Глава двадцать вторая, в которой Катя пускается во все тяжкие, а Кащей, как истинный джентльмен, снова печётся о её заднице

— …это просто вопиющее поведение в стенах нашего института! — Катя стояла посреди кабинета декана, чувствуя время от времени прожигающий взгляд Сорокиной и глядя прямо перед собой, на окно. Плотно сжав губы, Макарова терпела первую серьёзную вычитку по дисциплине за всю свою жизнь. — Вы же девушки, вы же должны быть примером женственности, прости Господи! А вы что устроили? Мордобой?! Будучи школьницей, Катя была далека от таких понятий, как драка или, упаси Боже, вызов родителей за нарушение дисциплины. И хотя здесь, в институте, общение с родителями не считается прямым фактом влияния на студентов — а ей, так вообще, и вызывать уже некого, — но кто сказал, что самим студентам не будут полоскать мозги, читая моральные проповеди? Взглянув правде в глаза, брюнетка готова согласиться с Ириной Анатольевной, которая, увидев их на пороге своего кабинета, пришла в ужас от новости о женской драке. Нет, подумать только — и это в то время, когда с каждым днём на улице всё больше случаются разбойные нападения, когда многие мальчишки гробят себя в группировках и губят свои жизни! Разве этого мало? По всей видимости, да — теперь ещё и девчонки берут с них пример, избивая друг друга средь бела дня! Уму не постижимо… Но Катя по-прежнему не чувствует себя виноватой стороной. — Макарова, в чём причина вашей драки, потрудись объяснить, — декан смотрела прямо на неё, ожидая ответа. Последние семь лет она занимала этот пост и ни разу не видела ничего подобного. Да, бывало, что дрались мальчишки, но даже это было редкостью, а здесь — здесь просто ужас какой-то! Женщина всегда говорила всем студентам и даже собственным детям, что решать вопросы с помощью кулаков — это первобытный способ, это зверство. А они, в конце концов, не пещерные люди, у них есть все возможности, чтобы нормально поговорить и во всём разобраться. — Нечего объяснять, просто взглядами на жизнь разошлись, — это звучит настолько смешно и нелепо, что Ирине Анатольевне не хочется даже верить. — Взглядами разошлись и другого способа не нашли, кроме как подраться? Хороши красавицы! — Женщина переводит взгляд на стоящую рядом оппонентку. — Сорокина, хоть ты можешь сказать что-нибудь вразумительное по этому поводу? Или вы, как животные, без причины друг на друга набросились?! Нет, причина была — вот только, похоже, что у самой Леры тоже нет никакого желания что-либо рассказывать. — Ирина Анатольевна, такого больше не повторится. — Само собой, не повторится! Это поведение недостойно советской девушки, порочащей свою честь и репутацию, вы студентки медицинского института или шпана подзаборная? Вы для чего пришли в эти стены, скажите мне пожалуйста: чтобы людей потом спасать, или чтобы их сейчас калечить?! Словом, промывка мозгов длится ещё минут семь, в течении которых декану так и не удаётся ничего разузнать. Пригрозив, что в следующий раз за подобное будет подниматься вопрос об отчислении, она отпустила Сорокину. Катя, было, хотела тоже уйти, покинув кабинет, но её настиг строгий тон: — Макарова, задержись ещё на несколько минут, — ну вот, а свобода была так близко. Катя, поджав губы, вновь развернулась к декану, оставшись стоять на месте. Дверь за Сорокиной закрылась, и Ирина Анатольевна кивнула ей на стул рядом со своим столом. — Сядь. — Ирина Анатольевна, я лучше постою. — Макарова, сядь и не морочь мне голову, — Катя посмотрела ей прямо в глаза и увидела блеснувшее во взгляде напротив сожаление. Учитывая то, что ещё несколько секунд назад декан была разъярена их вопиющим поведением, подобную смену эмоций было трудно не заметить. И Катя села на стул. — Думаю, ты догадываешься, о чём я хочу с тобой поговорить… — Женщина решила начать издалека, потому как тема была непростая, и следовало быть деликатной. — Если честно, то нет. — Катя не имела ни малейшего понятия, отвечая спокойно, как есть. — Я вам буду премного благодарна, если вы не будете оттягивать то, что хотите сказать, потому что у меня впереди ещё одна пара. — Мы с тобой сейчас здесь вдвоём и нас никто не слышит, поэтому ответь мне, пожалуйста, честно: что с тобой происходит? «А что со мной происходит?» — Хотелось