобные методы, и меньше всего ей хотелось, чтобы Костя прибегал к ним из-за неё. Чтобы всё это хотя бы на йоту приблизилось к ней и было связано с её жизнью.

Удивительно, как до этого момента она не замечала очевидных вещей? Или это смерть отца сбросила розовые очки, заставив её посмотреть трезво правде в глаза?

И язык не поворачивается назвать его плохим, но… хорошим теперь — тоже.

Кащей оживает, заполняя собой облик Кости Вечного, перемещая его в сторону и открывая для её познания новые границы. Границы, с которыми ей дел иметь совершенно не хотелось.

— А что говорить? — Честно спрашивает в ответ, как есть. Смотрит на него, фокусируясь глазами на радужке болотных омутов. — Всё равно его это не вернёт…

Он пробыл с ней почти до самого вечера. Когда Катя успокоилась и они поговорили, Костя отвёл её на кухню и заставил нормально поесть, заявив, что от неё скоро останутся только кожа и мешок с костями. Макаровой кусок в горло не лез, но он был непреклонен — под его бдительным присмотром Кате пришлось съесть немного супа. Уходя, он заявил, что завтра вечером заедет за ней и они пойдут гулять. У Кати не было желания слоняться по улицам, но её мнение, опять же, никто не спрашивал — Костя утверждал и спорить с ним было бесполезно. Перевернувшись на правый бок, Катя подбила подушку и, просунув под голову одеяло, обхватила его руками. Взгляд упал на плюшевого зайца, стоящего наверху комода — того самого, которого больше десяти лет назад ей вручил мальчишка-хулиган возле подъезда. Перед глазами мгновенно возникло воспоминание десятилетней давности.

