Глава пятая, в которой нарушаются запреты свои и чужие. Часть III

      Она стоит посреди какого-то полупустого подвала, похожего на притон для бомжей и наркоманов. Пол усыпан осколками битых бутылок, в воздухе витает запах гнили, водки, пота и сигаретного дыма. Катя чувствует, как от смеси этих ароматов, которые подхватывают её рецепторы, в горле возникает ком тошноты — сделав один вдох, Макаровой хочется задержать дыхание, потому что в мозгу мелькает мысль, что её просто-напросто вырвет на пол после второго. Зажав рот и нос ладошкой, Катя оглядывается, пытаясь понять, почему она здесь оказалась и куда ей идти, чтобы покинуть это место?       Карие глаза цепляются за кровянистые разводы на стенах, а лампочка на потолке, как в традициях лучших ужастиков, в этот момент начинает мигать, поскрипывая с противным звуком, усиливающимся с помощью эха, легко разносящегося по этому Богом забытому месту.       Рядом с ней стоят какие-то полки с медицинскими инструментами — старые проржавевшие скальпели, ножницы — такими только трупов в морге вскрывать, которым плевать уже, занесут заразу какую или нет, но уж точно не живых на операциях резать. Катю передёргивает от ощущения, что за ней всё время кто-то наблюдает, но, сколько бы она ни пыталась, не может понять, кто. Вертит головой по сторонам, а не видит, не замечает ничего — только позади подвал в темноту уходит, и там, в этой тьме, словно чей-то зловещий силуэт нависает, как дух какой-то.       В противоположной от темноты стороне, дверь железная приоткрыта — и её скрип от сквозняка, разносящийся по коридору, заставляет Макарову вздрогнуть. Катя чувствует, как леденящий душу страх окутывает её, скапливается в воздухе колючей тяжестью, мешая сделать каждый новый вдох. Накладывается на всю эту вонь, делая её ещё более внушительной и невыносимой, точно каждая молекула и атом пропитываются им.       Катя делает сперва медленный тихий шаг — с опаской вслушивается в малейший звук, который может до неё донестись, но ничто не выдаёт чьего бы то ни было присутствия здесь. Лампочка по прежнему мигает, раздражая своим звуком; сердце начинает учащённо биться, а в кровь выбрасывается адреналин. Макарова и боится, и хочет встретить кого-нибудь в этом жутком месте, чтобы просто понять, где она очутилась.       В коридоре гуляет сквозняк, разнося гнилой запах по помещениям. Катя видит множество раскрытых дверей, в которые заглядывает, но везде одно и то же: стены украшены брызгами крови, мебель, если имеется, перевёрнута вверх дном в непонятную кучу хлама, пол устлан осколками. Что же здесь произошло? По ощущениям, как Мамай прошёл, настолько везде всё загажено — Катя за чистоту, конечно, не топит, но и беспорядок подобный терпеть не может. И ей почему-то кажется, что даже бомжи побрезговали бы находиться в здешних условиях.       Минуя дверь за дверью, раз за разом терпит поражение. Никого, кто мог бы объяснить ей, что происходит. Ничего, что помогло бы ей выяснить, как и зачем она здесь оказалась. Дойдя уже до конца этого коридора и несколько раз едва не наступив на острые осколки, норовившие продырявить подошву туфель, Катя, наконец, останавливается перед последней дверью. От всех других её отличает то, что она не открыта нараспашку, а в остальном — никакой отметки, давшей ей возможность понять, что за ней скрывается. Пульс и не думает затихать, стучит в ушах, комом в глотке собирается, словно собственное сердце из груди выскочит. Что-то подсказывает ей, что там, за дверью, ничего хорошего её не ждёт — что вообще может быть хорошего в этом жутком и мрачном месте? Тем не менее, Макарова сжимает пальцы, чувствуя холодный металл ручки, и тянет её вниз, открывая на себя.       В глаза бьёт темнота. Непроглядная, оглушительная и будто смертельная. Так выглядит неизвестность — Катя не может разобрать ничего, чтобы понимать, куда ей идти, поэтому она идёт наощупь, чётко осознавая, что каждый шаг может стать своего рода последним, если она наткнётся на какую-то лестницу и полетит кубарём вниз, не успев сообразить, что стоит на самом краю.       Гнилой запах, преследовавший её из подвала, усиливается здесь в сто крат — хотя, казалось бы, усиливаться уже некуда. Сквозняка никакого нет, наоборот, духота страшная, словно в аду. Кате кажется, что она не сможет сильно удивиться, если сейчас из-за угла выйдет чёрт и протянет ей её собственный котёл, в котором душа Макаровой будет плавиться веками в агонии и боли. Вот только за что? Что такого она сделала, что обрекла себя на эту жуткую участь?       И вдруг — этот звук. Катя не знает, когда он появился, потому что из-за пульса не уверена, что точно слышала всё с самого начала. Шипящий, зловещий, доводящий едва ли не до сердечного приступа. И как бы Макарова ни пыталась, она не может собрать воедино те слова, которые выдаются с этим шипением — они превращаются в какой-то необъяснимый кокон, разобрать который нельзя. Словно кто-то быстро-быстро говорит одну и ту же фразу, настолько заученной скороговоркой, что разобрать её можно лишь замедлив ход озвучки. Но Катя не видит ничего и никого перед собой, и этот голос в темноте — единственное, что у неё есть. Путает, не внося никакой точности, вызывая желание зажать уши руками, только бы не слышать.       Ш-ш-ш-ш-ш!       Макарова пятится от этого шипения, раздающегося со всех сторон, и, потеряв равновесие, чувствует, как вылетает в пугающую пустоту тьмы, словно падает с огромной высоты вниз. Паника завладевает ею, но Катя даже не пытается толком что-то сделать, словно её тело окаменело. Душа уже не просто окутана этим страхом — она захлёбывается в нём, точно всё нутро девушки отсчитывает последние секунды, давая понять, что именно сейчас это произойдёт — она умрёт. Разобьётся насмерть, и её тело никто и никогда не найдёт, потому что никому даже в голову не взбредёт искать её здесь.       Темнота обрывается резко, и слепящий свет бьёт в глаза, словно от какого-то прожектора. Катя чувствует, что она приземлилась прямо в чьи-то руки, а открыв глаза, падает с его хватки в ужасе. Широко распахнутые болотные зрачки смотрят на неё и это её пугает. Костя не похож на себя — в нём уже и нет того Кости, это какой-то злой и страшный зверь, которого её воображение прежде себе ни разу не рисовало. Кащей — это имя ему как раз под стать.       Щербатая улыбка обнажает окровавленные клыки.       — Пришла всё-таки, мелкая, — констатирует он, а ей впервые по-настоящему рядом с ним страшно. Она не понимает происходящего.       Может, она уже умерла? Может, у неё горячка?       Какого чёрта происходит?       — Куда ты от меня собралась бежать? — видя, что Катя оглядывается по сторонам, пятясь от него, Кащей руки свои загребущие к ней протягивает. И Катя, что прежде всегда шла к нему навстречу в эти объятья, сейчас отшатывается, потому что чувствует исходящую от него угрозу. — Я ж тебя ждал, ну?       У Кати горло дерёт и сводит всё таким комом, что она ни слова сказать не может. Она ничего не понимает, кроме того, что приближаться к нему не надо. Даже не так, нет: к нему — ни в коем случае нельзя приближаться, иначе он её погубит. Она не знает, кто или что примерило на себя облик Кости Вечного, но здесь и сейчас это полная его противоположность. И голос у него сухой, словно безжизненный.       Развернувшись, она пытается сбежать, но в ту же секунду тяжкие кандалы окутывают её ноги и руки, и Катя падает, чувствуя, как при этом падении по всему телу простреливает боль, точно она сломала себе как минимум парочку костей. Она видит, что он снова приближается к ней и отползает, но он, посмеиваясь, лишь дёргает кандалы на себя, снова и снова притягивая её обратно.       — Ты чёт в детство впала, Катюх. Нахуй нам эти догонялки сдались? Прекращай. Сама ж говорила, что хрен прибежишь, а прибежала — харэ выпендриваться, — он усмехается, наклоняясь над ней, и в болотных глазах девушка смерть свою видит. Слёзы непроизвольно душить начинают, в носу жжёт, а Кащей её к себе притягивает, обманчиво так по голове гладит, скользя рукой по тёмной копне длинных волос. Запах вдыхает с наслаждением, а Катя не может так — она чувствует, как от него гнилью той несёт, из хватки его вырваться пытается, но он, посмеиваясь, держит её рядом с собой и на ухо тихо шикает, пытаясь угомонить. И в этом его «т-ш-ш-ш», Катя различает шипение, которое слышала там, наверху.       Осознание простреливает висок: это был он. Это он её сюда завлёк. Он её затащил в это. Катя сюда шла, чтобы… с ним?       Но это ведь не Костя, это монстр. Монстр, которого она не знает и знать не хочет. У которого во внутреннем кармане чёрного пиджака оттопыривается запечатанный шприц — ещё неиспользованный, но, судя по зрачкам, он эту практику уже на зубок отработал, знает, что и как делать.       — Ну чё ты, как неродная? — он за подбородок её держит, заставляя в глаза себе посмотреть. Ответа ждёт, но Катя молчит, по-прежнему сказать ничего не может. Глотку дерёт. — Скучала? — и клыки его острые в кожу её впиваются, а хватка на талии усиливается. Катя в потолок смотрит, которого, пожалуй, нет — и чувствует, как он кусает её до крови, упивается этим, с лёгким рыком, срывающимся с губ, сжимает её сильнее и сильнее. Потому что он по ней скучал. Захлёбывался, пока её рядом не было, да только всё не то было и все не те. Ему его привычная доза нужна была, и только сейчас эта доза наконец-то попала к нему в руки. — В молчанку поиграть решила? Ну играй, играй, — в голосе его снисхождением веет каким-то. Будто он ей позволение своё даёт, принимая такой расклад, а по-другому, если бы не согласился, заставил бы что-то сказать. Констатирует лишь сухо: — Никуда ты от меня не денешься…       Она открывает глаза, судорожно хватая ртом воздух во втором часу ночи. Тело пробивает дрожь — кажется, что каждая клеточка отдаёт глухой болью, ощущая на себе прикосновения. И только спустя пару секунд девчонка осознаёт, что это был всего лишь сон. Отчасти — просто сон, но, стоит повернуть голову, уловив сознанием звук храпа, как Катя содрогается, увидев рядом лежащее тело мужчины.       Вспышка бьёт по вискам, голоса смешиваются в одну общую какофонию, раздражая слух и заставляя желать захлопнуть уши настолько сильно, насколько вообще получится — только бы больше никогда не слышать…

      — Иди сюда, ну, — Кащей её к себе за руку тянет, Катя ногами в пол упирается, но бессмысленно. Второй рукой за талию обхватывает. — Чего ты? Ну? Я просто поздравлю… Новый год же, — хрипло выдыхает.

      Катя окидывает взглядом свою одежду. Её кофта порвана — в районе левого плеча, рядом с шеей, прямо по шву ткань треснула. Она не помнит, в какой именно момент это случилось; всё, что сейчас воспроизводит собственная память — это руки, которые с силой сжимали её в стальной хватке, из которой у неё не получилось выбраться.       Макарова поправляет кофту на плече и сжимает зубы, хрипло выдыхая, когда касается пальцами кожи на месте разрыва — там уже налился синяк, от одного прикосновения к которому в теле вспыхивает боль.

— Пап…

— Восемнадцать лет я «папа»! И что? Теперь стоять и смотреть, как этот уголовник тебя обхаживает?! — Взрывается опять. Не может спокойствия себе найти в переживаниях за дочь единственную.

— Пап, пожалуйста, не надо так, — Кате неприятно, но она пытается как-то сгладить острые углы. Беда в том, что, когда тема заходит за Костю, отец до жути упрям, — я знаю, знаю всё, что ты мне скажешь. Что он всегда был хулиганом, что у него на лице написана вся его натура, и что от таких держаться подальше надо. И что негоже мне, дочери твоей, умнице и красавице, с таким рядом стоять, но ты даже не пытаешься как-то узнать его…

— Ещё чего!

— Вот, вот я тебе об этом и говорю, — Катя ближе подходит, отца обнимая. Сергей Андреевич злится, — пап, он — не такое сущее зло, каким ты его видишь… правда!

Макаров объятья дочери обрывает, на выход из кухни направляясь.

— Не понимаю, чем он тебя зацепил… Хоть убей — не понимаю, Катя!

И Кате обидно становится. За чувства свои, за Костю, на которого отец всех собак готов спустить, обвиняя в каждой беде. Нельзя так, нельзя так с людьми.

— Он уголовником родился, уголовником и подохнет, помяни моё слово.

— Каждый имеет право на ошибку.

— Такие, как он, после ошибок исправления не ищут.

— Откуда тебе знать? — Катя смотрит отцу прямо в глаза. Видит же, что Сергею Андреевичу и самому этот разговор неприятен, что он уже даже не кричит, а скорее отвечает с разочарованием. — Ты с ним хоть раз поговорил нормально за десять лет? Хоть раз, пап! Нет. Ты на него ярлык повесил, как и многие вокруг. Хулиган, задира, теперь уголовник. А ему зачем тогда меняться, если в него никто не верит? Если все в нём зло видят!