съязвить в ответ, но Катя сдержалась. Хамить Ирине Анатольевне не хотелось, тем более, что она не была стервозной и к своим студентам относилась с максимальным пониманием. Но и сказать прямо, как есть, Катя не могла. Плакаться в чужую жилетку и давить на жалость? Нет уж, увольте, пусть лучше её считают виновницей этого идиотского конфликта. Хватит и того, что Сорокина растрепала при всей группе — и теперь половина будет испытывать к ней жалость, а вторая половина — осуждение. Кате же хотелось, чтобы к ней относились как к нормальному человеку. Во всяком случае, если бы это было так, у неё было бы меньше поводов вспоминать о случившейся трагедии, которая до сих пор не отпускала. — Со мной всё в порядке. — Дежурная фраза, ничего более. Классический ответ человека, которому не нужна ничья помощь. А следом — дурацкий вопрос: — И вообще, с чего вы взяли, что что-то не так? Ирина Анатольевна не ходит вокруг да около, отвечая сразу: — Я знаю, что случилось с твоим отцом… Прими мои соболезнования, — в искренности сомневаться не приходится, но жалостливый взгляд, которым её награждают, добивает. — Ирина Анатольевна, спасибо, но мне бы не хотелось говорить о моём отце. И если это всё, что вы хотели мне сказать, можно я пойду? — Женщина поджала губы, взглянув на неё в ответ. Было видно, что у Кати абсолютно нет желания идти на контакт, и их беседа, которую она представляла себе до этого момента, прошла в совершенно другом духе. — Тебе сейчас кажется, что ты осталась совершенно одна, но это не так. — «Да ладно, серьёзно? Не одна? Ну, спасибо, утешили.» — В этих стенах есть люди, которые хотят тебе помочь, не нужно опускаться до крайностей и рушить свою репутацию необдуманными поступками. Подумай об этом на досуге. — Конечно, подумает. О том, что это только её дело, как жить, а остальные суют свой нос туда, куда их не просят. — Можешь идти, я тебя больше не задерживаю. — Спасибо. — Сухо бросив одно-единственное слово, Катя поднялась на ноги и вышла из кабинета. Желания возвращаться в аудиторию не было, но и прогуливать, учитывая то, что преподаватель её уже заметил, — не лучший вариант. Поэтому пришлось переселить себя и снова появиться на обозрении у всей группы, в которой, казалось, каждый человек счёл своим долгом посмотреть на неё, когда она, стараясь оставаться спокойной, вошла в аудиторию, извинилась перед преподавателем за опоздание и села на место. Пересекаться взглядами с другими ребятами тоже не хотелось. В особенности, Катя чувствовала прожигающие затылок глаза Кирилла. Брюнетка не сомневалась, что вся причина таких действий со стороны Сорокиной, вероятнее всего, в ревности, вот только какого чёрта она лезет с этим к ней? Сама Катя ни разу не дала Кириллу повода думать о том, что он ей как-то небезразличен, наоборот — она прямым текстом заявила ему, что у неё есть молодой человек. И Щукин, кажется, понял её. Или у его бывшей девушки случилось сезонное обострение? Вместо того, чтобы пораскинуть мозгами — она решила тупо чесать языком направо и налево, цепляя Катю за живое. Во всяком случае, других причин Макарова не видела. — Кать, — тихий шёпот справа. Наташа позвала её, сидя рядом, на мгновение отвлёкшись от записи конспекта, — что сказала Ирина? — Похвалила, — сарказм так и просился наружу. И хоть она понимала, что Рудакова вообще здесь ни при чём и срываться на ней нельзя, слова вырвались раньше, чем Катя успела обдумать интонацию: — сказала, за такое поведение — премию выдаст… — А если серьёзно? — Наташа улавливала интонацию и не обижалась. Потому что была на редкость доброй девчонкой. — А если серьёзно, то я не хочу сейчас об этом говорить, — призналась Катя, записывая под диктовку слова преподавателя. К счастью, дважды просить Наташу не пришлось — помимо доброты, она обладала ещё и отменным пониманием, поэтому оставила Катю в покое. Однако, до конца пары изредка бросала на подругу взгляды, задумываясь о чём-то своём и, вероятно, приходя к совсем нерадостным выводам. Катя же, сидя рядом, старательно делала вид, что не замечает ни её взглядов, ни тех, которые ей посылали другие. Единственным желанием Макаровой было как можно скорее дождаться конца этой чёртовой пары, а затем свалить домой, чтобы никого не видеть.