1976 год

Подходила к концу вторая неделя пребывания Кати Макаровой в Казани. Не сказать, чтобы ей было скучно — тётя Диля на ночь читала им с Вовкой сказки, а дядя Кирилл на прошлых выходных даже вывез их с Вовкой вместе с собой на рыбалку. И хоть девчонке было не особо интересно следить за поплавком на водной глади озера, но они с Вовкой быстро нашли себе другое занятие — играли в догонялки и прятки, пребывая на свежем воздухе. Да и с самым младшим членом семьи Суворовых, годовалым Маратом, Катя могла спокойно играть, показывая ему погремушку или животных из книжки со сказками, наполненной рисунками. Малыш смотрел на неё ясными голубыми глазами и совсем не плакал — Кате даже казалось, что маленький братик Вовы всё понимает, хоть и не умеет ещё разговаривать. И всё же, Катя скучала по маме с папой. Она всё ещё надеялась, что они могут помириться и вот-вот позвонят ей, чтобы рассказать, что всё хорошо и они заберут её домой, в Москву, но этого не происходило. Нет, звонки были — папка звонил каждый вечер, чтобы узнать о том, как она, и дядя Кирилл или тётя Диля сразу же звали Макарову-младшую к телефону. Папа старался казаться весёлым, разговаривая с ней, но Кате, даже не видя его лица, казалось, что он совсем не улыбается, а грустит. Все вопросы о том, когда ей можно будет вернуться домой, папка сворачивал сразу и просил во всём слушаться тётю Дилю и дядю Кирилла. Как будто бы Катя когда-то была непослушной… Даже сейчас, прежде чем выйти на улицу, девочка спросила разрешения у Суворовой-старшей. Та отпустила её, попросив не убегать со двора далеко — Вовка, с которым они договаривались поиграть, должен был выйти сразу после того, как доест кашу. Катя, захватив мяч, вышла из квартиры и поспешила вниз, спускаясь по лестнице. Солнце уже было в зените, но людей на улице было мало — многие ребятишки предпочитали отсиживаться по домам, чтобы не напекло голову. Остановившись у пустой детской площадки с турниками, Катя стала отбивать мяч об асфальт, ловя его при этом руками всякий раз, как он подпрыгивал снова в воздух. В какой-то момент, Катя решила подбросить мяч вверх, прямиком в корзину, висящую высоко над её головой. Отойдя подальше, Макарова попыталась рассчитать точный бросок. Мяч, не долетев до корзины несколько метров, упал на землю с глухим стуком и покатился в сторону. Девочка побежала за ним. Мяч катился, не останавливаясь к кустам и, наверное, укатился бы окончательно, если бы Катя не успела его нагнать в нескольких метрах от кустов можевельника. Подняв мяч, Катя уже хотела было развернуться и убежать, но услышала лай. Прямо к ней бежала собака — большая, чёрная овчарка. Макарова поначалу подумала, что та хочет тоже поиграть в мяч, однако, собака приблизилась и оскалилась, показав свои клыки. Изо рта капала слюна — весьма нехороший знак. Катя мигом вспомнила отцовские рассказы о том, что такие собаки могут быть бешеными, и при встрече с ними лучше не допускать прямого контакта. Если укусит — сорок уколов в живот будут обеспечены, а ведь Катька с детства этих уколов и шприцов боится, для неё прививку сделать — худшая каторга и целое испытание. Не зря с ней всегда папка к врачу ходил, как-то раз даже держать силком пришлось, потому что медсестра не могла попасть иглой в руку — ей было пять. Катя тогда обиделась на отца, который её обманул: говорил же изначально, что её просто посмотрят и отпустят домой, а потом… А потом папка купил ей целую шоколадку, чтобы извиниться, и успокаивал, пока Катя глотала слёзы по дороге домой. Пообещал, что больше никогда и ни за что не будет её обманывать. Г-р-р-р. Грозное рычание вытолкнуло девочку из мыслей. Катя почувствовала охвативший её душу страх, от одного взгляда на длинные и явно острые клыки собаки. Взгляд у овчарки был недобрым, она приближалась ближе, а Катя сделала только шаг и замерла, потому что ветка под её ногой хрустнула. Замерла отчего-то и овчарка — Макарова обернулась, подумав, вдруг Вовка уже вышел? Может, если она крикнет ему, друг услышит и примчится помочь ей? Но Суворова не было. Катя была совсем одна, и рядом не было ни одной души, которая могла бы ей помочь решить внезапную проблему. Катя сделала ещё шаг — собака снова двинулась на неё, рыча. Кажется, папка что-то говорит о том, что в таких случаях нужно собаку чем-то отвлечь. И тогда Макарова медленно наклонилась, подобрав с земли небольшой камешек. Собака внимательно смотрела за каждым её движением. Замахнувшись, Катя разжала пальцы, выбрасывая камень в противоположную сторону от подъезда. Пока голова собаки дёрнулась, следя за траекторией полёта, девочка рванула с места с запредельной скоростью. Впрочем, форы у неё было всего несколько секунд — очень скоро Катя услышала, как овчарка кинулась за ней, не переставая лаять. Макарова бежала, боясь оглядываться. Ей казалось, что собака вот-вот нагонит её и вцепиться своими клыками в её ногу или руку, а грязные лапы испачкают Катин бежевый сарафан, который ей не так давно купили родители по случаю окончания первого класса. Девчушка перепугалась, адреналин выбросился в кровь, а собаки, как это всем известно, чувствуют страх и становятся ещё агрессивнее. Не выпуская мяч из рук, Катя перебежала через весь двор и повернула за угол дома — собака продолжала нестись следом. Её громкий лай заставлял сердце биться быстрее. Останавливаться было никак нельзя, поэтому девчонка побежала дальше, на ходу придумывая возможные места, где можно было бы спрятаться. Или, на худой конец, встретить кого-то и попросить защиты — но, как назло, ни одного взрослого не было замечено ею, пока она бежала, сверкая пятками по округе. В сандалик попал мелкий камешек и Катя почувствовала боль в районе пятки, но не успела она остановиться и толком вытолкнуть его обратно, как овчарка уже выбежала следом, брызжа слюной из открытой пасти. Макарова ускорилась, чувствуя, что, если она не найдёт укрытие в ближайшие несколько минут, беда в лице четырёхлапой псины всё-таки настигнет её и жестоко покарает за подобные «догонялки». Когда в поле зрения