— Ты поверила — и чем это закончилось, а? Ворованной шапкой и колонией! Нечего сказать, Катя? Потому что понимаешь, что я — прав! — На Катю ступор нападает, она первые секунды действительно слов подобрать не может, чтоб ответить отцу. — Пойми ты, что я не ради своего какого-то желания бубнить тебе это всё говорю, я просто жизнь прожил и знаю, что такие, как он — потерянные для нормального общества. Да, да, потерянные, и не смотри на меня так, — у Кати глаза округляются, и медленно, но верно слезами наполняются, — я тебя в последний раз предупреждаю: не связывайся с ним!

— Иначе что? — Сергей Андреевич от её голоса вздрагивает. — Проклянёшь? Из дома выставишь? — У Кати речь без тормозов вырывается, она молчать уже не может.

— Катя, — предупреждающе, — не доводи до греха.

Несколько секунд в колючем молчании проходит. Сергей Андреевич к окну отворачивается, во двор смотрит. Морковный иж как раз скрывается с глаз долой, а мужчина вспоминает слова Марьи Абрамовны. Права, выходит, была — не обозналась… Только как же это она не рассмотрела в том «статном» ухажёре бывшего уголовника? Сердце сжималось от волнения за дочь, от того, что они перестают понимать друг друга. Что ему нужно сделать, чтобы до неё наконец дошло, насколько бесперспективны эти отношения и что ничем хорошим они не закончатся?!

— Хорошо, — он оборачивается, а Катя вздрагивает, сталкиваясь снова взглядом с отцом, — ты мне расскажи, как ты видишь ваше будущее? Ты вот сейчас в институт пойдёшь учиться, а он на улице своей будет «править», прости Господи, а потом что? Думаешь, он тебя замуж позовёт? И ты за него выйдешь, нарожаешь ему кучу детей, и у вас будет дом полон чаша, а быт построен на ворованном? Так ты себе это представляешь?! А когда его в очередной раз посадят, ты будешь врать своим детям, что их папа в длительной командировке!

Она замирает, потому что слова отца режут по сердцу. Да, она прекрасно знает, кто такой Костя Вечный, чем он дышит и что у него на уме может быть всё, кроме этого.

— Ты думаешь, ради тебя он откажется от своей улицы? — Сергей Андреевич пытается держать себя в руках, но эмоции внутри зашкаливают. Катя губит свою жизнь, а он, как отец, не может спокойно смотреть и реагировать на это всё так, как ей бы того хотелось. Мысленно мужчина уже успел не раз проклясть камень преткновения, который встал между ними. Чёрт бы его побрал! — Думаешь, он встанет на путь исправления и вы проживёте долгую, счастливую жизнь?!

      Отцовские слова звоном отдают в ушах, пробивая брешь в девичьем, и без того измотанном, сердце.       Что чувствует человек, когда его привычный мир переворачивается с ног на голову? Пожалуй, Катя Макарова не могла дать ответ на этот вопрос — хотя ей было не привыкать оказываться в ситуации, где прежний устой летел в пропасть, перечёркивая прошлое жирной линией, словно ошибку в тетради, обнаруженную преподавателем. Вот только, в отличие от тех отметок, жизнь просто так нельзя исправить, и пересдача даётся далеко не всем.       Могла ли она представить себе, что одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год начнётся для неё таким ужасным образом? Здесь, в этой душной каморке, где она, словно птица, изо всех сил била крыльями, пытаясь вырваться из хватки Кащея. А он, точно какой-то ласковый зверь, обманчиво водил по её телу руками и прижимался ближе, стирая грани дозволенного со скоростью света.       Даже сейчас, сидя на диване, Катя, поджав ноги в коленях, ловит себя на том, что боится лишний раз пошевелиться. Кащеева рука на её талии прижимает Макарову к авторитету почти что накрепко, хотя Вечный уже смотрит десятый сон — его дыхание обжигает её кожу на шее, медленно сводя с ума, заставляя ловить себя на мысли о том, во что до сих пор верить не хотелось.       Тихо повернув голову, Катя взглядом скользит по мужскому лицу. Веки прикрыты, черты лица кажутся вполне расслабленными, лишь изредка проскакивает складка на лбу — ему снится что-то, из-за чего Кащей сквозь сон едва заметно морщится, но взор свой не открывает. Кожа у него бледная, губы синевой слегка отливают, и Кате страшно от осознания, что именно по его венам разносится в данный момент.       Он был под дозой.       В каморке стоит въедливый запах водки, который уже смешался с горьковато-сладкими нотками — Катя понятия не имеет, что это, но предполагает, что такой запах вкупе с алкоголем дало вещество, которое Кащей себе вколол. Потому что от него пахло этой чёртовой горечью, от которой её саму начинало неимоверно тошнить с того момента, как авторитет «Универсама» повалил её на старый продавленный диван.       Макарова прикрывает глаза и едва слышно выдыхает, пока мысли уносят её в недалёкое прошлое. По коже пробегают невидимые мурашки, а внутренности сжимаются от страха — он и в самом деле сделал это с ней. Повалил, словно игрушку, и чуть не взял в этой каморке силой. Кащею помешало только то, что он внезапно вырубился, но, если бы этого не случилось, что было бы с Катей?       «Он бы изнасиловал тебя?» — едва внутренний голос подбрасывает в подсознание этот вопрос, как Катя, сжав зубы, отодвигается подальше. Макарова чувствует, как её трясёт, и потому за мыслями своими не сразу решается снова бросить взгляд в сторону лежащего и храпящего с перерывами тела.       Верить не хочется, но собственное тело, разукрашенное синяками, твердит о другом…       Взгляд натыкается на синюшно-фиолетовые, едва приметные — пока что — следы от рук, оставленные им. На шее, рядом с ключицами; на плечах; правое бедро ноет — по всей видимости, там тоже синяк. И едва она потягивается, чтобы отодвинуться, как вспоминает, что при падении на диван стукнулась им о какую-то твёрдую пружину.       «Скотина» — в голове вертится, и у Кати на языке ещё больше ругательств в адрес Кащея, невысказанных и грубых, но только толку сейчас воздух ими разносить? Он её явно не услышит в состоянии дурмана и выпитого алкоголя. — «Додумался, блять, смешал наркоту с алкашкой…»       Едва эта мысль проносится в её голове, как осознание возможных последствий для организма бьют по её голове так же резко и беспощадно. Катя — не профессиональный врач, она всего лишь студентка-второкурсница мединститута, которая вынуждена подрабатывать медсестрой, света белого не видя и постигая азы будущей профессии, а заодно помогая себе и мачехе выжить в эти непростые времена. Забывчивость рассеивается, и в ту же секунду Макарова осознаёт, что дело не просто — дрянь полная.       Пиздец — причём, катастрофических масштабов.       Взгляд падает на его лицо и Макарова резво переворачивает тело набок. Назвать это авторитетом язык у неё не повернётся — кожа синюшная, на губах отёк, глаза закрыты… А дыхание?       Катя наклоняется, пытаясь уловить дыхание, которое внезапно стало гораздо тише.       Тише и… реже.       Блять, и как она не сообразила раньше?!       Подрываясь с дивана, девчонка быстрым взглядом снова окидывает голову, зная наверняка теперь, что именно ищет. Спустя несколько секунд, узрев находку, пальцы судорожно перебирают ящик с медикаментами — в качалке всегда находилась аптечка на тот случай, если требовалось срочно оказать кому-то медицинскую помощь. Если пацанята после драк ещё могли позволить себе обратиться в больницу, понуро пряча глаза от медперсонала и отказываясь выкладывать начистоту обстоятельства, при которых были получены различные увечья, то авторитетам с их ножевыми и огнестрельными ранениями соваться к левым людям в белых халатах было равноценно тому, чтобы сдаться в руки правоохранительных органов. Врачи были обязаны сообщать в милицию об огнестрельных и колото-резаных ранах, ведь в таких случаях даже слепой бы понял, что замешан криминал.       Катя знает, что Кащей скорее руку бы себе отрубил, чем самовольно пришёл бы в больничку или позволил кому-то доставить себя в медучреждение с подобным, а передоз — это гарантия, что, не успеют его толком откачать, как у двери уже появится какой-нибудь следак, готовый пришить Кащею 224-ю и всё — поминай, как звали! Нет, конечно, наркоманов старались не сажать, а лечить, но у него ж на лбу и на теле, наколками этими чёртовыми, его минувший срок из прошлого написан — к такому сожаления не будет.       А Катя? Что с ней будет? Достаточно кому-то с хорошо развитой фантазией и минимальным желанием разбираться увидеть её сейчас — в этой разорванной на плече кофточке, с опухшим носом и синяками на шее, как тотчас запишут её в пострадавшие, и повесят на Кащея до кучи изнасилование, которого, пожалуй, только чудом удалось избежать. Будут ли её жалеть? Да хрен там — в их поганое и гнилое время к жертвам изнасилования относятся едва ли лучше, чем к насильникам, уголовникам и хулиганью. Её ж заплюют на улице, никто и не станет выпытывать, удалось ей отбиться или нет — улица своё клеймо ставит быстро и безжалостно, при малейшем пятнышке на репутации, которое со скоростью света превращается в катастрофу. И из института погонят поганой метлой, когда поймут, с кем она связалась — ещё и явно найдутся особо «умные», которые подставят её под одну гребёнку, заявив, что это она, дескать, авторитету препараты достала, с больницы стащила своей втихаря ото всех.       Воровка и порченная девка…       Кате кажется, будто она уже слышит все эти разговоры, смешанные с упрёками.       «Это ж дочка Сергея Макарова… Такой человек светлый был, хороший, работящий, слова дурного ни о ком не сказал, порядочный — хулиганьё его погубило, застрелили, неужто у дочки ничего не дрогнуло и она позволила себе связаться с таким же преступником? Позор-то какой!»       Катю трясёт, пока она лихорадочно перебирает руками скопление ампул, мазей, шприцов. В голове мысли вихрем проносятся безостановочно — заглушить бы их к чёртовой матери, потому что сосредоточиться неимоверно сложно. Глаза цепляются за одну из ампул и внутри сердце сжимается.       «Оно!» — пальцы сжимают маленькую ампулу «Кордиамина», отламывая верхушку. Иголка шприца входит внутрь, набирая вещество — Катя видит, как жидкость с тихим шипящим звуком увеличивается внутри до тех пор, пока не вбирает в себя всё содержимое ампулы. Тогда, перевернув шприц, Макарова едва нажимает внизу, чтобы выпустить весь воздух, оставив лишь препарат. Несколько капель фонтаном бьют вверх и она отпускает палец, переводя взгляд на тело рядом с собой.       Рука тянется к чужой заднице, приспуская штаны на бедре — Катю на истерический смех пробивает; по всей видимости, её психика так отчаянно пытается спастись от ужаса осознания происходящего. Резким и точным движением рука вводит иголку прямо в мышцу, из-за чего тело, лежащее рядом, едва ощутимо дёргается — Макаровой кажется, что она слышит не то хрип, не то вздох, что-то бессвязное и абсолютно неразборчивое. Вводит препарат и вынимает иголку, прикладывая следом на место укола ватку, после поправляя обратно штаны.       А потом каморка наполняется прерывистым, но чётким звуком чужого дыхания. Катя на мгновение касается рукой Кащеевого лба — дышит.       Пустая ампула и использованный шприц отправляются в урну. Макарова слезает с дивана, ощущая, как ноги трясутся.       И в этот момент, словно в издёвку, где-то с улицы начинают доноситься крики и залп салютов.       «Всё правильно», — твердит внутренний голос. — «Новый год же…»       Ноги недолго держат — подкашиваются почти сразу, стоит ей добрести до кресла. Катя садится в него, сжимаясь. Ноги подбирает под себя, уже не глядя на Кащеево тело. Часть её твердит, что она должна бежать, должна убираться отсюда, а вторая — та, которой Макарова руководствовалась в работе, говорит, что стоит остаться. Хотя бы до утра остаться, потому что препарат хоть и вколола, но, пока он не придёт в себя, в любой момент может захлебнуться своими рвотными массами и сдохнуть здесь.       А Катя понимает, что если он сдохнет, то она себе этого не простит. Не как девчонке — как будущему врачу.       Связалась на свою голову…       Руки закрывают лицо, и Катя чувствует, как из-под закрытых век медленно начинают течь слёзы.       «Спокойно, спокойно, спокойно…» — шепчет внутренний голос, но Катя не может подчиниться. Нет у неё этого спокойствия. Нет больше ни капельки.       Очередной залп салюта с улицы заставляет вздрогнуть, точно от взрыва.       Взгляд, размытый из-за пелены слёз, натыкается на собственные синяки на запястьях.       — С Новым годом, — шепчет Катя Макарова, а после, снова закрыв лицо руками, горько плачет.