***

Лера торопилась покинуть стены института, пребывая в поганом расположении духа. Сегодня, затевая весь этот спектакль на обозрении у группы, девушка думала, что всё пройдёт, как по маслу — в её понимании, от Макаровой должны были потом шарахаться и осуждать, перемывая косточки за спиной. Но всё вышло совсем наоборот, и теперь добрая половина группы перемывала кости ей, и смотрели на неё так, будто она совершила самое настоящее преступление. Хотя, по факту — это Макарова крутит шашни с группировщиком; это она — вертихвостка, которая запудрила мозги Кириллу! А ведь ещё совсем недавно Лера была готова перед ним извиниться — она реально попросила у него прощения, а что сделал Щукин? Просто потоптался на её чувствах и выбросил её за борт из своей жизни, словно и не было трёх лет отношений! Подумать только — и ради кого он это сделал? Да эта Макарова ей и в подмётки не годится! Собственный гнев заслонял голос разума, который, очень глубоко в душе, говорил, что Лера поступила подло. Если бы она могла, то обязательно зажала бы себе уши, лишь бы не слышать эту собственную внутреннюю проповедь — с неё их на сегодня и так уже предостаточно. — Лера! — Знакомый до боли, голос позади окликнул её, но Лера не остановилась. Бросила взгляд через плечо на бывшего парня, пытавшегося её догнать, и, как ни в чём ни бывало, направилась к выходу из института. Она успела только спуститься с крыльца, как была вынуждена остановиться — Кирилл преградил ей путь, и в его взгляде читалось твёрдое намерение поговорить. — Что тебе нужно? — В её голосе — уже ни капли приветствия. В эту секунду она со стороны смахивает на загнанного в угол зверька, готового обороняться. — Ты, кажется, уже всё мне сказал, объяснил доступно и популярно! — Ты зачем это сделала? — Что сделала? — Не прикидывайся дурой, ты понимаешь, о ком я, — глаза Кирилла сузились. Он продолжал смотреть на неё, не отводя взгляда. Ждал ответа. — Я перед тобой отчитываться не собираюсь, — она попыталась его обойти, но тщетно. Внезапная хватка на локте разозлила, и она дёрнула руку, вырываясь, при этом не сдерживая себя в выражениях: — не прикасайся ко мне, вали к своей Макаровой и утешай её, сколько влезет! Кирилл вздохнул, опустив голову, и вдруг издал смешок. Горький, неприкрытый смешок. А когда поднял снова на неё взгляд, Лера захотела его просто прибить на этом месте — сделать ему так больно, как он сделал ей. Но жаль, что против него она была бессильна. И всегда будет. — То есть, ты решила ей отомстить из-за того, что мы с тобой разбежались, я правильно понял? — Уточнил Щукин, не до конца веря своим ушам, которые вылавливали каждое произнесённое им же слово. — Лер, скажи, у тебя вообще крышу начисто сорвало, или ты всегда такой была, просто прикидывалась? — Серьёзно? Это ты мне будешь говорить о притворстве? — Настроение скатилось ниже плинтуса, с грохотом пробив дно. Лера смотрела в глаза парню, в которого была влюблена, и думала сейчас о том, что у неё есть все шансы его возненавидеть теперь. — Ты сам сначала говоришь, какая она классная, и что ты был бы рад с ней познакомиться поближе, а теперь меня хочешь выставить крайней?! — Когда я это говорил? — А ты вспоминай, или у тебя амнезия прорезалась? Или, может, ты по сотню раз о ней на дню говоришь, что уже всего и не упомнишь?! — Слышала Лера его разговор на курилке позавчера. Слышала, как парни обсуждали предстоящую дискотеку в стенах института, и о том, кто с кем туда пойдёт. И слышала ответ, когда спросили об этом Кирилла. Слова даже сейчас прозвенели у неё в ушах, отдаваясь эхом в подсознании.

— Кирюх, а ты кого-то звать будешь?

— А ему и звать никого не нужно, думаю, сама придёт.

— Это ты о ком?

— Как о ком? О Макаровой, конечно же. Видали, как Кирюха её глазами прожигает на лекциях? И всё время подсаживается где-то поблизости…

— Иди ты…

— Я тебе говорю. Ты понаблюдай, этот Дон-Жуан давно на неё глазеет. Кирюх, колись, это из-за Макаровой у вас с Леркой разбег случился?

— Сань, не мели ерунды. Она тут вообще не причём.

— Слыхали? Говорит, «не причём», но не отрицает, что втрескался в Макарову по уши!

По курилке пробежался гогот. Лера стояла за колонной, продолжая прислушиваться, и сама между тем затянулась.

— Кирюх, ну так что, ты будешь с Макаровой на дискотеке зажигать?

— Слушайте, хорош вам уже. Катька просто девчонка классная. Я, может, и рад был бы с ней как-то пообщаться поближе, но ей сейчас явно не до этого.

— А что так?

— Неважно.

— Не, погоди, я, кажись, понял, о чём ты. У неё отца недавно не стало.

— Откуда?

— Да деканша наша обсуждала это с ректором, я краем уха так услышал, но сильно не вникал. То ли они знакомы были, то ли что, не разобрал. Вроде как, застрелили его на рынке, там какая-то гопота или группировщики, шумиха была жесть.

— А виновных нашли?