мелькнул гаражный кооператив, Катя, не особо раздумывая, побежала туда. И, возможно, сия история закончилась бы без травм, если бы в какой-то момент перед её глазами не возник внезапно кудрявый мальчуган на велосипеде. То ли Макарова запоздала с реакцией, то ли он тоже не ожидал такого столкновения, но в следующую секунду Катя распласталась по асфальту, приземлившись на свою пятую точку. Мяч выскользнул из руки и откатился в сторону, а мальчишка, врезавшись в неё на своём транспортном средстве, недалеко уехал, спрыгивая с сидения и оказываясь рядом в считанные секунды. — Ты по сторонам вообще не смотришь?! — Гневный тон донёсся до неё, и только потом Катя сообразила, что голос ей знаком. Подняв взгляд, она узнала в мальчугане того самого хулигана, которого видела сразу после приезда возле гаражей. Того самого, который потом, на следующий день, подарил ей зайца, за которого пришлось объясняться перед отцом — Сергей Андреевич не понимал, кто мог подарить его дочке игрушку и, главное, за что. — Сильно ушиблась? — Уже спокойнее спросил горе-велосипедист, по всей видимости, тоже узнав Катю. — Я от собаки убегала, она… — Но договорить Катя не успела, потому как в следующую секунду позади раздалось хищное рычание. Г-р-р-р. Взгляд мальчишки сразу переметнулся к угрозе, которая теперь нависла над ними обоими. Осторожно подняв Катю на ноги, он несколько секунд стоял на месте, раздумывая над возможными вариантами. Ему бы палку какую, чтоб отпугнуть, да только под рукой ни черта нет, а собака явно бешеная — слюной брызжет во все стороны. И откуда она, спрашивается, взялась? Вместе с этой мелкой, свалившейся в очередной раз на его голову… Как будто бы Кащею больше всех надо, честное слово. Можно подумать, делать больше ему нечего, кроме как задницу какой-то малознакомой девчонки спасать! Ну, а теперь заодно — и свою, потому как псине, судя по всему, глубоко плевать, кто достанется ей в качестве «игрушки». — Как там тебя… Катя? — Угу. — Ты по гаражам лазить умеешь? — Нет. — Тяжкий вздох с его стороны. — Папа говорил, что так нельзя делать. Кащей еле удержался от того, чтоб глаза закатить. — Значит, просто быстро бежишь к стене, а я тебя подсажу. — Я боюсь. — Ну выбирай: либо ты стоишь и боишься на месте тут до вечера, либо слушаешься меня. — Выбор был из двух зол. И Катя выбрала меньшее: — Хорошо. — По моей команде, — тихо проговорил мальчишка и Катя приготовилась. Только когда он резко крикнул: «Давай!», Катя побежала к стене гаража и он ринулся туда вместе с ней. Собака побежала за ними. У них было всего на пару секунд больше форы, чем у овчарки. Кудрявый мальчишка подхватил её на руки — Макарова удивилась тому, что сделал он это с абсолютной лёгкостью, словно бы Катя была не сильно тяжёлой — но раздумывать над этим долго было травмоопасно, поэтому девочка ухватилась руками за крышу, чтобы удержаться, и мигом поползла дальше, заваливаясь всем телом. Когда спустя две секунды по стене гаража громко ударили передние собачьи лапы, мальчишка уже тоже был на крыше — резво подтянувшись, он завалился на пыльную поверхность, ускользая буквально в считанных сантиметрах от пасти. Кащей бросил взгляд на собаку, продолжавшую лаять, и на велик, брошенный им внизу. Вот ведь гадство — он же хотел просто спокойно прокатиться по району, ради этого даже у Синего его велик взял, а теперь что? Сколько им тут сидеть и выжидать, пока этой собаке станет скучно? Такие борзые и дикие до вечера могут тут куковать на одном месте. До вечера с малолеткой на крыше гаража — супер, просто класс! Пацаны узнают — засмеют… А Катя не сводила взгляда с кудрявого мальчугана, осознавая произошедшее. Он ей помог. — Спасибо, — невежей Макарова не была, поэтому предпочла сразу отблагодарить спасителя. — У тебя талант, что ли, на свою задницу приключения искать? — Не слишком дружелюбно как-то спросил он в ответ. Катя смутилась и даже обиделась. Она понимала, что фактически втянула его во всё это, но если бы он не сбил её на велосипеде, то смог бы спокойно проехать дальше, а Катя бы искала своё укрытие. И не факт, что нашла бы, потому что в одиночку без чьей-либо помощи она бы точно не залезла на крышу гаража. — Извини, — всё же буркнула тихо и расстроенно. Кащей услышал её голос и поджал губы. Не то чтобы он прям злился на неё, сам ведь реально перепугался, когда сбил её на велосипеде, но вот какого чёрта эта мелкая побежала, куда глаза глядят, вместо того, чтобы взрослых позвать на помощь? Кто её вообще одну на улицу выпустил? За ней глаз да глаз нужен, а она одна шляется и цепляет проблемы… — Ладно, чё уже, главное, что цела. Относительно. Ногу она успела себе немного поцарапать при падении, но в сравнении с угрозой укуса бешеной собаки это — пустяки. Сорок уколов в живот ей точно теперь не грозит. Катя украдкой снова бросила на мальчишку взгляд и вдруг улыбнулась. — А ты, оказывается, хороший. — И в ответ на его полный непонимания взгляд, обращённый к ней, добавила: — Плохой бы не стал извиняться и зайца приносить потом, да и сейчас ты помог. Спасибо тебе, Костя. Болотные глаза продолжали ошалело смотреть на неё в ответ. Кудрявый растерялся, явно не ожидая таких слов, а Катя просто улыбнулась ему и перевела взгляд на собаку, которая до сих пор торчала внизу, не думая уходить. Где-то спустя час, возвратившись во двор в компании Кащея, она увидела тётю Дилю, вышедшую с Маратом и Вовой на прогулку. Женщина перепугалась, узрев Катино платье, которое было испачкано в пыли, и разодранную ногу, принявшись расспрашивать, где Макарова находилась. Но Катя не стала рассказывать всего, просто сказала, что ей помог один мальчик, и кивнула на Костю. А он смутился тогда ещё так, и поспешил уехать на велике как можно скорее. На прощание только закинул мяч в корзину — и попал, в отличие от неё, обладая явной меткостью. А Катя побежала домой к Суворовым, чтобы переодеться и весь последующий вечер думая о кудрявом мальчишке, который оказался не таким уж плохим. Может, и вправду у неё получится подружиться с кем-то ещё, кроме Вовы?