***

      Утро первого января одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года для Даны Хасановой начинается с головной боли. Нет, не то чтоб она прям напилась — они с Зоей, конечно, выпили за встречу, но, кажется, в какой-то момент цель «за встречу» сместилась на оплакивание прошлого. Дана не помнит, как ревела в плечо Павловой, когда рассказывала ей об обстоятельствах, вынудивших покинуть Павлодар и отправиться в город, который она и любила, и всей душой ненавидела одновременно.       Когда-то, когда была жива мама, Дана любила Казань, а потом возненавидела, считая ту своей убогой клеткой — из-за отца. Хасанова многим в своей жизни пожертвовала, в том числе — возможностью свалить куда подальше, только бы не бросить маленькую Гулю. Да и разве могла она уехать, зная, что Дамир, напившись, может учудить самое ужасное?       Когда отец сдох от ножевых ранений своих собутыльников, Дана не то чтоб горевала особо — она знала, что образ жизни, выбранный родителем, до добра не доведёт. Однако, вместо желанной свободы, девушка получила новую клетку — золотую и не менее ненавистную, расположенную в более двух тысячах километров отсюда…       Мурат дал ей статус, дал крышу над головой и возможность не думать со страхом о том, как и на что прокормить и одеть себя и сестру, но Дана не стала счастливой. Там, в чужом крае, Хасанова обрела женщину, которая напоминала ей мать — тётю Сару. И именно тётя Сара уговорила Дану бежать из Павлодара.       Дана не хотела этого. От одной мысли, что она бросит Гулю, тело бросало в дрожь, а сердце на секунду замедляло свой ритм — ну как, как она может так поступить с ней? Ведь она всегда и всё делала только ради неё, ради своей сестрёнки — Гуля была для Даны не просто сестрёнкой, она была смыслом существования в этом грёбаном мире. Холодном, циничном и злом мире, где не было ни черта хорошего без неё.       Тётя Сара поклялась, что никому не позволит причинить Гуле вред, и Дана знала, что Мурат, при всей его натуре, преследующей собственную выгоду, не обидит Гулю. Булатов действительно полюбил свою маленькую племянницу и, казалось, уже думать забыл о том, как когда-то отвернулся от их матери, поставив перед фактом, чтобы та сделала аборт, избавившись хотя бы от одного неугодного ребёнка.

— Тётя Сара, я не смогу так поступить, — на глазах у Даны выступают слёзы от бессилия. — И не смогу… — от одной мысли, что ей придётся связать свою жизнь с совершенно чужим ей человеком, хочется удавиться.

За что? Почему она должна? Чёрт побери, они не в Средневековье живут! Или Мурат таким образом захотел окончательно её сломить? Подчинить своей воле, заставив расплатиться за грехи матери, когда-то опозорившей их семью на весь город.

Слёзы застилают девичьи глаза, и тётя Сара садится рядом, тяжело вздыхая и приобнимая её за плечо.

— Ты её не бросаешь, — тихо шепчет женщина, на мгновение бросая взгляд на дверь комнаты. Стоило быть осторожной, дабы никто не услышал их разговор, иначе, если подобное дойдёт до супруга, тот будет в ярости. Не хотелось Саре злить мужа, но и смотреть на то, как он издевается над этой бедной девушкой, больше не было сил. — Послушай меня внимательно. Я дам тебе денег на билет и помогу сбежать. Уезжай отсюда — и как можно дальше, а о Гуле не беспокойся. Мурат её не тронет и я не позволю ни ему, ни кому бы то ни было ещё причинить ей вред. Она всё поймёт, когда подрастёт.

— Нет, — Дана качает головой. — Тёть Сар, я не могу… она подумает, что я её бросила…

— Нет, — тётя Сара прерывает её возражения. — Гуля никогда так не подумает. Ты не бросаешь её, ты спасаешь себя, а ей ничего не угрожает. Пойми: если ты не уедешь сейчас, то Мурат тебя выдаст замуж, и тогда уже станет действительно поздно что-то менять.

— Неужели… неужели ничего нельзя сделать? — Дана всхлипывает, бросая взгляд на тётю Сару. И в её глазах женщина видит отчаянье утопающего, изо всех сил надеющегося на спасение.

— Если ты не уедешь, то свадьба состоится, — честно отвечает тётя Сара. — Даже я не смогу помешать Мурату. Я не хочу идти против своего мужа, но я понимаю, что он в этом вопросе неправ, поэтому помогу тебе, — женщина прижимает Дану к себе за плечи, заглядывая в глаза. — Я клянусь тебе, что ни один волосок с головы Гули не упадёт. Я позабочусь о ней, а ты должна позаботиться о себе. И если когда-нибудь ты сможешь… — она не говорит «если когда-нибудь захочешь», потому что знает, что Дана уже хочет этого. Но, увы, пока что им обоим это не под силу. — Приедешь и заберёшь её отсюда. А до тех пор я даю тебе слово, что Гуля будет под моей защитой. Ты мне веришь?

Дана всхлипнула и обняла тётю Сару, признавая горькую правоту мудрой женщины.

Помимо Гули, тётя Сара была единственным человеком, которому Хасанова верила в этом доме…

      Дана Хасанова сбежала из-под венца — её свадьба была назначена на тридцать первое декабря. Мурат шутил по тому поводу, что с Нового одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого девушка не только перевернёт страницу следующего календарного года, но и начнёт новую жизнь в качестве замужней женщины.       Дана Хасанова сбежала — и, если предполагать по времени, то уже почти сутки Мурат должен был рьяно искать её по всему Павлодару, проклиная старшую племянницу за то, что та посмела так бессовестно обвести его вокруг пальца, выставив на всеобщее посмешище и позор. Девушка побаивалась, как бы, в дурмане своей ярости, дядя не вздумал сорваться на жене и Гуле — вдруг, заподозрит, что те знали или, упаси Боже, помогли? Но тётя Сара пообещала, что ни одна живая душа не узнает правды.       И Дана поверила ей. Доверилась.       Сбежала, глотая слёзы, пока добродушный таксист мчался по трассе, увозя её прочь из Павлодара в Ермак, откуда она уже смогла улететь в Казань под чужим именем Майи Крыловой. О том, как именно удалось тёте Саре раздобыть для Даны фальшивые документы — история умалчивала, однако, обе понимали, что если бы Хасанова зарегистрировалась на рейс под своим именем, то не прошло бы и суток, как Мурату непременно доложили бы об этом и он отправился бы сюда.       Дана не тешила себя иллюзиями — возможно, Булатов уже мчит в аэропорт? Или прямо сейчас пролетает высоко в небе, находясь на борту самолёта, мечтая как можно скорее отыскать её здесь и собственноручно придушить? Удалось ли тёте Саре остановить его? Как там они сейчас с Гулей? Увидит ли их Дана когда-нибудь ещё?       Покидая Павлодар, Хасанова дала себе слово, что когда-то она вернётся и заберёт сестру. Обязательно вернётся — сперва отыщет способ отобрать право опеки у Мурата, а потом… Потом она всем докажет, что имеет и право, и возможности обеспечить свою сестрёнку всем необходимым.       «Ну, а если Мурат найдёт тебя раньше того времени, то тогда ты тоже вернёшься. Правда, может, это уже будешь вовсе и не ты?»       Взгляд скользит по улице — город понемногу просыпался. Тёмное небо начинало светлеть, а месяц становился бледнее. Потянувшись рукой к пачке сигарет, Дана вытащила одну для себя, и уже как раз собиралась поджечь, когда дверь позади неё скрипнула. Хасанова бросила короткий взгляд через плечо и увидела Антона, который, впустив в комнату свежий морозный воздух, быстро зашёл следом, прикрыв за собой, чтоб не разбудить холодом спящих невесту и сестру.       Дана смотрела на Антона, который выглядел совершенно счастливым в новогоднюю ночь, обнимая свою невесту и зацеловывая её под бой курантов — и думала, что вот оно, счастье. У кого-то — не у неё. И так было всегда. А ведь она могла бы точно так же светиться улыбкой, если бы рядом с ней был… Хасанова встряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли о Вадиме.       Хотя, если говорить начистоту, то от мыслей о нём ей ничто не помогало избавиться. Ни время, ни расстояние, ни осознание, что она сама во всём виновата — провела между ними черту, оставив его не у дел; просто поставив перед фактом и даже не попытавшись как-то дать ему шанс изменить ситуацию. Но тогда Дана полагала, что у Вадима всё равно ничего не получится, а теперь… А что, собственно, теперь?       Он — авторитет, человек при власти в их городе, при статусе, а у Даны из статуса осталась только одежда на ней, да бегущее на лбу строкой клеймо беглянки.       Наверняка её фото уже вскоре будут украшать собой каждый угол Павлодара, если уже не висят где только можно.       — Ну, как ты? — Антон вынимает из пачки и себе сигарету. Вообще, Павлов редко грешил подобным, но сегодня хотелось. Да и чего б не потравиться никотином в хорошей компании?       — Башка трещит, а так приемлемо, — Дана плечами пожимает, не желая грузить Антона своими плачевными подробностями. Ему о своей невесте и собственном счастье думать нужно, проживать на всю катушку это всепоглощающее чувство, искренне радуясь жизни. Дана побольше многих знает о том, что поводов для радости в жизни не так уж и много, и все они имеют свойство внезапно заканчиваться, перекрываясь новыми проблемами. — Сам-то как? Я смотрю, уже почти семейный человек, даже не верится.       Антон улыбается, услышав Данины слова. Ему и самому, если честно, мало верилось, что когда-нибудь такое случится, а судьба решила иначе. И у Павлова ни на секунду не возникает сомнений, что что-то сейчас в его мире неправильно.       — Зойка говорит — остепеняюсь. Вот ещё её б кто остепенил… — Дана усмехается на этих словах, чиркая спичкой о коробок и затягиваясь никотином. Курить она не бросила даже в Павлодаре, втихаря ото всех, но порой баловалась никотином. Он, можно сказать, порой неплохо спасал её нервы, но в ситуации с замужеством против воли помочь бы не смог.       — Может, и найдётся кто, — плечами пожимает, выдыхая сизый дым. — Она у тебя хозяйка умелая.       — Да, — Антон немного грустно улыбается, вспоминая родителей. Будь те живы, им бы с Зойкой не пришлось так рано повзрослеть, но в итоге что вышло, то вышло: он на заводе горбатился ради сестры, а она по дому училась всему, чтоб помогать ему. Как-то выжили, не подохли с голоду. — Ну, а ты? Обзавелась женихом или ещё только в планах всё?       Вопрос поддевает свежую рану — Антон не в курсе обстоятельств Даны, но и винить его в таком нельзя.       — Да куда мне, — тихо отвечает Хасанова, прежде чем стряхнуть пепел сигареты вниз, в распахнутое настежь окно. — У меня ж характер такой, что любой муж сбежит раньше, чем нас распишут…       «А тот, из Павлодара, наверное, не сбежал только потому, что не знал тебя лично» — ну да. Может, если бы Дана, познакомившись со своим суженным, сумела бы его напугать так, что тот бы сам пятками засверкал, уносясь прочь? Правда, тогда нет никакой гарантии, что дядя бы не подсуетился, найдя ей ещё какую-то кандидатуру, а потом — и ещё. Нет уж. Она не лошадь на аукционе, чтоб её продавали кому угодно. Она — живой человек, и имеет полное право выйти замуж за того, за кого сама посчитает нужным. За того, кого любит и кому отдала своё сердце…       Вот только, пожалуй, горькая ирония судьбы или насмешка злого рока заключалась в том, что за того самого Дана Хасанова никогда не выйдет замуж.       — Дан, — Антон выдерживает секундную паузу, глядя на подругу своей сестры, которую знает уже не первый год. — У тебя что-то случилось, да?       — С чего ты взял? — Дане фыркнуть хочется, но она только взгляд короткий бросает на Павлова.       Неужели она настолько разучилась держать всё в себе, что и в самом деле видно бегущей строкой на лбу все её проблемы?..       — Ты приехала одна, — тихо констатирует Антон. — И, если честно, я не могу себе представить, что такого должно было произойти, чтобы ты оставила Гулю там, а сама вернулась сюда.       Вот и всё. Так просто — как дважды два, сложенные в уме со скоростью ветра. Антон был прав. Но Дана, даже после этой высказанной правды, не знает, как озвучить, пусть и не чужому человеку, ту правду, которая грызет её и будет грызть ещё долго?       Похоже, Павлов и сам это понимает, а потому спешит добавить раньше, чем она выдавливает из себя хотя бы какую-то нелепую отмазку:       — Не пойми меня неправильно, не то чтоб я в душу лезть хотел, нет. Просто, если тебе нужна помощь, то ты скажи прямо, я постараюсь сделать всё, что смогу.       Дана чувствует, как ком сжимает горло. Она знает, что Антон ничем не сможет ей помочь, но конкретно в эту секунду чувствует благодарность к нему.       — Мне пока что жить негде, — признаётся. — В квартиру, оставшуюся от отца, я не могу вернуться.       — Не можешь? — переспрашивает Антон. — Почему?       — Потому что там меня могут найти, — Мурат прекрасно знает адрес и, если его поиск падёт на Казань, то глупо предполагать, что первым делом он не проверит ту самую квартиру. Поэтому соваться туда сейчас — это всё равно, что самолично сдаться в руки Булатову и подписаться на обратную поездку в Павлодар.       — От кого ты прячешься? — в голосе и взгляде Антона нет страха, но есть опасливое уточнение. И Дана понимает: он в эту секунду думает не только о ней, но и о своей семье. — Тебе кто-то угрожал?       Хасанова набирает побольше воздуха в лёгкие и затягивается никотином, после, на выдохе, произнося:       — Я сбежала от своего дяди, который получил опеку над Гулей. И, если он меня найдёт в Казани, то заберёт обратно, а я не хочу. Вернее, не могу, — Дана качает головой. — Замуж меня выдать хотели, а я сбежала из-под венца, — Антон, услышав это, лишь тихо присвистывает.       — Ну и дела… — в голове у Павлова проносится мысль, что, выходит, он попал почти в яблочко со своим предположением о замужестве. — Само собой, ты можешь пожить у нас, — Антон не стал бы гнать её непонятно куда. Знает, что Данка хорошая девчонка, и что судьба её без того помотала, но услышать подобное даже не рассчитывал. — Я-то поначалу подумал, что ты так, проездом, на пару дней погостить…       — Антон, если это накладно, то я могу найти что-то другое…       — Да успокойся, я не про это вообще, — Антон отмахивается рукой, затягиваясь и сосредоточенно размышляя, глядя в одну точку на подоконнике. — Что ты дальше-то собираешься делать, надумала уже?       Дана вздыхает, переводя взгляд на сереющее небо Казани.       — Не знаю, — честно произносит Хасанова.       Стряхнув пепел с сигареты, она выбрасывает её прямиком вниз, в почти непроглядную ещё темень двора. Антон несколько секунд ещё курит, глядя во двор, а затем и сам выбрасывает бычок, после кивая Дане на дверь, мол, нечего на морозе стоять, а то заболеешь ещё.       — Не боись, прорвёмся, — говорит напоследок, прежде чем пропустить Данку вовнутрь. — Как-нибудь…