— Фиг его знает. Может, нашли уже, а может, слиняли…

— И что с того? — Кирилл, по всей видимости, тоже припомнивший разговор, о котором она упомянула, не видел адекватной причины такого поступка. — Ты за это решила её на глазах у всех в грязь втоптать? — Хотя, по мнению Щукина, Лера втоптала в грязь не Катю, а себя. Если раньше ему просто было трудно смотреть ей в глаза, учитывая их отношения, то теперь в один момент стало противно. Он знал, что Сорокина способна на многое из-за своей ревности или желания кому-то что-то доказать, но такой подлости совершенно точно не ожидал. — Знаешь, Лер, у тебя реально проблемы, — всё так же глядя прямо в глаза, произнёс он, — не уверен, что тебе вообще кто-то или что-то поможет. И Лера, слыша каждое его слово, только криво усмехнулась. И усмешка эта стёрлась с лица, когда Щукин, развернувшись, зашагал прочь от неё — шатенка послала вдогонку взгляд, полный смешанных ненависти и сожаления. Кирилл не понимал самого главного, словно ему кто-то завязал глаза: ну, куда он лезет? К кому?! Если этот группировщик, с которым Макарова спуталась, уловит хотя бы малейший слух, что он на его девчонку запал, то проблемы как раз таки начнутся у Кирилла — причём, очень серьёзные. Ей хотелось крикнуть ему вслед: «Лучше себе помоги!». Но она сдержалась. Молча развернувшись, направилась в противоположную сторону, глотая собственные слёзы от бессилья и обиды. Да, возможно, она поступила слишком жестоко, когда решила выставить перед всеобщим обозрением чужую личную трагедию и личную жизнь, но это он её вынудил! Он её бросил, а теперь каждый день она наблюдает его взгляды в сторону другой, слышит его голос, которым он обращается к ней, — и при этом совершенно не думает о том, каково ей в эти моменты! В группе уже шушукаются, того и гляди, в открытую начнут язвить по поводу его дурацкого внимания к Макаровой. Если бы она вот так сразу стала проявлять внимание к другому парню, ему бы было приятно?! Конечно, проще сделать из неё единственную виноватую и осудить, забыв обо всём, что было раньше. Будто бы и не любил вовсе!

— Прости меня. Я знаю, что… я бываю вспыльчива, и я признаю, что во мне есть проблемы, которые нужно решать. Я не хочу, чтобы между нами всё вот так… чтобы всё так рухнуло. Ты был прав, я, действительно, подсознательно проецирую на тебя ошибки своего отца, но я не хочу, чтобы так продолжалось вечно. Серьёзно. Я… Я не хочу потерять тебя, ты для меня много значишь. Наверное, даже больше, чем я позволяю себе тебе показать. Я люблю тебя.

— Лер… Я ценю то, что ты сейчас сказала, но… Это уже ничего не меняет. Я, правда, устал. Будет лучше, если мы расстанемся сейчас, прежде чем окончательно изведём друг друга. Наверное, это была не любовь, а просто подростковая симпатия.

Направляясь вдоль проспекта, уже покинув территорию института, Лера шла, не замечая дороги. Перед глазами стояли воспоминания из прошлого, сменяясь одно за другим. Внутренний голос совести, всё же присутствовавший в ней, несмотря на мнение многих окружающих, твердил, что Лера не должна была переходить эту черту. Лучше бы она злилась на самого Кирилла и обвиняла его, а не ту, в которую он, судя по всему, всё же влюбился.