Наше время

Сна не было ни в одном глазу. Откинув одеяло в сторону, Катя поднялась на ноги и вышла из комнаты. Мачеха, скорее всего, уже спала — во всяком случае, в квартире стояла жгучая тишина и свет в спальне был погашен. Подойдя к телефону, Макарова подняла трубку и набрала цифры, прокручивая диск. Прислушиваясь к гудкам, девушка запоздало бросила взгляд на часы, показывающие час ночи. Она тут же захотела сбросить, но голос на том конце провода опередил её с ответом. — Да? — Это я. — Костя узнал её голос. — Ты не спишь? — Нет ещё. Что-то случилось? Катя вздохнула, перехватив трубку крепче. — Я хотела сказать тебе… Спасибо. — Пауза. — Ты сделал для меня столько, сколько никто не делал. — И Катя говорила сейчас не в целом за эту ситуацию, а вообще. — И извини за этот срыв сегодня, просто я испугалась, что у тебя могут быть проблемы, а я этого не хочу. Костя молчал. Несколько секунд длилось затишье, прежде чем Вечный ответил: — Проблемы уже нет, всё решилось. — Точно? — Мелкая, я разве когда-нибудь тебе врал? Нет. Он никогда ей не врал. Он мог скрыть что-то, но не обманывать. И, если уж он сказал, что всё решилось, то Катя ему верит. — Бояться нечего. Не забивай свою красивую голову дурными мыслями, ложись спать, — его голос звучал по-доброму. Ни один из его пацанов в жизни не слышал такой интонации от Кащея, а Кате этот голос сейчас был как бальзам на душу. И хоть она не улыбнулась, но в груди ощутимо потеплело. — Кость, я… — М? — Он не расслышал, потому что Катя вдруг резко замолчала. Макарова накрутила телефонный провод на палец, собираясь с мыслями, как бы это лучше произнести. Но в голову ничего такого необычного не лезло, пришлось говорить банально: — Я тебя люблю. Спокойной ночи. — И, не дожидаясь ответа, повесила трубку. Уснув почти через полчаса, Катя впервые со дня смерти отца не видела ночных кошмаров.