***

      Городской парк был наполнен толпой. На выходных здесь часто было не протолкнуться — люди приходили вместе со своими детьми, чтобы те вдоволь могли набегаться. В тёплую пору года водили их на аттракционы — колесо обозрения или так называемые «лошадки», которые по кругу возили довольную детвору, пока те махали своим родителям. Зимой же — приходили на каток, ставя своих чад на коньки и рассекая с ними замёрзший лёд на широкой площадке.       Катя любила этот парк — когда-то, будучи совсем маленькой девчонкой, приходила сюда летом с папкой. Сергей Андреевич покупал ей сладкую сахарную вату, после которой руки были липкими и ужасно хотелось пить, водил на аттракционы или на детскую площадку, оборудованную качелями, очередь на которые выстраивалась из ребятни за считанные минуты.       Но пока что на детской площадке, как и на катке или аттракционах, даже если бы последние не были закрыты на ремонт, ей нечего было делать — Илюшка был ещё слишком маленьким для подобных развлечений. Младший брат сладко спал в коляске, причмокивая маленькими губками, и Катя, время от времени заглядывая внутрь, чтобы убедиться в том, мимолётно улыбалась, поражаясь тому, какой у малыша крепкий сон. Вокруг шумела детвора, а ему хоть бы хны.       На календаре было уже третье января, воскресенье — новогодние праздники закончились и Катя с ужасом думала о том, как завтра выйдет на работу. Дома ей удавалось скрыть от Тани следы новогодней ночи с помощью свитера с длинными рукавами и закрытым горлом, на улицу Макарова куталась так, будто боялась, что сквозь ткань одежды кто-то сможет увидеть синяки и следы от чужих рук. Благо, на лице видимых следов не наблюдалось — иначе вопросов точно было бы не избежать.       Макарова запретила себе рыдать. Держалась изо всех сил, пытаясь делать вид, что всё хорошо — не хотела, чтобы хоть одна живая душа знала о том, что случилось. Наташка позвонила ей в обед первого января, расспрашивала о том, почему Катя так резко ушла из общаги, ведь они собирались вместе праздновать. Катя, стоя в коридоре с телефонной трубкой, теребила провод и не знала, что ответить.

— Что-то с Таней или братом случилось? — обеспокоенный голос Рудаковой даёт понять лучше любых слов, что спрашивает она не из праздного любопытства. Наташа и вправду беспокоится за Катю, считая ту своей лучшей подругой, и Макаровой горестно от мысли, что она не может поделиться с ней наболевшим.

Боится.

Что Наташа о ней подумает?

А вдруг не сумеет промолчать — и выскажется кому-то, и тогда слух о Кащеевой зависимости превратится в сенсацию для всей улицы?

«Смешно. Ты даже сейчас думаешь о том, чтобы не навредить ему» — шепчет внутренний голос, и Катя не врёт себе, не отгораживается за безразличным «плевать».

— Илюша заболел, — Катя щеку прикусывает изнутри, проклиная себя за своё враньё. — Пришлось прийти, меня Таня попросила, сама понимаешь…

Наташа на секунду выдерживает паузу по ту сторону провода, улавливая непривычные нотки в голосе подруги. Не сожаление, нет, и не грусть — там было что-то такое, чему Рудакова не могла подобрать объяснения. Равно как и тому, что мачеха Тани, вместе с Суворовыми не сумела справиться в такой ситуации, выдернув падчерицу из-за праздничного стола.

Однако, свои догадки Наташа не высказывает, предпочитая молча принять тот факт, что Катя что-то недоговаривает. Зная Макарову, на это у неё могут быть свои причины, а копаться в них по телефону и затевать непростой разговор — явно не лучшее дело.

«Лучше потом, с глазу на глаз» — мелькает в голове мысль. — «Сейчас она вряд ли скажет правду.»

Поэтому, после секундного молчания, выпытывает совсем другое:

— Может, помощь какая нужна? Лекарства? — Катя знает, что у Наташи возможностей побольше её будет. Рудакова, если потребуется, Вадима подключит, а тот точно не откажет в помощи — особенно прознав, что речь идёт о здоровье ребёнка.

— Да нет, у нас всё есть, — отвечает Макарова, а в голове проносится: «Чем тут можно помочь-то? Никто и ничем не поможет…»

— Ну ладно, смотри сама. Если что, дай знать.

— Спасибо. И извини… что всё так.

— Ладно, главное, чтоб с Илюшей всё хорошо было. Пусть выздоравливает, — новая порция вины не заставляет себя ждать, усиливаясь под гнётом совести, когда Катя вешает трубку обратно на рычаг и тихо выдыхает, прикрыв глаза.

      Возможно, её враньё и накликало болезнь, но только не на Илюшу, а на Таню. Мачеха слегла с температурой со вчерашнего вечера, и Катя, понимая, что иного выхода нет, оставила её дома, заявив, что сама погуляет с братом. Теперь, идя вдоль аллеи с коляской, Макарова думала о том, что уже завтра ей придётся выйти на работу и столкнуться там с Наташей. Поверила ли она её словам? Станет ли расспрашивать снова?       Или, может, и вовсе поймёт всё сразу, если увидит, как отчаянно подруга закрывает горло свитером и натягивает длинные рукава выше самих запястий, пытаясь скрыть свой… позор?       «А ведь никакого позора и не было.»       Не было… но что ещё могут подумать люди, если увидят синюшно-алые переливы на молочной девичьей коже?       — Привет, — голос, раздавшийся где-то со стороны, привлёк внимание в одну секунду, заставив замереть. Повернув голову, Макарова встретилась взглядом с Щукиным и тотчас с губ сорвался тяжёлый вздох.       «Только этого ещё не хватало».       Развернув коляску в противоположную сторону, она зашагала по парковой аллее прочь, изо всех сил надеясь, что Кирилл не пойдёт следом за ней. Однако, поначалу замерев, спустя пару секунд парень тоже ускорил шаг, пытаясь поспеть за ней.       — Кать! — оклик не дал результата; Макарова продолжала идти, не оборачиваясь, а пальцы лишь крепче сжимали ручку коляски. Окончательно ускориться ей мешал тот факт, что земля под ногами была недостаточно устойчивой из-за толстой кромки гололёда, практически не посыпанной песком или солью здешними дворниками. — Кать, ну сколько ты ещё будешь меня ненавидеть?!       Он догнал её возле арки, обозначавшей вход в парковую территорию — его пальцы сами собой сомкнулись на девичьем локте, в ту же секунду приводя Катю в бешенство. Она резко дёрнулась, вырываясь из его хватки, и всё же повернулась, собираясь высказать Кириллу всё, что накипело, но замерла, увидев его взгляд и тотчас приподнятые руки.       — Всё, всё, я не трогаю. Кать… я, может, не святой, но я не конченный урод, — Щукин и сам всё прекрасно понимал. То, что влез туда, куда ему не следовало; то, что поторопил события; то, что обидел её. Но ему, действительно, меньше всего хотелось, чтобы после всего случившегося Катя видела его в плохом свете. Он уже не раз пытался с ней поговорить, загладить тот конфликт, возникший между ними ещё осенью, но Макарова упорно игнорировала все его попытки, показывая, что те ровным счётом для неё ничего не стоят и не значат.       Парень пытался выбросить её из головы, пытался не думать о ней, но ничего не получалось. Каждый раз, когда они пересекались в институте, ему хотелось подойти и заговорить с ней, но она стойко избегала любого контакта. Пацаны, с которыми он водил дружбу на потоке, уже давно читали ему бесполезные «лекции» о том, что девчонка к нему равнодушна, но, даже несмотря на это, Кирилл не хотел сдаваться. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что уже даже не ищет взаимности — он хотел просто чтобы Катя Макарова перестала смотреть на него волком своими красивыми карими глазами. Глазами, которые нередко снились ему — и в этих снах они смотрели на него совсем по-другому. Так, как, наверное, никогда не посмотрят наяву.       Кирилл знал, почему, но не мог понять: что Катя нашла в том уголовнике? Бывший зэк, отсидевший за воровство; группировщик и авторитет, который ходит по краю пропасти, балансируя и ежедневно подставляясь под риск либо оказаться за решёткой снова, либо попасть на кладбище. Наживающийся каждый день на чужих слабостях, скользкий и хитрый тип — он же не чета ей совсем! Умной, доброй, эмпатичной и целеустремлённой, собирающейся спасать чужие жизни — они как две параллельные линии, которые никогда не должны были пересечься.       Почему же тогда она так убивается из-за того, кто ей совсем не подходит? Почему не может просто взять и отпустить его? Надеется, что он изменится? Переделать его хочет? Кирилл был уверен, что ничего у Кати не получится — такие, как этот Кащей, не меняются даже сквозь время, оставаясь на своей кривой дорожке, которую однажды избрали. Слишком много в нём черноты — и эта чернота когда-нибудь обязательно погубит её, если она вовремя не остановится. Превратит в сломанную марионетку, которую он выбросит за ненадобностью, будто разонравившуюся вещь; игрушку, которой наигрался.       «А ты почему не можешь оставить её в покое? Считаешь, что вправе решать, с кем ей будет лучше? Она сама сделала свой выбор, и суть его тебе давно известна» — твердил внутренний голос. Кирилл знал, что в этих словах есть доля здравого смысла и зерно правды, но всё равно не мог заставить себя стать равнодушным к ней. В особенности, после того, что знал теперь наверняка — этот Кащей связан не просто с криминалом, он связан с наркотой. И именно эту наркоту он выбрал, выбросив Катю из своей жизни.       Он, Кирилл, ни за что не променял бы её на мнимый и кратковременный кайф от дозы, а Кащей это сделал — и разве это говорит о его любви к ней? Ему плевать на Катю, и было плевать всегда; просто она, дурёха, как и многие девчонки, живёт в розовых очках, надеясь спасти того, кто не ищет спасения рядом с ней.       — Как ты меня нашёл?       — Я не искал, просто, случайно увидел тебя и…       — И что? — Катя заглянула ему в глаза, и в её карих омутах Кирилл не увидел ни капли добродушия. Да, там не было ненависти; но от холода в её взгляде у него по спине тотчас проползли мурашки. Неприятное и липкое, осознание в голове твердило, что Макарова к нему равнодушна, и уж точно не испытывает никакого желания снова заводить по кругу один и тот же разговор.       — Кать, я понимаю, что надоел уже тебе…       — А раз понимаешь, зачем снова появляешься рядом? — перебила она его, не дав договорить. — Или, что, я как-то непонятно тебе объяснила? Раз ты разучился русский язык понимать, так ты мне скажи, на каком тебе будет понятнее, а я выучу ради такого случая или за переводчик возьмусь, — от этих слов веяло раздражением, но Щукин, уже привыкший к такому стилю её общения с ним, не подумал о том, чтобы уйти сию секунду.       Вместо этого, бросив взгляд на коляску рядом, зачем-то спросил:       — С братом гуляешь? — между ними повисла пауза. Катя не видела смысла отвечать на очевидный вопрос. — Можно я… провожу вас до дома? Я хочу поговорить с тобой, объяснить…       — Кирилл, — Макарова снова вздохнула, и в этом вздохе была чертовски сильная усталость. Она, действительно, устала: от бесконечных смен в больнице; от зубрёжки над конспектами в перерывы между работой и сном; от холода и страха, которые соседствовали в её душе не первый день, навевая мысли о человеке, которого сейчас не было рядом; и от общества того, кто в данную секунду находился на расстоянии вытянутой руки, но ни капельки не был ей нужен.       Щукин видел это. И ему было по-человечески жаль её, даже не как девушку, которая всё ещё была ему глубоко симпатична, а просто как человека. Катя была вынуждена подрабатывать в больнице не столько ради опыта в будущей профессии, сколько ради того, чтобы помочь мачехе обеспечить быт и младшего брата всем самым необходимым. Едва ли на зарплаты заводского бухгалтера и обычной медсестры можно было жить на широкую ногу, поэтому Катя хваталась за все возможные подработки, продолжая исправно ходить по адресам пациентов, которые по состоянию здоровья или возрасту уже навряд ли могли сами посещать больницу, ставя уколы на дому.       Кирилл знал о том, что ей тяжело, но едва ли мог понять, насколько — у него в жизни не было таких проблем, как у Кати Макаровой. Родители были живы, обеспечивали — притом, довольно неплохо. Отец занимал партийную должность, за которую получал приличную зарплату; мать занималась хозяйством, поскольку не имела необходимости в трудоустройстве и всю себя посвящала мужу и единственному сыну; в их доме всегда были продукты, которые для обычного советского народа считались дефицитом; чего уж там — когда-то Кирилл был первым в своём классе, у кого при себе стали появляться заграничные жвачки, джинсы или прочие привилегии, которыми отец баловал его, возвращаясь из командировок. Таких, как он, с лёгкостью можно было бы назвать «мажором» или «золотой молодёжью», но Кирилл никогда не кичился этим — знал, что, в своё время, его родители женились, не имея всего того достатка, которого добились сейчас.       И в глубине души Кирилл мечтал о том, что однажды он встретит девушку, с которой получится создать такой же прочный союз, что позволит добиться успеха в будущем. Ту, что станет для него опорой и поддержкой, — вот только, сперва ему казалось, что он уже встретил её.       — Я не понимаю, зачем тебе это, — Катя смотрела на него и, правда, не понимала. Любой другой человек уже давно, наверное, исчез бы с радаров, после всех тех «посылов», которые были.       — Я и сам вряд ли понимаю, — честно признался он. Кирилл перевёл взгляд в сторону и взор его заметил семью, прогуливающуюся по аллее в метрах тридцати от них. Счастливую и довольную, они шли, держась за руки, коротая свой выходной на прогулке в этот зимний день. Отец тащил санки, а мать, остановившись, наклонилась к дочке, поправляя шапочку на голове. — Кать, просто я не хочу, чтоб ты считала меня плохим.       — Хочешь правду? Я тебя таким не считаю. Я о тебе вообще не думаю, — и это было так. Катя не прокручивала в своей голове ни образ, ни слова Щукина, ровно до тех пор, пока он не появлялся в поле её зрения. Она не грезила им, не пыталась «починить» их общение даже на уровне обычной приятельской черты. Потому что понимала, что даже приятелями они навряд ли смогут быть после всего, что он сделал.       Кирилл на мгновение замер, глядя в карие глаза напротив.       «Я о тебе вообще не думаю.»       Услышать такое было, вне всяких сомнений, больно, но, с другой стороны — на что он рассчитывал? Катя ведь никогда не давала ему ни малейшего повода на то, что он может получить взаимность с её стороны, и сейчас, глядя на него, Макарова была с ним честна и откровенна. Снова.       Кирилл, может, был бы рад тоже не чувствовать этой разъедающей душу боли, но почему-то не мог. Как ни пытался, Макарова не выходила из его головы, напоминая о себе снова и снова. Это было схоже на болезнь, простуду: ты только-только понадеялся излечиться от неё, приняв все горькие пилюли, как симптомы вновь возвращаются, усиливая плачевное состояние. Он был простужен ею и не знал, как ему от этого избавиться. Щукин более не хотел мешать Катиной жизни и причинять ей ещё большие проблемы, чем уже совершил, но ему хотелось исправить хотя бы как-то свою участь — возможно, тогда она посмотрит на него иначе? И если ответных чувств в ней не появится, то это хотя бы растопит тот лёд, который до сих пор находился между ними, заставляя почти физически ощущать холод даже в нагретых помещениях институтских аудиторий.       — Я хочу помочь тебе.       — Лучшей помощью станет твоё отсутствие рядом со мной.       — Я настолько противен тебе? — в его голосе прорезались нотки грусти.       — Ты мне безразличен. И я уже устала повторять одно и то же, из раза в раз, — Илюша сквозь сон начал беспокойно сопеть и Катя переключила внимание на брата, поправив одеяльце. Одна её рука принялась осторожно покачивать коляску вперёд и назад, чтобы брат не проснулся окончательно. Спустя несколько секунд, поняв, что он снова крепко спит, Макарова бросила на Щукина ещё один взгляд и добавила: — Переключи своё внимание на кого-то другого. Вон, на ту же Сорокину — ей, в отличие от меня, ты и правда интересен.       Кирилл горько усмехнулся.       — Лера… не для меня. Я это благодаря тебе понял.       — Странно, потому что я никогда не пыталась влезть в ваши отношения.       — Ты и не влезала. Просто… — он коснулся рукой своих коротких русых волос, чуть взъерошив их, и, выдержав паузу, пытаясь поточнее сформулировать, подыскал подходящие слова, выдав: — Я увидел её с другой стороны в ситуации с тобой. И эта сторона мне не понравилась.       Катя хмыкнула. Ей не хотелось углубляться в эти детали, которые её не касались, но ей казалось, что Кирилл и Лера стоят друг друга. Одна записала её во враги и полезла на рожон, желая досадить «сопернице», а второй — полез к чужой девушке, наплевав на нормы приличия и морали. Или, может, это сидящая в ней обида сделала такой вывод? Без разницы, результат всё равно один: Катя не хочет иметь ничего общего с ними. И если Сорокина уже оставила её в покое, просто время от времени одной мимикой выражая отсутствие дружелюбия, то почему же Кирилл не готов сделать то же самое?       — Тогда найди себе кого-то. И, пожалуйста, хватит уже возвращаться к тому, что было, я не хочу об этом ни говорить, ни помнить.       Кирилл вздохнул и полез в карман куртки, вытащив оттуда бумажку, свёрнутую вдвое. Он протянул её Макаровой, заметив, как в карих глазах возникло недоумение.       — Что это?       — Это адрес и номер телефона одного очень хорошего человека. Приятель моего отца, у него есть свой бизнес. Небольшой, но довольно прибыльный, а сейчас они ищут хорошего бухгалтера.       Катя поджала губы. Принимать какую-либо помощь от Кирилла ей не хотелось.       — Я не просила тебя об этом.       — Только не говори, что вам не нужны деньги. Ты убиваешься за копейки везде, где только можно, и что плохого в том, чтобы принять эту помощь? Если тебе будет легче от этого, то считай, что это не тебе, а твоей мачехе, это как раз заработок по её специальности. Может, согласится — деньгами не обидят, будет получать точно больше, чем на заводе.       — Если я возьму, ты оставишь меня в покое? — вопрос прозвучал как ультиматум.       И Кирилл, скрепя сердцем, тихо выдал в ответ:       — Да. По крайней мере, если ты возьмёшь это, я буду думать, что ты не ненавидишь меня.       — Хорошо, — Макарова забрала бумажку и сунула её в карман. — Считай, что вопрос закрыт. С этого момента мы с тобой просто однокурсники, ни больше, ни меньше, и все пересечения дальше института не идут. Надеюсь, ты меня услышал и понял, — после этих слов, развернув коляску, Катя прочь уходит вместе с Илюшей, не желая более продолжать бессмысленный диалог.       Кирилл лишь взглядом её провожает, тихо вздыхая.