***

Паршивое настроение ни на грамм не улучшалось. Катя, завернув во двор, возвращалась с учёбы в гордом одиночестве. В последнее время Зима практически не появлялся поблизости, чтобы проводить её домой, и Катя была благодарна Косте за то, что он отставил своего пацана от неё. Поэтому, распрощавшись с Наташей около крыльца, Катя пошла своей дорогой, не намереваясь возвращаться в общежитие — со дня трагедии она ни разу не ночевала там. Да и Татьяна, которой было одиноко в пустой квартире, сама предложила падчерице снова вернуться — вместе как-то легче. Пускай и до сих пор, по привычке, женщина, накрывая на стол, ставила тарелку для покойного супруга, а его привычное место на кухне, около окна, продолжало пустовать. Ни Катя, ни Таня не решались сесть на простую табуретку, которая неподвижно оставалась на месте всё это время. Всё происходящее, и без того казавшееся ей нескончаемым кошмаром, сегодня ещё больше подорвало Катин настрой. Она пыталась держаться, пыталась не показывать свою боль на людях, но это оказалось чертовски сложно — особенно, когда эти люди пытаются ткнуть её лицом в случившееся, заставить чувствовать себя виноватой или выворачивать душу наизнанку в откровениях. Катя чувствовала, что она больше не может так. Если случится что-то ещё, она просто сломается. Собственное чувство вины, всё ещё добивающее её изнутри, девушка прятала ото всех, но теперь, оставаясь наедине, ночами могла реветь в подушку, заглушая собственные всхлипы. Да, она играла роль — играла при Татьяне, при Наташе, даже при Косте. Катя играла, будучи не в силах показать свою слабость или напрягать кого-то из них своими эмоциями. А сейчас все эти эмоции просили выхода наружу, но она продолжала идти по улице с каменным лицом, несмотря на жжение в груди и нарастающие слёзы. Уже возле подъезда девушка внезапно остановилась и захотела поднять голову вверх, чтобы, глядя в небо, спросить у кого-то свыше один-единственный вопрос: за что? Почему все эти напасти сваливаются на неё в один момент, целым снежным комом? Жизнь или Злодейка-Судьба не слышали её мольбы, продолжая наносить новые удары прямо в лицо. — Привет. Напротив Кати стояла её собственная мать — Клавдия, заметив её, как ни в чём ни бывало, посмотрела прямо в глаза. Макарова замерла на секунду, а затем уже было вознамерилась пройти мимо, не глядя на неё, но вдогонку в спину обрушился вопрос: — Ты собираешься меня игнорировать? — Тон, которым это прозвучало, не смахивал на голос матери, скучавшей по своему ребёнку. Катя мысленно спросила саму себя: а скучала ли она по ней все эти месяцы, что они не общались? Она соврёт, если скажет, что за всё это время ни разу не вспомнила о своей матери, но та сама сделала свой выбор в пользу отчима. Возможно, если бы в тот вечер Клавдия выставила Романа Савкина за порог квартиры, Катя почувствовала бы хотя бы кроху любви к себе от этой женщины, на которую была так похожа внешне. Те же карие глаза, та же тёмная копна волос — глядя на них, когда они оказывались рядом, ни на секунду нельзя было усомниться в родстве. Но, несмотря на внешние сходства, они разительно отличались друг от друга в собственных характерах и пониманиях. Между ними никогда не было того тепла, которое, Катя точно знает, есть у многих девочек с мамой, с самого детства, — не говоря уже о подростковом возрасте. Когда некоторые её сверстницы бежали домой, чтобы поделиться или спросить совета, в первую очередь, у своей мамы, приговаривая, что это — лучшая подружка, Катя знала, что ей такое не светит. Однако, сейчас, обернувшись, всё же ответила: — А ты ожидала от меня радости при встрече или, может, крепких объятий? — Как минимум, уважение можно было проявить, — Катя хмыкнула при этих словах, и Савкина добавила: — перед тобой мать родная стоит, которая приехала не ради того, чтобы затылок твой видеть, между прочим. — Надо же, какая честь оказана, — сплошная ирония. — Может, ты ещё и отчима с собой привезла? — Для полного «счастья» только этого урода здесь встретить не хватало. — Что, бандиты совсем прижали, деваться некуда, а долги раздавать — нечем, я угадала? Катя не строит иллюзий по поводу того, что мать приехала сюда ради неё. Если она что-то и делала в этой жизни, то ради собственной выгоды. Клавдию всегда волновала только она сама и отчим, а на мнение единственной дочери можно было с лёгкостью наплевать. Сколько лет Катя жила с ней под одной крышей — и все те годы родная мать ломала её волю, подчиняя себе. Макарова должна была учиться только на «отлично», должна была выполнять работу по дому, должна была не перечить и не высказывать своего мнения; весь этот список, при желании, можно было бы продолжать до бесконечности. И кем девушка себя чувствовала при такой жизни? Любимой дочкой? Марионеткой, которую дёргают за ниточки со всех сторон, контролируя каждый шаг, и попрекают за малейший промах. С того самого дня, когда они виделись в последний раз, Катя ни разу не пожалела о том, что сбежала. Даже на секунду не задумывалась над тем, чтобы вернуться. — Умерь свой тон, сейчас же, — в карих глазах Савкиной полыхнули молнии. — Если ты думаешь, что я намерена терпеть твою дерзость, то ты сильно ошибаешься. — Что ты сделаешь? — С истерической улыбкой поинтересовалась в ответ Катя. — К отчиму побежишь, чтобы он со мной разговаривал, как в детстве? Когда он бил меня, а ты стояла и смотрела на это, а потом и сама руки стала распускать, потому