***

Невзрачное «такси» остановилось неподалёку от обычной жилой пятиэтажки. Дана, попросив водителя подождать её, вышла из машины и окинула взглядом двор. Каждый уголок здесь дышал воспоминаниями — сколько раз они вместе с Зойкой возвращались этой дорогой со школы! Хасанова часто заходила к Павловой домой, где они могли пить чай и болтать или просто заниматься. Компания подруги была предпочтительней, чем вечно пьяный папаша, которому не было дела до того, где и с кем шляется его старшая дочь. У Хасановой возник ком в горле от осознания, что сегодня она здесь в последний раз. Войдя в подъезд, девушка поднялась на пятый этаж, где и была квартира Зои. Остановившись прямо перед дверью, Дана нажала пальцами на дверной звонок — часы показывали половину восьмого утра. Зоя, возможно, всё ещё спит, но придётся её разбудить, чтобы воплотить свою задумку. Дверь открылась спустя несколько секунд, и Дана поначалу замерла, увидев на пороге Антона — старшего брата Зои, хотя внешне их сложно было заподозрить в родстве. Зоя с детства была кареглазой блондинкой, выделяющейся пышными формами, а Антон — худощавым шатеном. Те же карие глаза, но несколько темнее, служили единственным сходством во внешности — и в данный момент с удивлением смотрели на неё, не ожидая увидеть в такой час. С Павловым-старшим Хасанова общалась и виделась редко; мужчина много работал, чтобы обеспечить себя и сестру всем необходимым, а родителей у них не было. И Дана, которая так же старалась всё делать ради Гули, прониклась к Антону большим уважением. — Привет, — первым поздоровался Антон, не скрыв удивления и в голосе, — ты чего так рано, что-то случилось? Дана кивнула. — Прости, если разбудила. Я к Зое… Можешь её позвать? — Конечно. Проходи, — Антон отступил в сторону, пропуская её внутрь, и Дана вошла. Павлов закрыл дверь на ключ и бросил на неё ещё один взгляд, убеждаясь в том, что что-то явно не так. Антону, честно говоря, всегда было жаль Хасановых: что Дана, что Гуля, бывало, гостившая у них в его присутствии — хорошие девчонки, которым, увы, не повезло рано лишиться матери и остаться с пьющим отцом. И если он, на момент смерти родителей, был уже совершеннолетним и зарабатывал себе на жизнь, опекая сестру, то Дане в этом вопросе было гораздо сложнее. На долю секунды возникла неловкая пауза. Мужчина не знал, что сказать, хотя чувствовал, что что-то сказать было надо. Прежде Дана никогда не появлялась у них в гостях так рано, да и по лицу её было видно, что она чем-то очень сильно встревожена. Он уже знал, что не так давно у неё убили отца и были проблемы с опекой — Зоя делилась кое-какими новостями в те моменты, когда они пересекались в квартире между его рабочими сменами. — Слышал о твоём отце… Прими мои соболезнования. — Дана кивнула, не говоря о том, что ни капельки не расстроилась из-за факта его смерти. — Хочешь чаю? Я только что заварил. Проходи на кухню. — Спасибо, в другой раз как-нибудь. — Вдаваться сейчас в подробности и рассказывать всё не хотелось. — Меня внизу такси ждёт. Антон, понимая, что расспрашивать самому и лезть в душу почём зря — не лучшее занятие, всё же направился в комнату к сестре, чтобы сообщить о приходе Хасановой. Зоя действительно спала, лёжа в кровати на животе в позе морской звезды. Голая пятка выглядывала из-под одеяла, а светлые волосы беспорядочно раскинулись по подушке, прикрывая девичье лицо. В отличие от него, сестра всегда была любительницей подольше поспать, а Антон, даже в свой собственный выходной, как сегодня, проснулся раньше и уже позаботился о завтраке — сквозь приоткрытую дверь в комнату проник запах яичницы и жареной картошки, доносившийся с кухни. Наклонившись, мужчина коснулся плеча сестры, пытаясь её расшевелить. — Зоя. — Девушка не шевельнулась. — Зой, вставай. — Он стал будить её активнее, слегка откинув одеяло в сторону. Это уже подействовало и Павлова разлепила сонные глаза, бросив взгляд на часы. — Тоха, блин, полвосьмого! Дай поспать… — Перевернувшись на бок, лицом к брату, блондинка вновь прикрыла глаза, желая провалиться в сон, из которого её наглым образом выдернули. А ведь Зое было там так хорошо — ей снились родители. Будто бы они все вместе, вчетвером, поехали на море, как в детстве. Там Зое Павловой снова было пять лет: деревья казались высокими, трава была зеленее, а старший брат никак не походил на вредную букашку, пытающуюся сейчас прервать её наслаждение. Несмотря на всю свою открытость и, на первый взгляд, безмятежность, Зоя скучала по маме с папой, не признаваясь в этом открыто. Для окружающих она по-прежнему оставалась весёлой и заводной девчонкой, но, порой, ночами превращалась в маленькую девочку, которая бежала следом за машиной, сбившей насмерть Ольгу и Семёна Павловых — водитель нёсся по улице без тормозов, молниеносно оставив их с братом круглыми сиротами. С момента трагедии прошло уже почти десять лет, но Зоя всё помнит, словно это было вчера — и Антон, она уверена, тоже помнит. Такое не забывается. Но брат, прежде позволявший ей выспаться вволю, сейчас был непоколебим. — Вставай, там Дана пришла, — всего четыре слова подействовали лучше любого бодрящего кофе. Хочешь, не хочешь, а встать пришлось, разлепив глаза снова. — Что случилось? — Не знаю, иди, она в коридоре, говорит, ненадолго, такси ждёт. Вставай. — Павлов вышел из комнаты и, увидев Дану, всё ещё находившуюся в прихожей, произнёс: — Сейчас она выйдет. И правда: спустя полминуты в дверном проёме показалось лицо Зои. Павлова, увидев подругу, забеспокоилась — прежде ей никогда не доводилось сталкиваться с подобными внезапными визитами со стороны Хасановой. Значит, что-то случилось. И, судя по тому, какое лицо было у Даны, произошедшее, по меньшей мере — катастрофа вселенского масштаба. — Не пугай меня, говори, что стряслось? — Когда они вышли из квартиры на лестничную клетку, потому что Дана отказалась раздеваться и заверила, что внизу её ждут, Зоя приготовилась услышать самые разные новости, но никак не ожидала того, что подруга огорошит её таким ответом: — Я уезжаю сегодня, с концами, — взгляд был красноречивее любых слов, подтверждая о том, что это не шутка. Зоя уже успела подумать: а в себе ли вообще Дана? — Погоди, что значит «уезжаю с концами?» Куда? — В Казахстан. Вместе с Муратом и Гулей, он оформил опеку и предложил мне выбрать: либо я с ними, либо я остаюсь здесь одна. — То, что ситуация повернётся так лихо, для Зои было явным шоком. Дана, конечно же, рассказывала ей про своего дядю, который вернулся, но Зоя думала, что он хочет помогать Хасановым материально; до последнего надеялась, что, возможно, Вадим найдёт какой-то выход из сложившейся ситуации, но, если Дана заявилась к ней в столь ранний час, да