***

      Зимняя Казань нисколько не изменилась — те же улицы, засыпанные снегом, на которых дворники расчищали дорожки в сугробах по колено; те же люди, торопящиеся по своим делам и не замечающие ничего и никого вокруг; те же проблемы простого советского народа, состоящие из дефицита и нужды дожить до получки, перебиваясь с копейки на копейку; те же стаи так называемых «настоящих пацанов», ходящие по своим районам с видом королей этого мира. Дане казалось, что она без особого труда может узнать так называемых группировщиков по отличительным меркам — синяки, ссадины, короткие стрижки или просто излишне самоуверенный вид.       Всё осталось таким же, как и год назад, но Дана теперь была другой. Проходя по улице, Хасанова ловила на себе взгляды оборачивающихся мужчин и некоторых женщин — последние, по большей степени, глядели завистливо или даже зло, если замечали излишнее внимание своих спутников, обращённое на незнакомку. Но самой девушке не было до этого никакого дела: она даже не отвечала заинтересованным взглядом кому бы то ни было, пребывая в своих размышлениях.       Память уводила Дану в прошлое, когда она, работая в прачечной, шла домой уставшая после смены и едва находила в себе силы на то, чтобы доползти на пятый этаж да продуктов купить в местном продуктовом, отсчитывая мелочь в руке, распределённую ею строго на определённый товар. Сегодня, правда, за прилавком её встретила не баба Тося, а девчонка молоденькая — рыжеволосая и на редкость приветливая, она собрала Дане продуктов и рассчитала её в считанные минуты. Хасанова хотела было спросить о том, где предыдущая работница подевалась, но сдержалась — ни к чему ей это; да и, наверное, хорошо, что баба Тося её такой не видела, а то явно полезла бы с расспросами, а отвечать на них Дане лишний раз не хотелось. Только сплетни потом подогревать по району, ведь баба Тося была той ещё болтушкой.       Но, положа руку на сердце, стоило признаться, что не сплетни страшили её больше всего, а встреча с Вадимом. Данка глупой не была, понимала прекрасно, что, рано или поздно, улица может устроить пересечение с Желтухиным — не раз прокручивала в голове то, как всё может случиться, но по итогу ни один из предполагаемых ею вариантов не оправдался. Вадим не сыпал вопросами, не был с ней любезен и даже, казалось, совсем не обрадовался этой встрече, глядя на неё холодным непроницаемым взором — таким, каким никогда прежде на неё не смотрел.       А стоило ли рассчитывать на другую реакцию?..       Дана против собственной воли наступила на горло не только своим, но и его чувствам, выбрав золотую клетку — и эта клетка захлопнулась год назад, стоило переступить порог дома Булатова в Павлодаре, окончательно отрезав её от прежнего мира.

      Она мнётся, глядя в до боли знакомые зелёные глаза, пытаясь поймать хотя бы отдалённый намёк на то, что на неё зла не держат — и не видит ничего, кроме холодного и сухого равнодушия. Показательного и чересчур болезненного для Даны.

— Как ты? — вопрос срывается с губ искренне, неловко и как-то неправильно. Дана себя по лбу стукнуть хочет, потому что, наверное, стоило бы сказать что-то другое. Стоило бы начать с того, что она жалеет; что она скучала по нему; что до сих пор так и не смогла забыть. Но Хасанова обрывает себя тут же: а нужно ли ему это?

Вадим выглядит человеком, который начал новую жизнь, отстроил свой мир, в котором уже не было места старой привязанности, обернувшейся разочарованием, а теперь этот мир был на грани краха и разрухи, потому что напротив снова стояла она — и смотрела так, будто ждала какого-то участия.

Имела ли право? Нет.

— Живой, как видишь, — и в голосе Вадима Дана слышит ровное спокойствие. Надуманное. Почти что актёрское, потому что Жёлтому требуется вся его выдержка, собранная в кулак, чтобы не высказать накипевшее. Зачем? Прошло уже столько времени, что Вадим свыкся. Он похоронил Дану в своей памяти, запретив себе лезть в её жизнь дальше.

Дана сделала свой выбор сама, сама просила её не искать — и он послушался. В глубине души знал, что девчонка совершила ошибку, но какой был ему смысл влезать в это снова? Она слишком далеко сбежала от него, а он, как ни крути, уважал себя достаточно, чтобы не стучаться в закрытую дверь снова и снова.

— А ты проездом здесь? — и от излишней сухости в его голосе, почти что вежливо-безразличной, Дане кажется, что по сердцу проходится острое лезвие, вскрывая незажившую рану сильнее.

Хасанова пытается набрать побольше воздуха в лёгкие, ответ в голове составить, да только не успевает и слова из себя выдавить, как со стороны женский голосок вмешивается:

— Вадим! — и Дана замечает, как девушка, возникшая секунду назад в дверях, улыбается лучезарно, почти что заразительно, махая Желтухину рукой. Пробирается сквозь зал к ним, и лишь оказавшись поблизости, на Дану взгляд бросает, слегка удивлённый и не до конца понимающий. — Я не помешала?..

— Всё нормально, Дин, — и то, как Вадим улыбается другой, а не ей, Дану в ступор на мгновение вводит. Интонация Желтухина становится, казалось бы, чуточку теплее, словно в эту секунду он продемонстрировать решает, что жизнь его не закончилась.

Смотри, Даночка, на то, как он с другой разговаривает теперь.

И вспоминай, как с тобой разговаривал почти так же.

— Старая знакомая зашла.

— Может, что-нибудь желаете? Выпить или перекусить? — в голосе слишком много любезности для совершенно чужого и незнакомого человека. Особенно в сравнении с интонацией Желтухина, который в этот момент взгляд в сторону отводит, даже не глядя на Хасанову.

— Спасибо, не стоит, — Дана головой качает, лишней себя ощущая. — Я уже ухожу, — и в глубине души девушке хочется, чтобы эти слова подействовали на Вадима. Хочется хотя бы на секунду поймать взгляд Желтухина, который помог бы понять его эмоции. Но Вадим по-прежнему не смотрит и от этого только больнее.

Молоденькая официантка, которую он назвал Диной, только кивает в ответ.

— Будем рады увидеть вас снова, — дежурная фраза для любого посетителя.

— Это уж вряд ли, — тон Желтухина непроницаем, но Дане кажется, что она слышит скрытую боль в голосе авторитета «Дома быта». — Слишком далеко и дорого будет путешествовать из Казахстана в Казань ради таких визитов, — и от этих слов внутри что-то рвётся.

Дана смотрит на Вадима несколько секунд, осознавая черту, которую авторитет подводит. Будто намёком бросает, что Хасановой здесь не рады и что отныне он надеется не узреть её в числе посетителей «Снежинки».

Будто за дежурным уточнением кроется более резкое и грубое, не проговорённое вслух: «Ты же уехала тогда — вот и оставалась бы там.»