что у тебя поджилки тряслись, что он свалит к чертям. Ну, конечно, надо же было с кем-то трахаться, да?! — Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — Резкая пощёчина обожгла нежную девичью кожу на щеке. Клавдия, замахнувшись, со всей силы ударила свою дочь. Голова инстинктивно повернулась в сторону, но Катя не пошатнулась и не упала, как в детстве. Щеку сначала охватила острая, жгучая боль, а затем она почувствовала, как кожа словно онемела — при январском морозе часть лица охватил резкий контраст. Клавдия сжала пальцы в кулак, пытаясь унять и собственную боль в ладони, и не сводя уничтожающего взгляда с Кати. Сама же девушка, только на миг прижавшись кончиками пальцев к месту удара, почувствовала подкативший к горлу ком. Ебанное дежавю, как сказал бы кто-то в этот момент. — Я тебе не папаша твой, который был всю жизнь слабохарактерной тряпкой… — Осознание настигло сразу. Она знала. Она всё, блять, знала, потому и заявилась сюда! Рассчитывала, что Катя с ней в Москву вернётся? Под конвоем?! Вот только Катя — уже не та девочка, которой она была раньше. За последние месяцы в её жизни произошло столько событий, что остаться прежней никак было нельзя: нападение Люды, больница, собственный конфликт с отцом, в котором Катя пошла против него впервые в жизни, не взирая на то, что любила его. И глядя сейчас прямо в глаза женщины, которую уже никогда язык не повернётся назвать «мамой», выпалила: — Да лучше бы ты сдохла, а не он, — резкие слова, наполненные ненавистью, на долю секунды заставили женщину впасть в ступор. — Проваливай отсюда, чтобы духу твоего здесь больше не было, я тебе — не дочь! Пошла вон! — На этот крик, по всей видимости, могли обратить внимание соседи, но Кате было плевать. В этот момент в ней не осталось ни капли уважения или любви к той, которая её родила на этот свет. Сейчас Катя ненавидела её больше, чем кого бы то ни было за всю свою жизнь. И эта ненависть её душила, выползая наружу в потемневших карих глазах и выражении лица, на котором читалась искренняя ярость. Когда Клавдия схватила её за локоть, Катя со всей силы оттолкнула её. Женщина, оступившись на скользком асфальте, упала прямиком в ближайший сугроб. Макарова, не теряя времени и не глядя на неё больше, направилась в противоположную от подъезда сторону, ускорив шаг и едва ли не срываясь на бег. Ей было плевать, куда и зачем — лишь бы подальше. Лишь бы больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не видеть и не слышать Савкину Клавдию Васильевну! Катя не слышала проклятий, сыплющихся ей в спину; не слышала разговоров бабулек у соседних подъездов, которые наблюдали своими глазами разыгравшуюся драму; не слышала детворы, которая испуганно замерла на детской площадке, прекратив лепить снеговика. Катя даже не слышала себя — слёзы, окончательно прорвавшиеся наружу, стоило ей скрыться за углом дома, заставили замедлиться, но не остановиться. Бредя по дворам и улицам, Катя приходила к выводу, что последняя капля терпения, которое она начала, было, выстраивать в себе, пряча собственную боль, с треском переполнила её, и теперь этот бешеный фонтан эмоций вырывался наружу горькими слезами, стекающими по щекам. В какой-то момент она остановилась у одного из продуктовых, почувствовав сильное желание напиться. Напиться до такой степени, чтобы разом забыть события последних нескольких недель, чтобы ей хотя бы ненадолго стало по-настоящему плевать на всё, и она бы смогла погрузиться в забвение. И пускай это не решит проблем, пускай наутро ей будет плохо от головной боли и сухости во рту — плевать. Катя устала быть правильной девочкой, и сейчас ей захотелось стать самой настоящей стервозной сукой. Они, говорят, ни черта не чувствуют и ни над чем не заморачиваются. Бабулька, выходящая в этот момент из магазина на выход, увидев её, наверное, разве что молитву вслух не прочитала, перекрестившись — вид у Кати был тот ещё: опухший красный нос, красные глаза, пылающая щека, на которой был заметен след от удара, и злость. Злость, которая буквально чувствовалась на расстоянии, сопровождая каждое движение. Купив две бутылки самого дешёвого пива по тридцать семь копеек, Макарова вышла из магазина. Ноги сами привели её в знакомый двор, где, наверное, её знала каждая собака — зайдя в подъезд, девушка поднялась на последний этаж с помощью лифта и остановилась перед старенькой потёртой дверью. Позвонив в звонок, Катя прислушалась — никаких звуков с той стороны до неё не доносилось. «А ведь ты даже не поинтересовалась сперва, дома ли он вообще» — изрёк внутренний голос. Горько усмехнувшись, она села на пыльные ступеньки, абсолютно не заботясь о том, что испачкает собственную одежду. Открыв бутылку, Катя поднесла горлышко ко рту. Нос успел уловить насыщенный аромат — с первым глотком Макарова почувствовала, как по пищеводу вместе с жидкостью пролилось тепло, а во рту остался солодовый привкус с хмельной горчинкой — прежде незнакомое ей сочетание. Катя никогда в своей жизни ещё не пробовала пиво, тем более — никогда не пила вот так, спонтанно, в одиночку. «Да здравствует женский алкоголизм» — мрачно подметил внутренний голос. Делая промежутки между глотками, девушка всматривалась в черноту лестницы — лампочка на потолке не горела, а за окном уже ощутимо стемнело. Несмотря на присутствующий в подъезде сквозняк, Катя не чувствовала холода. Выпитый ею алкоголь успел здорово согреть озябшие, за время