ещё и с такими новостями, то эти надежды не оправдались. На глаза Павловой навернулись слёзы от осознания вселенской несправедливости. Дана, которая впервые за последние несколько лет увидела подругу в таком состоянии, попыталась выдавить из себя ободряющую улыбку, но почувствовала, что не может. И когда Зоя обняла её, Хасанова изо всех сил попыталась сдержаться, чтобы не разреветься окончательно, но одна слеза всё же скатилась по щеке вниз. Десять лет Дана Хасанова и Зоя Павлова были неразлучными подругами, и вот, теперь, судьба разводит их дорожки в разные стороны. Обеим не верилось в то, что это — реальность, в то, что они, возможно, больше никогда не увидятся… — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — В отчаянии спросила Зоя. — Не может ведь быть так, чтобы ни одного варианта, ни единого… — Зой, — Дане было и без того тяжело, и она не хотела говорить об этом. Даже несмотря на то, что понимала, что расстроила свою подругу, — этот вопрос уже решён и, поверь, мне это решение далось непросто… Зоя обнимает её крепче и Дана не сопротивляется, позволяя Павловой уткнуться в своё плечо. В глубине души, блондинка, конечно же, понимает, что Хасанова не стала бы опускать руки, если бы действительно был шанс. Если Дана говорит, что вопрос решён и шанса нет — значит, всё на самом деле так. Но Зоя не представляет, как она теперь будет без неё здесь; как будет ходить одна по улицам, проходить мимо дома Даны и знать, что её там нет; или же приходить домой к себе, куда Дана уже не зайдёт в гости, чтобы выпить чаю, поболтать или привести ненадолго Гулю. — Послушай, а как же… Вадим? — От звука этого имени, Дана отстраняется, разрывая их объятья. Зоя думает, что она уже обиделась на неё, но Хасанова вынимает конверт из кармана и протягивает его ей со словами: — Передай ему это, когда придёт. — Погоди, он… Он не знает? — Шокировано спрашивает Павлова, уставившись на неё. Брюнетка лишь поджимает губы, бросая взгляд в сторону. Какие-либо объяснения здесь становятся излишни, хотя Зоя не уверена, что Дана поступает правильно. Уезжать, ничего не объяснив лично, просто передав записку через неё — не лучший выход. Желтухин явно не заслуживает такого. Слова застревают в горле — есть ли у Зои право её осуждать вообще? Дана и сама знает, что поступает некрасиво, но она не может заставить себя встретиться с Вадимом, зная, что это будет в последний раз. Она не сможет сказать ему, глядя в лицо, что навсегда уезжает из Казани. Хасановой слишком сложно дался этот выбор, хотя в глубине души она понимала, что выбора у неё не было — никто и никогда не станет для неё важнее, чем её младшая родная сестра. Она любит Зою, и… и Вадима тоже любит, она дорожила ими обоими, но даже всё то, что её с ними связывает, не может перечеркнуть её любви к Гуле. Потому что она — её семья. Потому что, если Гуля уедет, а Дана останется здесь, то это будет уже не она. Здесь останется жалкая тень. Хасанова не может без своей сестры, а всё остальное, как бы ни было больно… можно пережить? Или хотя бы поверить, что она справится. Пройдёт время и станет как-то легче, всё забудется, всё перемелется. — Передашь? — Смотрит на неё пристально, с мольбой во взгляде. И Зоя знает, что не сможет отказать. Не сможет и осудить вслух, хотя в корне не согласна с таким решением. — Передам. Дана на секунду обнимает её сама, прикрывая глаза и выдыхая. Отстранившись, вкладывает конверт в руку Зои. — Мне нужно идти, меня машина внизу уже ждёт… — Обидно и горько одновременно становится. Она и к ней заскочила-то на жалкие пять минут, что уж говорить о Желтухине. Десять лет за одной партой сидели. — Дан, погоди, — когда Хасанова разворачивается, Зоя окликает её и в квартиру удаляется. Дана застывает на лестнице, всматриваясь в полоску света, пробивающуюся сквозь щель приоткрытой двери. Когда Зоя снова оказывается на лестничной клетке, Дана замечает протянутую руку с браслетом. Хасанова помнит его — этот браслет когда-то понравился им обеим в комиссионке, но купила его Зоя. Цвета бирюзы — крупные бисерины на белой нитке с красивыми, едва заметными, темноватыми разводами. Зое он всегда напоминал о море, а Дане — о матери. Её глаза порой принимали такой же оттенок. — Бери, это тебе, на память, — Зоя надевает его на её правую руку и Дана чувствует подступивший к горлу ком. Сама она не додумалась ничего оставить для подруги в качестве прощального подарка. — Зой, я… — Слова застревают. Они снова обнимаются, и это прощание растягивается на несколько секунд, в течении которых уже обе девушки стоят на пыльной лестнице, глотая слёзы. Дана знала, что ей будет тяжело, но она и представить себе не могла, что это окажется настолько сильным испытанием для неё. — Ты только пообещай мне, что не пропадёшь с концами… — Шепчет Зоя, продолжая её обнимать. — Звони и пиши, я буду ждать, слышишь? — Так говоришь, будто на каторгу меня провожаешь, — шутка получается горькой. Зоя хочет подзатыльник Дане отвесить, да только понимает, что подруга специально обстановку разрядить пытается, чтобы самой лицо не потерять, — в Сибирь… А есть ли в этом смысл? — Да ну тебя, с твоими шуточками… — Не переживай, я дам о себе знать, — обещает Дана, и Зоя знает, что это обещание будет сдержано. Хасанова не имеет привычки врать. Если что-то сказала — значит, так тому и быть, — может, когда-то даже получится свидеться… — Получится, — Зоя просто не может сейчас думать о том, что всё сложится иначе, — я, вон, в Казахстане никогда не была, так что, летом соберусь — с тебя экскурсия… — Договорились, — Дана шмыгает носом и тихо смеётся, чтобы не разрыдаться с новой силой. Для слёз у неё ещё будет время впереди, а сейчас нужно держать лицо. Ей хотелось, чтобы подруга запомнила её другой. — Пока. Не провожай, а то мы и у машины будем реветь белугой, не надо… — Пока, — Зоя наблюдает за тем, как Дана спускается вниз по лестнице, скрываясь из виду. Заплаканная Хасанова утирает слёзы, а вместе с хлопком двери подъезда Павлова всё же спускается вниз, останавливаясь между этажами. В пыльное окно видит, как подруга подходит к машине, припаркованной напротив подъезда, и садится на заднее сидение, не оглядываясь. Видимо, попросила водителя ехать как можно скорее, потому что машина тут же двинулась с места. Зоя стояла возле пыльного окна, опёршись руками о стену, и наблюдала, глотая слёзы. Только когда машина совсем исчезла со двора, Павлова поплелась в квартиру. Антон, увидев её в таком состоянии, задал логический вопрос о том, что случилось, но у Зои не было никаких сил отвечать ему правду прямо сейчас. Бросив короткое «я хочу побыть одна», Павлова закрылась у себя в комнате и, рухнув на кровать, почувствовала снова обжигающие слёзы.