Заслужила, что уж. Сама виновата — Дана отнекиваться не станет. Горький ком глотает в горле, роняя напоследок:

— Всего доброго, — и разворачивается, к выходу устремляясь, стараясь не выглядеть беглянкой, хотя напрасно. Беглянкой она и есть. Не оборачивается, щеку закусывая изнутри до боли, проходя мимо Цыгана возле барной стойки, провожающего ошалелым взглядом от неожиданности.

      Дана идёт по улицам Казани, не замечая вокруг себя ни снега, сыплющего с неба, ни детских возгласов с ближайшей площадки, где резвится ребятня. В голове её, будто зажёванная кем-то плёнка, вертится образ пристальных зелёных глаз, которые смотрели на неё с холодом и отстранённостью.       Перейдя через дорогу, Хасанова даже не замечает, как сигнал клаксона раздаётся в нескольких метрах от неё — какой-то водила-с-Нижнего-Тагила, не иначе, едва не наехал на неё прямо на пешеходном переходе. Странно, что она даже не вздрогнула в этот момент — рука лишь сама собой поднялась вверх, выделив средний палец среди остальных, когда до ушей донеслось хамоватое:       — Смотри, куда прёшь, овца!       Дана даже словесно не отвечает — смысла не видит препираться с каким-то придурком, а потому шаг немного ускоряет, приближаясь к хрущёвкам, во дворе одной из которых её и ждала Зоя. Павлова заявила, что, если Хасанова откажется идти в «Снежинку», то она сама её туда наведается, рассказав во всех красках и подробностях авторитету «Дома быта» про то, что его девчонка сбежала с собственной свадьбы.       — Ну, что? — когда перед глазами возникает фигура Зои, Дана пересекается взглядом со встревоженной подругой, которая из-за волнения даже не обратила внимания на мороз, кусающий за щёки. Павлова знатно замёрзла, пока ждала её здесь и успела прогадать не раз о том, почему изначально не пошла вместе с подругой? Но Дана не хотела, чтобы Вадим думал, будто бы кто-то её силком к нему притащил, и вообще…       И без того как-то всё глупо получилось.       — Ничего.       — В смысле «ничего»? — лицо Зои приобретает в одну секунду воинственное выражение. — Ты с ним виделась? — Павлова руки в бока упирает, глядя на Дану точно как мать на непутёвую дочь, не сумевшую выполнить простое поручение.       — Виделась.       — И?       — И ничего! — повторяет Дана, чуть повышая голос. А мгновением спустя, опустив взгляд вниз, на затоптанную дорожку, добавляет уже тише: — Зря я вообще сюда припёрлась и послушала тебя, у него уже другая жизнь, и совсем другие заботы…       — Какие заботы? — Зоя смотрит на подругу и не понимает, о чём та говорит. — Дана, что ты несёшь?..       — А вот ты пойди и посмотри, — Хасанова взгляд поднимает, тихо выдыхая, глядя прямо в лицо Павловой. — Я, может, и дура набитая, но я не слепая. Обхаживает его там девчонка-официантка, а меня он видеть не хочет.       — Что? — Зоя хмурится. — Погоди, он сам тебе сказал это или та официантка тебе в уши напела? Это две разные вещи, Дан…       — Сам! — Дана перебивает Зою. — Официантка та заявила, что будет рада видеть меня ещё, а он даже не согласился и не промолчал, а просто сказал «это уж вряд ли, далековато ездить придётся»…       — Тьфу ты, так он же не знает, что ты сбежала!       — Какая разница?! — Дана взрывается, точно бомба замедленного действия, выплёскивая эмоции наружу. Боль переполняет внутренности и Хасанова точно знает, что никого не смеет винить в том, кроме себя самой. — Он не хочет меня видеть, понимаешь ты это? Не хочет! — развернувшись, девушка направляется прочь, вглубь двора хрущёвки, чтобы как можно скорее уйти в подъезд, подняться в квартиру Павловых, а потом… а что потом? Даже думать о том сейчас не хочется.       Всё, чего ей хочется — это забыть об этой нелепой встрече и о том, что она себе успела невольно придумать.       — Дан, стой! — Зоя за ней приспускает со всех ног, пытаясь нагнать подругу, чтобы остановить. Павлова понимает, что Хасановой руководят исключительно эмоции; наверняка ведь эта упрямица свою гордость включила на максимум и даже не подумала раскрыть Желтухину реальное положение дел! И если упрямство с обидой Вадима ей более-менее понятны, то Данка Зою в тупик вводит своим поступком.       Она более чем уверена, что, если бы Дана вовремя открыла рот и выпалила свою правду, то Жёлтый бы не отвернулся — более того, осознал бы, что Дана сбежала не ради себя, а ради него. Хасанова ж замуж за другого не выскочила потому, что его, блять, любит, а не просто из упрямства перед дядькой!       — Стой, говорю!       — Зой, всё!       — Не всё! Не всё, мать твою, Хасанова! — Зоя срывается следом за Данкой, потому что нервов никаких не хватает смотреть на то, как подруга чёрте что себе придумала и свято верит в собственную ересь. Да она, Зоя Павлова, ни разу Желтухина ни с одной девчонкой под руку не увидела, хотя пересекались они нередко, и будь у Жёлтого кто-нибудь, уж Зоя бы об этом слышала. Но разве ж можно втемяшить собственные доводы и аргументы в шебутную и разгорячённую дурную голову лучшей подруги?       Зоя нагоняет Дану в тот момент, когда до подъезда остаётся от силы метров семь. За локоть хватает, разворачивая на себя.       — Стой!       — Зоя, блин!       — Послушай! Летишь как угорелая… — Зоя отдышаться хочет, ртом воздух ловит, восстанавливая понемногу дыхание. Особо не побегаешь зимой, одно неловкое движение и уже полетишь по асфальту к херам собачьим, в лучшем случае отделавшись ушибом, а в худшем — переломом.       Дана фыркает, руку из хватки подруги вырывая назад, но всё же не летит больше прочь, сломя голову.       — Что? Вот что ты хочешь мне сказать сейчас? — в голосе Хасановой слышатся нотки усталости. — Зой, — Данин голос уже не звучит на повышенных тонах. И Павлову пугает та обречённость, которая сквозит в интонации вечно упрямой, не сдающейся Даны. Неужели она вот так просто отпустит свою возможность?.. — Поздно уже, понимаешь? Год прошёл. Я сама виновата…       — Хочешь сказать, что за этот год ты его разлюбила? — Зоя смотрит в глаза Дане, выжидая ответа. И по взгляду всю правду видит. — Если б разлюбила, ты бы вышла замуж за того, кого тебе дядька подсунуть пытался! А он? Думаешь, он тебя забыл? Да нет же, дурёха, если б забыл, то и реагировал бы иначе!       — Зой…       — Что «Зой»? Ну вот что «Зой»?! Скажешь, я не права? — Павлова придерживается своего мнения. — Ты сейчас выводы свои сделала только потому, что он так отреагировал холодно, а он имеет на это право, Дана. Да, имеет! Потому что ты уехала и не объяснила ему ничего, оставила только записку, а так не поступают с теми, кого любят. И одно дело — что он на тебя обижается, а другое — что за весь этот сраный год, пока ты там в Павлодаре была, я его ни разу не видела с другой девчонкой, и никто его с другой девчонкой не видел! Слышишь?! Никто!       Дана молчит, не отвечая ничего. Понимает, что спорить с Зоей бесполезно, подруга уже упёрлась конкретно, и никак Хасанова ей не объяснит, что нет больше ей места в жизни Вадима Желтухина.       — Поговори с ним нормально, расскажи ему правду, — а сама Павлова, глядя на Дану, видит, что ни черта её слова, по всей видимости, не действуют на подругу. Как об стенку горох.       — Хватит, поговорила уже…       — Понятно, в общем. Знаешь, Дан, ты — дура, — прежде она не позволяла себе говорить таких вещей всерьёз, но сейчас этот вывод напрашивается сам собой. — Хочешь и дальше ходить и убиваться по прошлому вместо того, чтобы что-то изменить? Ходи сколько влезет, — сказав эти слова, Павлова шаг ускоряет, в считанные секунды скрываясь за дверью подъезда.       Дана остаётся на улице, задрав голову вверх. Смотрит на вечернее небо, прикрывая на мгновение глаза и тихо выдыхая, и даже не пытается переубеждать себя в услышанном.       Зоя права — она дура.