хождения по улице, конечности. К тому же, пила она натощак, и это тоже поспособствовало скорому наступлению лёгкой формы опьянения. Первая бутылка опустела, рассудок покачнулся, тело слегка расслабилось — во время последнего глотка, Катя поймала себя на мысли, что это ощущение ей даже нравится. Она, потеряв счёт времени, продолжала сидеть на месте. Долго не гадая, в ход пошла вторая. Лишь к тому моменту, когда пиво успело закончиться, а обманчивая лёгкость накрыла её с головой, двери лифта внезапно открылись на этаже, и на лестничную площадку, держа в руках связку ключей от квартиры, вышел универсамовский авторитет. Как сказал бы кто-то: о, этот неловкий момент… Катя, столкнувшись взглядом с болотными Кащеевыми глазами, могла бы поспорить, что ещё ни разу не видела подобный спектр эмоций на мужском лице. И, пожалуй, каждая из них была весьма обоснована. Его мелкая сидела прямо на лестнице, поджав ноги; в глазах был заметен знакомый Кащею блеск, вызванный алкашкой, а рядом — две пустые бутылки из-под пива. Если учесть, что Макарова пила натощак и пила, в принципе, редко — то бишь, не умела этого грамотно делать, — картинка казалась глюком. Если бы ему кто-то сказал, не поверил бы. Даже собственным глазам сейчас верилось с трудом. — Мелкая, ты чё, вдрабадан упилась? — Вдрабра… Чего? — Катя прищурилась, переспрашивая. Ясненько, вопрос снят. Вздохнув, Кащей поднял её под руки, пытаясь поставить на ноги. Катя, подняв ногу, чтобы переступить через ступеньку, задела носком одну из бутылок и та, покатившись по лестнице вниз, благополучно разбилась. Универсамовский бы поспорил, что это — на счастье. Придерживая одной рукой свою девчонку за талию, а второй вставляя ключ в замочную скважину, авторитет мог только гадать, по какому, собственно, поводу произошла эта одиночная попойка. Но что-либо спрашивать сейчас было бесполезно — не взирая на то, что он сотню раз мог разобрать пьяный бред Синего или Демида, находясь при этом тоже под градусом, с Катькиным нынешним выражением вышла явная осечка. В прихожей, пристроив её к стеночке, он сумел закрыть на замок дверь и сбросить с себя шапку с плащом. Катька, к его удивлению, тоже принялась самостоятельно раздеваться — куртка и до того была расстёгнута, открывая вид на вязаный белый свитер, а шапку Макарова и в помине не носила. Кащея накрыло дежавю — часто, ещё по юности, хотелось ей тумаков отвесить — исключительно словесных. Заболеет же, простудится, не май месяц в конце концов. Попробовав снять с себя сапоги, Катя едва не завалилась боком на комод, потеряв равновесие. Падения не случилось только благодаря сильным мужским рукам, вовремя подхватившим её за бёдра. — Стой спокойно, — пришлось сапоги самому с девчонки снимать, потому как она с этой задачей до утра бы здесь куковала, набивая себе шишки на лбу. Выровнявшись, Кащей снова глянул в карие глаза. С девичьих губ слетел пьяный смешок, а выражение Катиного лица при этом стремилось к отчаянному. Болотный взгляд упал на пухлые губки, а после скользнул по щеке, только сейчас подмечая видимый багровый след. На его девчонку кто-то осмелился руку поднять? — Это чё такое? — Прощальная порка, — едва ворочая языком, ответила она, и тут же прикрыла рот ладошкой. Дважды объяснять было не надо, авторитет мигом открыл дверь в туалет. Пока Катя, скрючившись над унитазом, выблёвывала всё то, что выпила, он, как истинный — мать его, слово-то какое, — джентльмен, держал её волосы сзади, намотав их на кулак. От длинных тёмных прядей пахло Катиным сладким ароматом, который совсем не сочетался с явным перегаром изо рта. Пожалуй, Кащей ошибался, когда думал, что слишком хорошо её знает — сегодня она удивила его на все двести процентов. Сегодня, наверное, вообще день такой, с сюрпризами — все вокруг, походу, сговорились участвовать в марафоне по алкашке, а его об этом мероприятии предупредить забыли. Полчаса назад ведь только наблюдал пьяное тело Жёлтого. Вадим, правда, в отличие от Катьки, пить умеет, но, учитывая то, что пил он уже несколько дней, Кащею становилось не по себе. Ведь, как известно многим, нет ничего страшнее, когда терпеливый человек теряет своё терпение, а за годы дружбы и общения он мог причислить Желтухина именно к таковым. Причину пьянки авторитета Домбыта Кащей узнал из первых уст — девчонка, за которой он ухлёстывал, свалила из Казани в далёкий Казахстан и даже ручкой на прощание не помахала, ограничившись клочком бумаги с извинениями. По сути, поставила перед фактом, невзирая на то, что Жёлтый, как мог, пытался помочь решить вопрос с опекой над младшей сестрёнкой. Грустно. Вот Вадимка и грустил, сидя у себя в квартире в компании бутылки водки. Кащей даже с ним выпил, не выговаривая словесно никаких утешений — молча посидели, но, перед уходом, авторитет дал совет, что из ямы этой надо выгребать. Умный он, поймёт и выгребет — протрезвеет и возьмётся за голову свою ясную, в которой похмелье останется навязчивым напоминанием об их истории с Даной Хасановой. Ладно, если уж начистоту: Жёлтый — пацан. Плохо — забухал — отоспится. Эта карусель Кащею самому очень даже знакома, и от него этого можно было бы ожидать, но чтоб Катька!.. Кто-то свыше явно сейчас ржал над произнесённой Кащеем «я тебя, как облупленную, знаю» фразой в её адрес. А сама Катя, выпустив из желудка последние остатки ещё вчерашней пищи и выпитого алкоголя, судорожно дышала, склонившись над белым другом. Кащей