***

Вадим не мог дозвониться до Даны уже второй день. Хасанова не отвечала на звонки и, как он понял по приезду в прачечную, не объявлялась на работе. Заехав по известному адресу, Желтухин и там никого не застал — соседка, открыв дверь, сказала, что не знает, где Дана, но она видела, как та уходила с сумкой. Он ничего не понимал. Последним человеком, который мог бы внести в это всё ясность, была Зоя, и именно к Павловой Вадим наведался в среду вечером. Блондинка открыла практически сразу — посмотрела на него при этом так, будто бы случилось самое страшное. — Дана у тебя? — Уже нет. — То есть? — Она уехала, просила тебе передать, — с этими словами девушка протянула ему конверт. Вадима как будто по голове огрели от этих слов. Как уехала? Куда? Зачем? Она решила сбежать? Верить в это не хотелось. Когда Зоя закрыла дверь и Вадим остался наедине с собой на лестничной клетке, то, не теряя ни минуты, раскрыл его. Внутри усиливалось дурное предчувствие, но он ещё пытался себя переубедить, что это, должно быть, какой-то очень хреновый розыгрыш. Глупый и совсем несмешной. Но на розыгрыш это не было похоже от слова совсем. Обычный, мать его, вырванный из тетрадки, лист в клеточку, уместивший в себя столь важное сообщение так просто, будто бы это было само собой разумеющимся. Будто бы поступать вот так, не объяснив ничего лично, а просто обозначив постфактум — правильно. «Вадим, я не знаю, что в таких случаях пишут, но не могу уехать просто так, оставив тебя в неизвестности. Мурат оформил опеку над Гулей и увозит её в Казахстан — я не могу отпустить её с ним одну. Я не могу отказаться от своей сестры. Возможно, это всё покажется чёртовым эгоизмом сейчас, но для меня нет и не будет никого важнее, чем она. Ты, действительно, очень многое делал для меня. Мне не хватит слов, чтобы описать свою благодарность — правда. Даже в этой ситуации с Гулей, ты пытался помочь, я знаю. Но, видишь — всё вышло совсем не так. У меня всегда в жизни всё происходит не так, как я этого хочу. Села писать тебе, а пишу о себе — прости меня за это, если сможешь. И прости, что не смогла сказать всё лично, глядя тебе в глаза. Не ищи меня и постарайся, пожалуйста, забыть. Будь счастлив.

Дана.»

Вадим перечитывал строчки раз за разом по кругу, словно надеялся найти там ещё какие-то новые слова, которые он не заметил сразу. Ничего. Ни адреса, ни намёка какого-то, где её искать, только одно слово — Казахстан — и всё. Перевернув листок, Жёлтый увидел там пустоту. Он не понимал, как так получилось с опекой, как Мурату удалось настолько быстро утрясти все эти вопросы с инспектором, с заключением. Деньги? Связи? Тем не менее, единственное, что Желтухин понял отчётливо, так это то, что это, наверное, действительно, конец. Дана просто уехала, даже не попрощавшись с ним по-человечески, предоставив это всё листку бумаги. Бумаге не выскажешь ответа, потому что ей, наверное, было не так уж интересно, что думает сам Вадим по этому поводу. Разубедил бы он её в этом решении? Сумел бы уговорить остаться? Ответ очевиден, всё же лежит на поверхности. Скользнув рукой по перилам, Желтухин направился по лестнице вниз, желая покинуть этот подъезд как можно скорее.