***

      Марат проснулся от холода, коснувшегося щеки. Приоткрыв один глаз, Суворов бросил сонный взгляд на занавеску, колыхавшуюся от лёгкого зимнего ветра — накануне вечером он совсем позабыл о том, чтоб закрыть окно, когда проваливался в сон после выкуренной сигареты. Втянув носом воздух, он попытался наткнуться рецепторами на запах табака, которого, из-за морозов на улице, уже давно не ощущалось в помещении. Слегка поморщившись от боли в горле — и как его угораздило вырубиться при такой холодине? — парень поднялся и поспешил закрыть окно.       На улице уже потихоньку светало, новый день разгорался в Казани, освещая улицы. Улицы, которые изо дня в день беспрестанно окрашивались чьей-то кровью — таковы были порядки группировок, частью одной из которых он был с недавнего времени. «Универсам» стал для него не просто бандой, а почти что второй семьёй — и отказываться от этой семьи Маратик не думал даже несмотря на побитые костяшки на руках, травму головы, схлопотанную им в одной из уличных столкновений, и беспокойные взгляды матери, которые сопровождали его с явным недоумением.       Диляра не понимала, что случилось с её сыном? Её Маратик всегда казался женщине самым добрым мальчиком — пусть шебутным, но это же подросток. Марат был послушным, не перечил матери, никогда не позволял себе огрызнуться или как-то сорваться. Словом, был обычным ребёнком. И вдруг — кровь, ссадины, задержки допоздна… Материнское сердце предчувствовало неладное, но всё же женщина не забивала тревогу, потому что Марат сам её о том попросил. Как к нему начнут относиться сверстники, если мать придёт в школу на разборки с педагогическим составом?       Мальчишки просто повздорили… с кем не бывает? А ссадины и синяки заживут.       Вот только весь этот образ и надежды были не более, чем пылью в глаза. Марат знал, что велика вероятность набить новые синяки и ссадины ещё раньше, чем сойдут старые — либо в такой же уличной потасовке, либо на коробке, во время сбора, где старшие будут прописывать люли возрастам. Иногда — за явный проёб, что было весьма заслуженно в такой ситуации; а иногда — просто так, для профилактики.       Чтоб не забывали, что они пока веса не имеют. Потому что вес и авторитет в их иерархии можно было заработать лишь одним способом — кровью. Своей и врагов, забредших на территорию, принадлежащую их улице.       Короткие два стука нарушают тишину и Маратик успевает спрятать пачку сигарет, выглядывающую из кармана олимпийки, поглубже, после чего в проёме показывается лицо Диляры Суворовой.       — Сынок, ты проснулся? Иди мой руки и я тебя покормлю перед школой, завтрак уже на столе, — в комнату, окутанную морозной свежестью, проник аромат материных блинов. Марат знал, что она готовила их специально для него, встав ни свет, ни заря, просто потому что её сын обожает блины со сметаной.       — Иду, — Марат кивает, мимолётно бросая взгляд на настенные часы.       Двадцать минут восьмого уже, а ему без десяти нужно быть на коробке — собрание. В уме парнишка прикидывает, что, если сейчас поторопится, то успеет урвать парочку блинов перед выходом, а потом быстрой походкой доберётся до коробки минут за семь.       — Ой, а что это у тебя так холодно? Батареи, что ли, не топят?.. — Диляра поёживается, проходя к подоконнику, касаясь батареи. — Вроде, тёплая…       — Да это сквозь щели, наверное, надуло, — Маратик брешет, не краснея, хотя на секунду прикусывает внутреннюю сторону щеки.       — Я отцу скажу, он посмотрит.       — Да не надо, мам, я сам гляну после школы, — если, конечно, он вообще дойдёт сегодня в эту «обитель знаний», потому что планы у Марата были совсем другие.       Но маме о них, понятное дело, лучше не знать.       — Ты иди, а я оденусь и приду.       — Ну ладно, — Диля кивает и спешит выйти из комнаты, чтобы не мешать сыну, на мгновение поймав себя на мысли, что, может, ей и причудился едва уловимый запах дыма.       Курит?       Но напрямую спрашивать ничего не стала — отмахнулась от мысли. Это же её Маратик. Незачем его недоверием обижать, он у неё мальчик хороший.       Марат переодевается в тёмные штаны и рубашку с пиджаком, а затем олимпийку подхватывает, в пакет скручивая вместе с кофтой. Взгляд падает на стол — там письмо лежит, исписанное размашистым почерком старшего брата. Позавчера вечером от Вовки послание пришло, а он, башка занятая, ещё не нашёл времени, чтоб в ответ хотя бы пару строчек черкануть. Подхватив листок, Маратик его складывает вчетверо и суёт в тот же карман олимпийки, где сигареты со спичками лежат.       Вовка тоже не знал ещё ничего о том, что младший брат по его стопам пришился, но ему Маратик об этом напишет — и в мальчишечьем сердце нет ни капли сомнения в том, что уж старший его точно не осудит.       Сам когда-то в скорлупе ходил, и свой путь оттуда начинал, а сейчас уже в авторитете. Адидас-старший, а он, Маратик, Адидас-младший.       Закинув пакет в прихожую, Марат на кухню проходит, залитую желтоватым светом лампы. На столе уже стоит тарелка, полная блинов, и стакан со сметаной, а ещё — дымящаяся кружка с чёрным чаем.       Суворов поглощает еду со скоростью света, поглядывая на часы. Половина уже.       — Сынок, ты мне ничего не хочешь рассказать?       Маратик зависает на секунду с блином, уже сунутым в сметану — вопрос с подвохом. Как правило, мать никогда не юлила, озвучивая всё сразу, это отец любил «поиграть» в вопросы и ответы, сопоставляя их с имеющимися у него подозрениями, чтобы позже отвесить наследнику тумаков за всё, что Маратик выдаст. С такими вопросами следует быть осторожнее, но Суворов, не ожидавший такого здесь и сейчас, невольно напрягается.       «Учуяла, что ли?» — проскакивает мысль в голове подростка.       — Ты о чём?       — О том, как у тебя дела. В школе, например, — Диляра смотрит на него и по материных глазах нельзя разобрать ни злости, ни разочарования. Сплошное беспокойство. — У тебя всё хорошо?       — Нормально, — Маратик откусывает кусок блина со сметаной, пережёвывает. Лицо кирпичом делает, мысленно гоняя в голове вопросы.       Если бы со школы позвонили и рассказали, как у него там «дела», то Диляра Суворова, скорее всего, реагировала бы иначе — она ведь не подозревает, что её сын бессовестно прогуливает занятия, появляясь ко второму уроку и уходя после четвёртого или даже третьего. А иногда — вообще не приходит; врёт, что болеет, и потом записки пишет, подделывая подпись Дили.       — Может, с ребятами какие-то проблемы в общении?       — Мам, ты чего? — Маратик фыркает, усмехаясь уголками губ, хотя в его глазах осторожность, а не веселье. — Всё пучком.       Диляра выдыхает, глядя на отпрыска своего, и только спустя десяток секунд, не выдержав, произносит:       — Помнишь тётю Симу?       — Это с твоей работы, что ли?       — Да.       Маратик кивает — помнит. Тётя Сима была болтуньей, с языком без костей, про таких ещё говорят «находка для шпиона». Любила судачить обо всём и ни о чём одновременно, вставляя свои пять копеек даже там, где её об этом никто не просил. Однажды на дне рождения отца тётя Сима сказала Маратику, что ему нужно усидчивость развивать, посоветовала на шахматы записаться. Маратику её советы все до одного места были, к тому же, он не хотел быть таким же затюканным, как Славка — сын тёти Симы, которого она одна воспитывала. Вот уж, блять, где пример для подражания, отец частенько ему вспоминал за него. «А Славка на пианино играет, в музыкалку ходит»; «А Славка в шахматном турнире второе место занял, гордость улицы!»… Сказал бы ему Маратик, чья Славка гордость, да промолчал.       Славка — обыкновенный нытик, и его достижения для улицы ни капли не стоят. Чушпан.       — Она мне звонила вчера, денег просила занять.       — На шмотки, наверное?       — Нет, на лекарства, — Диляра губы поджимает. — Сын у неё в больницу попал. Хулиганы какие-то избили, отняли все деньги, что при себе у него были.       Маратик замирает.       Перед глазами вспыхивает картинка окровавленного лица. Он был там — не сам, но неподалёку. Видел, как Турбо и ещё пару человек пристали к сыну тёти Симы, но ничего не сказал. А что он, собственно, мог сделать? На подмогу позвать? Остановить, пойдя против старших? Так это не по понятиям — его самого бы потом заклевали за такое. Сам Славка бы его, вдобавок ко всему, с потрохами своей матери бы заложил, и тогда уже не только предки, но и вся школа прознала бы о том, что Суворов-младший пришился.       Всё, конечно, так — незачем ему чувствовать муки совести, но… отчего-то под ложечкой неприятно засосало, словно он сам приложил руку к травмам Славки.       — Сынок, — Диля, тем временем, дальше ведёт. — Может, тебе кажется, что лучше молчать, но я всегда смогу тебя защитить в случае чего, и даже перевести тебя в другую школу…       — Мам, — Маратик прерывает её, понимая, что родительницу понесло не в ту степь. — Не надо ни от кого меня защищать, я сам себя защищаю.       — Ну я же вижу, что ты сам не до конца справляешься. Эти ссадины и синяки…       — Всё хорошо, — в голосе прорезается сталь.       Вот уж чего ему не хватало для полного счастья — это чтобы мать ещё в школу сунулась или в его дела. Засмеют ведь.       — Я просто переживаю за тебя и не хочу, чтобы ты пострадал, — от этих нескольких слов внутри что-то защемило. Маратик щеку изнутри прикусывает.       — Мам, не накручивай себя, ладно? Ничего со мной не случится.       Стыдно ему становится врать, глядя матери почти что в глаза, но ещё больше стыдно будет, если Диля правду узнает. Он уже представил разочарование в её взгляде и ему не хочется, чтобы однажды это стало явью. Это не значит, что Маратик бросит пагубную привычку курить или завяжет с группировкой, нет — просто будет лучше шифроваться.       Взгляд снова падает на часы. Семь тридцать восемь.       Чёрт.       — Всё, я побегу, а то опаздываю, — коротко чмокнув мать в щёку, Маратик быстро смывается в прихожую. Наскоро обувшись в ботинки, накидывает сверху куртку и выбегает из квартиры, предчувствуя, что получит по фанере, если опоздает хоть на минуту.       Из подъезда он выбегает наскоро, идя вдоль двора быстрым шагом и сворачивая за угол. Там, в соседнем доме, проскакивает в подъезд и, не стесняясь исписанных матерными ругательствами стен, снимает куртку, наскоро раздеваясь. Пиджак и рубашка отправляются в пакет, а взамен им достаются свитер и олимпийка — и вот, спустя буквально секунд сорок, в подъезде стоит уже не примерный мальчик, которого в школу спровадили с утра пораньше на занятия, а пацан.       Завернув шмотки в пакет, Маратка оглядывается по сторонам — никто, вроде, не видел. Идти с этими шмотками на общий сбор — не лучший вариант, а потому он, пригнувшись, складывает пакет за какую-то деревянную балку на самом верху лестницы, ведущей в подвал. Убедившись, что его «нычка» достаточно умело замаскирована, и уповая на то, что ни один бомж не сунет свои клешни к его шмоткам, решив сменить имидж, — Маратик выскакивает пулей из подъезда, со всех ног приспуская в сторону коробки.       Вдалеке он завидел кучку, уже сбивавшуюся в круг — скорлупа и супера. Кащея, судя по всему, ещё не было — его голос, насыщенный жаргонными фразами, Маратик за версту бы расслышал.       Со стороны слышится чей-то вскрик, резкий и внезапный. Повернув голову, Суворов замечает девичью фигурку, всего в нескольких метрах от него: девчонка, напоровшись на гололёд, не удержалась от падения, шмякнувшись пятой точкой на землю. Портфель, который она несла в руке, упал вместе с ней, приземлившись посредине между ними. Оттуда выпали какие-то тетрадки и бумага стала пропитываться влагой от снега. Чертыхнувшись, Маратик подоспел, подхватив портфель, а после подал руку.       — Не ушиблась?       — Вроде, нет, — девчушка касается рукой в варежке подола пальто, отряхивая тот от снега. — Всё как-то быстро случилось.       — Держи, — стоило ему протянуть портфель, скользнув взглядом по девичьему личику, как внутренний голос выдал вердикт.       Не знакомы они. Он в округе многих девчонок знает — в основном, по школе, а эту видит впервые.       Голубые глаза, похожие на морозное небо, смотрят на него в ответ с толикой благодарности.       — Спасибо, — она принимает портфель с его рук, укладывая тетрадки внутрь, проверяя их на наличие влаги на страницах. — Чёрт… — одна, судя по всему, шмякнулась где-то в лужу, не успевшую застыть до конца, отчего на обложке проступили уродливые влажные кляксы.       Маратик успевает подметить надпись:       «Тетрадь по химии       Ученицы 8-Б класса       Тихоновой Ульяны»       — Новенькая, что ли?       — В смысле?       — Ну, ты же в двенадцатую школу идёшь?       — А, да. А ты тоже там учишься?       — Угу.       Маратик окидывает взглядом девчонку теперь иначе. Светло-русые волосы, выбивающиеся из-под шапки; шарф, от которого пахнет какими-то духами — у его матери, кажется, похожие есть.       — Слушай, ты, если тоже идёшь туда, может, покажешь дорогу? Как-нибудь в обход мимо этого ледового побоища, а то, боюсь, ещё парочка падений — и тогда точно ушиб заработаю, — девчонка смущённо улыбается. Флиртует, что ли?       Маратик, может, при любом другом раскладе проводил бы её, но сейчас, стоит ей сказать это, как с коробки доносится свист и выкрик.       Кащей собственной персоной.       Не успел.       «Ну, всё, пиздец.»       — Да не, я не в школу сейчас, по делам надо, — Маратик наскоро разворачивается, указывая рукой в сторону арки между двумя домами в метрах ста. — А тебе туда. Там через дорогу перейдёшь и школа будет. Пока!       — Пока. Спасибо ещё раз! — девчонка улыбается ему напоследок, и двигается в сторону, указанную им, а Маратик бежит к коробке и думает о том, что ему сейчас это «спасибо» навряд ли поможет, но обиды и в помине нет. Сам же остановился, а иначе не смог бы, девчонкам помогать стоит.       На коробке затесаться под шумок не выходит — да и как тут затеряешься среди толпы, если вся скорлупа с суперами и Кащеем косилась в его сторону, пока он спрыгивал на лёд, подоспевая к общему собранию? Так что Маратик даже в кучку не становится, сразу подходя вперёд.       — Маратка, а чё мы опаздываем? С девчонкой про свиданку, что ли, шушукался? — Кащей сигарету меж зубов зажимает, бросая на него ехидный взгляд.       — Да она упала там…       — И ты, как истинный пацан, не смог пройти мимо? Молоток, девчонкам помогать не западло, — Кащей кивает, прикуривая. Маратику на секунду даже кажется, что, может, фанера не пострадает, а в следующую секунду эта едва уловимая надежда рушится. — Только вот, косяк за тобой, потому что пока ты там девчонку окучивал, мы тут уже вопросы обсуждаем о делах насущных. Понимаешь, к чему я? — хитрый прищур болотных глаз сканирует, словно рентген.       Маратик кивает.       — Готов ответить за косяк.       — О! Вот она, сознательная молодёжь, — Кащей ухмыляется, в ладоши хлопая. — Ну, а раз готов, то становись.       Маратик подходит ближе, снимая шапку и становясь перед Кащеем на обозрении у всей группировки. Знает, что сейчас будет получать, а ещё знает, что здесь главное — не отводить взгляд и не прикрываться.       Кащей смотрит на него секунду, усмехается — улыбка щербатая, Маратик замечает щель между его зубов. Выражение на лице, вроде, не злое, но Суворову кажется, что Вечный в эту секунду смахивает на настоящего хищника, готовящегося пролить чужую кровь.       — Номерок хоть у дамы взял?       — Зачем?       — Как — зачем? На свиданку позвать, ты ж её спас, — Кащей усмехается. Тянет резину непонятно зачем, а у Маратика в голове мысль проносится саркастическая.       «А Катьку ты тоже на свиданку звал после того, как спас её где-то?»       Но о таком, в самом деле, лучше не спрашивать.       — Не сейчас, конечно. Когда заживёт, — и после этих слов следует резкий замах. Марат чувствует, как кулак авторитета врезается в его щеку и в глазах на секунду темнеет от той силы, которую Кащей вложил в это «прикосновение».       Но он стойко выносит, не падая даже — просто сгибается напополам, зажмуриваясь на долю секунды.       Сам виноват.       За дело получил по фанере — нехер было блины жрать, надо было сразу сматывать из дома, тогда бы точно успел.       — Хотя шрамы украшают ведь, — с лёгким смешком произносит Кащей, и его голос доносится до Марата спустя долю секунды после того, как он, согнувшись, сдавленно выдохнул сквозь зубы.       — Согласен, — только и произнёс в ответ Суворов, а затем, наклонившись, подхватил горстку снега, приложив к месту удара. Белые льдинки тут же окрасились в красный цвет.       Маратик развернулся и встал в ряд со скорлупой. Кто-то смотрел на него с сочувствием, кто-то — недовольно поджимал губы, а кто-то даже злорадно усмехался. Ему было до лампочки, самое трешовое осталось пока что позади.       — Ну, на чём мы там остановились? — Кащей, подкурив, бросил взгляд на Турбо.       Собрание пошло своим чередом дальше, словно пролитой только что крови и не бывало.