вспомнил, как сам не раз Ихтиандра звал, будучи ещё пятнадцатилетним сопляком — практически в той же позе, разве что волосы ему никто не придерживал, потому что без надобности. И вообще, свой заслуженный, и годами натренированный, опыт алкаша он зарабатывал сам. Никогда бы не подумал, что придётся этим с ней делиться. Умыв девичье лицо холодной водой, подал ей полотенце — Катя, промокнув губы, взглянула на своё отражение в зеркале и тут же скривилась. Похоже, брать самое дешёвое было ошибкой. — Да нет, ошибкой было бухать натощак и не умея, — она это вслух сказала? Снова подняв взгляд, Макарова столкнулась в отражении зеркала с глазами Кащея, стоявшего позади. И по его выражению лица, было нетрудно прочесть, что он мало доволен её нынешним внешним видом. — Полегчало? — С видом явного знатока, спросил он без особой издёвки. Катя слабо кивнула. — Давай, топай на кухню. — Кость… — Давай-давай, — пропуская её на выход, он задал направление ещё одним кивком головы, а сам, собираясь уже было последовать за ней, отвлёкся на трезвонивший телефон. Видит Бог — если это опять какая-то хуйня стряслась, Кащей сам забухает и пошло оно всё к чертям собачьим. Катя же, пройдя на кухню, заметила взглядом пачку Кащеевых сигарет на подоконнике, а рядом — зажигалка. Если уж пускаться во все тяжкие, то полностью. Тонкие пальцы подхватили чужую вещицу, медленно покрутив. Катя всегда была той, кто осуждала курильщиков и не любила находиться рядом с ними, вынося лишь табачное пыхтение Кости. Но сейчас Макарова сама захотела внезапно подымить, ей стало интересно, а каково это, когда изо рта выпускается в воздух сизый дым? Это в самом деле успокаивает? Костя с кем-то говорил по телефону, в данный момент не обращая на неё никакого внимания, и Катя вытащила одну сигарету из пачки для себя. Сотню раз наблюдая за курящим отчимом или всё тем же возлюбленным, который считался во времена детства близким другом, Катя полагала, что в целом знает технику. Зажав фильтр между зубами, Макарова чиркнула колёсиком зажигалки. Маленький огонёк оказался вблизи кончика сигареты, быстро коснувшись края бумаги и скрученного внутри табака. Катя сделала резкий вдох ртом и сразу же об этом пожалела. Горло сдавило с такой силой, что она тут же поперхнулась и попыталась «проглотить» вставший ком, чтобы избавиться от этого спазма — это тоже была плохая идея, отдавшая моментальным жжением в лёгких. Вдобавок ко всему, сигаретный дым полез в глаза, заставляя их слезиться, и Катя в последний момент убрала руку подальше, прежде чем на кухню вошёл универсамовский авторитет. «Охуеть» — промелькнуло в мыслях Кащеевых, когда его взгляд скользнул по девчонке. Между пальцев Катя продолжала сжимать сигарету — от зажжённого кончика вовсю струился клубками дым. Лёгкие Макаровой, не привыкшие к подобному, реагировали на раздражитель весьма объяснимым приступом кашля. Вот не зря люди говорят: не умеешь — не берись. Вздохнув, Кащей в два шага пересёк расстояние, разделявшее их, и забрал сигарету из пальцев. — Мелкая, ты чего, новое здоровье себе где-то раздобыть успела? — И даже не высказал ни черта, что чужое брать плохо, пусть и вышеупомянутую, так и не докуренную, сигарету Катька у него из пачки свиснула. Болотные глаза всматривались в брюнетку, прожигая взглядом насквозь. Как бы универсамовский раньше ни отнекивался, думая, что его зазнобе полегчало, теперь, похоже, настал черёд признать, что Катьку несёт куда-то не туда. Причём, с бешеной скоростью, потому что представить её с сигаретой было равносильно тому, чтобы вообразить себе трезвого дядю Толю. Глазам не верилось. — Может, ты тогда покажешь, как правильно? — От этого вопроса его брови взлетели вверх со скоростью света. — Что ты на меня так смотришь? — Да вот, пытаюсь понять, не заболела ли ты, — Кащей лоб её потрогал, проверяя на температуру, и саркастический тон голоса резко сменился паузой. Лоб был горячий, словно Катька его в печку засунула. — Приплыли, мелкая, я тебя поздравляю, — и подмигнул так, почти по-доброму. Кащея вся эта ситуация бесила, потому что он не понимал, что происходит. А, когда он не понимал происходящего, вокруг никому не казалось мало его пиздюлей. Единственная проблема в том, что перед ним сейчас — не пацан, с которого можно спрос взять по полной программе, опираясь на их правила и законы, а девчонка. Катька Макарова, которую он знает больше десяти лет. Его Катька Макарова, которая сидит сейчас перед ним в своём вязаном белом свитере и юбке, смотрит на него непонимающими глазами и морщится слегка — он готов поспорить, что из-за смешанного вкуса рвоты и табачного дыма. Программа была предопределена: заварив крепкий чай, намешав туда предварительно несколько ложек сахара, который уже заканчивался в его запасах, Кащей поставил перед ней кружку и приказным тоном велел испить до дна. Даже лимон откопал в дверце холодильника, который, так-то, был закусью, но в данный момент стал целебным свойством для неокрепшего к алкогольным пьянкам и ослабевшего от простуды девичьего организма. Катя сидела, хмурая, помешивая уже давно растворившийся сахар в чае, и молча ожидала вычитки. Но Кащей — как и всегда — сперва выслушивал проштрафившуюся, а в данном случае — явно обнаглевшую от этой жизни — сторону. А посему, подперев голову рукой, с любопытсвующе-саркастической ухмылкой и недобрым блеском в глазах, озвучил, сгорая от нетерпения: — Жажду подробностей твоих выебонов.