***

Две недели пролетели, словно один день. Каникулы закончились — Катя снова была вынуждена вернуться к учёбе в институте. В больнице она уже успела отработать несколько смен, особо ни с кем не заводя разговоров. Её радовало то, что там к ней никто не стал лезть с сочувствиями или расспросами по поводу произошедшего — легче от этого ей бы точно не стало. Макарова с головой решила погрузиться в полную занятость, с первых дней нового семестра засев за конспекты. Готовясь по вечерам в будние дни к семинарам, она могла засиживаться допоздна и засыпала только после полуночи. Сны ей не снились, а наутро голова была относительно свежая и отдохнувшая. В таком ритме Катя жила уже неделю — календарь перебежал к середине января. Сегодня была пятница, а это значит, что вечер у неё будет свободен. Впереди ожидало два выходных и можно было немного расслабиться. Оставалась только последняя пара по гистологии — нововведённой дисциплине с этого семестра. До этого дня в их группе ещё не было занятия по этому предмету, поэтому сейчас многие ребята были заняты обсуждением о грядущем знакомстве с преподавателем. Катя в беседе участия не принимала, сидя в третьем ярусном ряду. Её рука выводила незатейливые рисунки на полях тетради, просто чтобы немного отвлечься и ни о чём не думать, когда внезапно её уединение в сторонке от всех нарушают: — Эй, Макарова! — Катя голову поворачивает, сталкиваясь взглядом с Лерой Сорокиной, сидящей на ярус ниже через проход. И рядом с ней — две её подружки, Оля Тимирязева и Рада Зарецкая, взглядами её награждают. — А ты чего это в сторонке у нас сидишь, участия в коллективной беседе не принимаешь? — Не хочу, — как будто есть другие какие-то ответы. Вполне себе нормальная причина — ей плевать, что там будет за преподаватель и кто что думает по этому поводу среди их группы. Катя продолжает рисовать в тетради на полях узор, полагая, что на этом кратковременное общение логически завершилось, но не тут-то было. Лера Сорокина с места встаёт, выходя из-за яруса на лестницу и поднимаясь на ступеньку выше. Аккурат возле Кати останавливается, усмехаясь, пока сама Макарова продолжает в лист тетрадный смотреть, но с десяток секунд всё же взгляд приподнимает, чувствуя чужое прикованное к себе внимание. — А, может, ты нам хочешь поведать более интересные новости? — В глазах у Сорокиной искры пляшут. Катя усмехается горько: — Я думала, ты одна из первых все эти новости узнаёшь, — фамилия-то у Леры говорящая, и репутация сплетницы имелась, — так что вряд ли я смогу тебя чем-то удивить. Катя с ней прежде не общалась близко, поэтому откровенно не понимала, с чего бы вдруг у Сорокиной прорезалось желание заводить эту беседу. Да и вообще — в последнюю неделю Лера как-то слишком уж часто проявляла к ней своё внимание. Но понимание порой приходит со временем, и сейчас это был именно тот случай. — Ну почему же, есть одна тема, которая, думаю, будет интересна не только мне, но и остальным, — Лера смотрит на одногруппников, которые перестают обсуждать нового препода, постепенно затихая. Катя замечает приковывающиеся к ним взгляды, умножающиеся в геометрической прогрессии. Зацепившись глазами за Наташу, которая стоит внизу, Макарова видит только такое же, как и у неё, непонимание, проскочившее на лице. — Например, — Катя всматривается в белый лист, продолжая рисовать на полях. Ей плевать. Что бы она сейчас ни сказала, ей будет пле… — о твоём отце. С ним же, кажется, случилось несчастье? — Рука с ручкой замирает, переставая чертить линию. В аудитории окончательно стихают все голоса и разговоры. И в этой мёртвой тишине Кате кажется, что каждый сейчас прожигает её глазами. Кто-то — с интересом, как, например, Оля Тимирязева, кто-то — с жалостью. Наташа уже раскрыла было рот, чтобы ответить Сорокиной, но Катя посмотрела прямо ей в глаза, без слов говоря одно: молчи. И Наташа промолчала, за что Катя была ей в эту секунду благодарна. Ей не нужно, чтобы кто-то за неё вступался, потому что при необходимости она вполне может сделать это сама. — Не думаю, что тебя это касается, Сорокина, — что в переводе, учитывая интонацию, с которой Катя это произнесла: «отвали». В аудитории снова виснет тишина — Катя отсчитывает про себя до десяти, надеясь, что это сработает и она успокоится. Лишь бы отвалила. Увы. — Я слышала, его грохнули на рынке, да? Шпана какая-то застрелила? Вдох-выдох. Спокойно. Не стоит она того. Спокойно, Катя. Сорокина наклоняется ближе: — А папаша твой знал, что ты с группировщиком ходишь? — Катя уже практически слов не слышит, у неё в ушах шуметь начинает. Будто бы вся кровь внутри бурлит, а кулаки впервые за всю жизнь начинают так сильно чесаться. Кажется, она теперь немного понимает Костю, который очень много по жизни дрался. — Или погоди: может, он сам на себя руки наложил, узнав, что у него дочка — шлюха? Последняя капля терпения переполнила чашу весов — резко поднявшись на ноги, Катя выставила руки вперёд и со всей силы, которая в ней была, толкнула Сорокину прямо на пол. Учитывая то, что подобного она никак не ожидала, а сама при этом стояла на лестнице, то, потеряв равновесие, не удержалась на ногах и рухнула вниз. Кто-то из одногруппников вскрикнул, Катя даже заметила полыхающий ненавистью взгляд Леры, но её это мало волновало. Шум в ушах не исчезал и, не медля, она спустилась вниз. Лера пулей поднялась на ноги и полетела на неё — хотела вцепиться в волосы, но Катя вцепилась в неё раньше, не позволив этого сделать. Сорокина оттолкнула её — Макарова не упала, удержавшись на ногах и, сократив расстояние, со всего маху влепила ей пощёчину. Катя даже как следует не успела выплеснуть всю свою ярость — громовой голос преподавателя слишком быстро раздался совсем рядом: — Что здесь происходит?! У Сорокиной в руках к этому моменту был небольшой клочок её волос, а Катя постаралась и обеспечила ей кровоточащую губу. Тяжело дыша, брюнетка поймала на себе шокированный взгляд преподавателя, которым оказался относительно молодой мужчина лет тридцати. На неё там все так смотрели, потому что никто не ожидал от прежде приветливой Кати Макаровой, которая довольно-таки хорошо училась, подобного поведения. — Да это Макарова первая на неё набросилась, она вообще — больная! — Оля Тимирязева разорвала мёртвую тишину в аудитории, вскакивая с места. Катя даже смотреть в её сторону не стала, подумав про себя, как есть. Тварь. — Неправда, — заявила Наташа: — пусть Сорокина расскажет, почему у неё язык такой длинный, она им болтает без разбору! — Так, меня это не интересует! — Преподаватель смерил их по очереди своим строгим взглядом и заключил: — Макарова и Сорокина — к декану, живо. — Катя вышла из аудитории сразу же, не желая никому ничего ни объяснять, ни пересказывать. Сорокина с секунду ещё постояла на месте, из-за чего на неё прикрикнули: — Покиньте аудиторию! Идя по коридору в кабинет к декану, Катя подумала о том, что ни черта не жалеет о своём поступке. Хотя, когда-то она, помнится, говорила Косте о том, что решать проблемы кулаками — это нонсенс. Оказывается, есть в жизни ситуации, когда другого выхода просто не остаётся. Потому что тот, кто этого заслуживает, перешёл всяческие границы.