***

      Сугробы высотой по колено едва успевали уменьшаться в размерах перед новым снегопадом, сыплющим с неба почти беспрестанно уже неделю; а температура воздуха, стабильно державшаяся на отметке не выше минус пятнадцати градусов, раскрашивала щёки людей на улицах ярким румянцем, оставляя на окнах домов и транспортных средств красивые узоры.       Кутаясь в пальто и шарф, Катя, шмыгая время от времени раскрасневшимся и отмороженным носом, двигалась в сторону панелек, направляясь домой. В руке у Макаровой была авоська с продуктами из киоска, прихваченными по пути с больницы во время ожидания возле остановки. Из-за непогоды она почти что сорок минут куковала на холоде, грозясь превратиться в самую настоящую снежную бабу — снег сыпал с неба, падая на волосы, неприкрытые шарфом; на сам шарф, накинутый наспех при выходе на голову; на ресницы, из-за чего те, подкрашенные тушью, чуть слипались от влаги.       Ноги ныли от усталости — ночная смена в больнице оказалась тем ещё издевательством; в хирургии в принципе, если на то пошло, некогда было сидеть, сложа руки. Но Гарик, которому она сегодня в очередной раз ассистировала, остался ею доволен, заверив, что из Макаровой получится ценный специалист в дальнейшем. А Катька, каждый раз слыша его похвалу, испытывала трепетное тепло, словно от общения с покойным отцом.       Оказавшись в подъезде, Катя на секунду замерла, почувствовав, как её обдало теплом. Нос, замёрзший на улице, не сразу уловил запах никотина и одеколона — лишь в пролёте между вторым и третьим этажами она заподозрила знакомый аромат; хотя сознание не успело сообразить наверняка, пока наверху не раздался голос:       — Привет.       Рука, уже ухватившаяся за поручень, соскользнула. Макарова подняла голову вверх и тут же столкнулась взглядами с авторитетом «Универсама». Он стоял, сунув одну руку в карман своего кожаного плаща, а второй сжимал между пальцев сигарету, и от пылающего кончика в воздух вздымалась струйка дыма.       Вопросы начали рыться в голове, словно стая жалящих пчёл, но ответа у Кати Макаровой не было ни на один из них. Она уже поняла, что искать истинную причину в поведении Кости — гиблое дело. Да и как её можно найти в действиях того, кто теперь казался… чужим?       — Привет. И пока, — она быстрым шагом преодолела несколько ступенек, собираясь подняться в квартиру, но он помешал ей, преградив путь.       — Я поговорить пришёл, — ей от этих слов фыркнуть хочется, но на деле Катя просто молча смотрит на него.       — А я домой хочу, — честно призналась Макарова. — Пропусти.       — Это не займёт много времени, — Вечный понимал, что, уставшая после смены, Катя сейчас явно хочет оказаться сначала в ванной, смыв с себя остатки ночи, а после — в кровати, чтобы отоспаться хотя бы немного перед следующим походом в больницу. Но он пришёл сюда и прождал её целый час не для того, чтоб теперь так просто отказаться от своей затеи. — Поговорим и пойдёшь.       В его глазах Катя видит решимость — и что-то внутри неё, несмотря на все прежние попытки избегать его общества, всё же сдаётся.       — Хорошо, говори, — пауза. — Я слушаю.       Кащей делает шаг вперёд и замечает, как в карих глазах напротив появляется липкая тень страха. Катя не делает шагу назад, но всё её тело инстинктивно отклоняется чуть ближе к стене — и это короткое, едва уловимое, движение заставляет его самого замереть на секунду-другую.       — Ты меня боишься? — этот вопрос звучит вовсе не грозно; не так, как он привык вести беседы. Вечный осознаёт, что перед ним сейчас не пацан проштрафившийся из скорлупы или суперов, а девчонка. Его, блять, девчонка.       Или уже нет?..       Память невольно подбрасывает воспоминание, как ещё совсем недавно, стоя на кухне в своей квартире, Катя, только-только вернувшаяся после похорон Клавдии, заявила Кащею, что не боится его — и даже послала. Он тогда сорвался, и её тело явно всё ещё помнит ощущение сжимающихся пальцев вокруг горла, перекрывших доступ к кислороду. Точно выброшенная рыба на берег, Макарова разжимала и сжимала губы, не в силах выдавить из себя даже малейшего слова под прицелом его болотных глаз, в которых не было ни капли нежности по отношению к ней.       То, что она видела в них теперь, нежностью тоже назвать не могла — скорее, выжиданием, смешанным с ноткой… вины? Пожалуй, что так.       Пауза, повисшая между ними, не могла быть воспринята им иначе.       Он чувствовал это паршивое ощущение, которое окутывало его нутро очень редко, но метко — лишь к единицам Кащей мог испытывать, действительно, настоящую вину. И Катя Макарова без сомнения возглавляла этот список, но, даже не взирая на этот факт, из уст авторитета «Универсама» никогда не сорвётся одно-единственное простое слово.       Катя видит, как оно царапает его глотку; как челюсть сжимается, сопротивляясь внутреннему «инородному» — чуждому и незнакомому, давно позабытому. Он и сам не мог уже вспомнить, когда в жизни говорил это кому-то? Может, очень-очень давно, ещё до того, как попал в уличную круговерть, но того времени Кащей практически не помнил. Времени, когда даже Кати Макаровой не было рядом и в помине.       «Прости.»       — Ты мне соврал.       — Я? — в эту одну букву вмещается всё: неверие, вина, вспышка холода и напряжение. Кащей терпеть не может, когда ему предъявляют что-либо в упрёк, но в Катином голосе нет нападающего тона. Только тихая и болезненная констатация.       И именно это, чёрт возьми, добивает сильнее любых других слов.       Может, ему было бы легче, если бы здесь и сейчас Макарова набросилась на него, будто дикая кошка, принявшись обвинять во всех смертных грехах; тогда у него была бы возможность успокоить её иначе, включиться по полной программе в силу. Но рядом с ней его сила становилась слабостью — и в подсознании возникает размытое чувство брыкающегося под его собственным весом девичьего тела, когда она пыталась сбросить его с себя в новогоднюю ночь.       Да, он ей соврал.       — Ты сказал мне, что тебе плохо.       — Это было правдой.       — Ты был под дозой.       Четыре слова выбивают воздух из лёгких. Катя через силу выдыхает, стараясь не терять самообладание, не догадываясь, что Кащей испытывает то же самое. Сейчас, глядя на неё, такую забитую и испуганную, ему сложно принять тот факт, что её страх, действительно, оправдан. Его многие боялись, многие трепетали перед ним, потому что он имел вес и авторитет, и он считал, что страх рождает уважение, но именно теперь Кащей понял, что ошибался.       Мысль о том, что Катя Макарова всерьёз боится его общества, пятясь от него как можно дальше, словно от прокажённого, больно резанула в груди слева, где-то в районе сердца, заставляя внутренности обливаться кровью.       И хуже всего было то, что он не знал, что ей возразить — она была права. А чужую правоту, отличительную от его собственной, Кащей на дух не переносил.       — Ты меня остановила.       — А если бы у меня не вышло, что тогда? — Катя боится ответа на этот вопрос. — Ты… — словосочетание «изнасиловал бы меня» с вопросительной ноткой застревает комом в горле. Она не может заставить себя произнести это; не может поверить в то, что всё могло бы сложиться именно так.       У Кащея от этой невысказанной и недвусмысленной мысли по спине пробивает озноб.       — Нет, — он уверен, что не смог бы.       Это же она.       Катя Макарова.       Его мелкая.       — Кать…       — Не надо, — когда он делает шаг к ней, она отступает на шаг назад, давая понять, что не хочет, чтобы он сейчас приближался к ней или уж тем более прикасался.       Её «не надо», произнесённое тихим и отнюдь не грубым тоном, пробивает у него под рёбрами похлеще пули. Маска на лице Кащея трескается сильнее, и эти трещины больно впиваются в края глаз.       — Я не хотел тебя обидеть, — слова сами собой срываются с языка, обнажая его уязвимость. Кащей не любил говорить о чувствах, всегда презирал человеческие слабости и смеялся над словами про любовь и прочую нежность, считая это всё никому ненужной лабудой. Но он же… с ней он всегда был другим. И сейчас, глядя на неё, Кащей сам не понимает, как, но в нём прорываются наружу те слова, что никто и никогда прежде от него не слышал. — Я знаю, что я тебя сам прогнал тогда. Я был злой на тебя, потому что думал, что ты реально принимала того чушпана с его блядскими ухаживаниями… — Катю передёргивает от одного упоминания о Кирилле. Она вспоминает ощущение, когда Щукин поцеловал её в ДК на глазах у всех, и то, как её будто кипятком ошпарило от отвращения в одну секунду.       Она молчит, не отвечая, прокручивая в голове его слова и ожидая чего-то ещё. Но Кащей тоже замолкает — видимо, короткая откровенность была его максимумом в этот раз. Он хотел её реакции, но проблема была в том, что у Кати сейчас этой реакции внешне не было — на лице застыла непроницаемость, хотя внутри её всю переполняло от ощущения безысходности, отчаяния и какой-то нелепой радости.       Ей тоже без него было плохо, но с ним… как ей быть с ним теперь?       — И ты решил, что с наркотой будет лучше?       Кащей на секунду прикрывает глаза, выдыхая сквозь зубы.       — Не лучше. Думал, что с ней будет легче, — с того самого дня, как в жизни Кащея появилась черняшка, появились моменты кратковременного забвения. Находясь под ней, он не чувствовал ничего: ни этой пустоты, ни этого одиночества, ни этого грёбаного сожаления о собственном решении, преследовавшего его в моменты трезвого ума. Он просто был, и ему было легко.       Настолько легко, насколько же тяжело было потом просыпаться в отходняках в каморке или на старом диване в своей потрёпанной однушке, понимая, что её нет рядом.       Прогнал ведь.       Думал, она снова к нему прибежит, а Катя Макарова оказалась слишком гордой. Уже во второй, мать её, раз приняв выбор оставить его за пределами своей жизни.       А у него не вышло с этим смириться.       — Скажи что-нибудь, — молчание давит на него; Кащею хочется, чтоб Катя сейчас забыла то, что он сделал, улыбнулась ему и сказала, что будет рядом. Кто у него, по сути, остался в этой жизни, кроме неё? Универсам не в счёт — улица замену ему найдёт при первой удобной возможности, весь его авторитет, по сути, пыль.       Когда-нибудь на его место в «Универсаме» придёт кто-то другой и его с лёгкостью заменят так же, как когда-то он сам заменил собой другого человека.       А Катя? Сможет заменить его кем-то другим? Сможет быть с кем-то, кроме него? Сама мысль об этом казалась Кащею абсурдной и болезненной. Она ведь не сможет. Если бы смогла — то не прибежала бы к нему, сорвавшись со всех ног. Не пыталась бы спасти.       Макарова переводит взгляд на пыльное подъездное окно, за которым снова густыми и крупными хлопьями сыплет снег — к вечеру наверняка на улицах Казани разыграется самая настоящая метель. Белый и пушистый, он падал на землю, пока детвора возле детской площадки старательно сгребала кучи в снежные комья, стараясь слепить снеговика. Вся её жизнь тоже похожа на этот чёртов снежный ком — и ком этот сейчас катился с горы в самую пропасть, не давая возможности что-либо понять или предугадать.       Как ей быть?..       Нажать бы на тормоза прямо сейчас, чтобы не разбиться насмерть, чтобы выжить — вот только Катя не видит ни черта кроме собственной пелены, застилающей глаза. Слёзы скапливаются в уголках карих глаз, заставляя чувствовать себя беспомощной.       Кащей, заметив их, челюсть напрягает, сглатывая вязкую слюну в горле — против её слёз он почти всегда был бессилен.       Катя делает глубокий вдох и на выдохе судорожно произносит:       — А что ты хочешь от меня услышать? — ей ведь понятно, как дважды два, что он взрослый мужик, который и сам прекрасно знает, каков вред несёт организму вещество, употребляемое им. Катя, может, и не столь опытна в медицине, но даже ей, студентке, подрабатывающей медсестрой, очевидно, что он зависим. Катя не встречала наркоманов прежде и дел с ними никаких не имела, но сейчас ей по-настоящему… горько? Обидно?       Страшно.       И она не может пока что понять этот страх — то ли за него, то ли от него.       А, может, и то, и другое?       Кащей молчит, прикрывая глаза. Этот разговор явно свернул куда-то не туда и авторитет не знает, какие слова найти для Макаровой. Видит, что она смотрит на него, и взгляд её похлеще всякого осуждения прожигает, будто насквозь, просвечивая в самые затаённые недра его души.       — Кать… — он делает к ней шаг, сокращая расстояние. И следит внимательно за её реакцией. Оттолкнёт? Отвернётся? Но она стоит на месте, точно приклеенная, не шевелясь теперь. Глотку сдавливает от слов, которые крутятся внутри, и Вечный не знает, насколько она готова ему поверить здесь и сейчас, но… — Мне тебя не хватает.       Четыре слова — и душа обнажается сильнее. Он никому и никогда не признавался в подобном, никто не слышал от него таких слов. А ей говорит. Пусть сейчас; пусть, может, с опозданием; — но говорит же. Смотрит на неё и ждёт, что ответит, а у Кати внутри по новой волна сердце кровью обливает, и она не отмирает, продолжая смотреть на него.       Ей ведь его тоже не хватало, но прежде Макарова запретила себе об этом думать. Смирилась с тем, что Костя Вечный её из своей жизни прогнал, пыталась склеить своё существование заново, всю себя отдавая работе, учёбе и бытовым хлопотам. А теперь — вот он, стоит напротив неё и говорит то, что уже даже услышать она не надеялась.       Память совсем другое помнит.       Пальцы, сомкнутые на шее; взгляд, полный холодной ярости и молний; губы, шипящие неласково…

      — Ты кого нахуй посылаешь — соображаешь?

      Как девчонку наивную отчитывал её, желая подмять под себя, на место поставить. Показать Кате, что ни черта её голос веса не имеет, что не стоит она в его понимании ни хрена хорошего.       Не смог, выходит? Сам себе до конца не поверил?

      — Твой максимум — это трепать своим грязным языком о том, в чём совершенно не разбираешься. — Усмешка. — Но на твоём месте я вела бы себя осмотрительнее. Мало ли, кто в следующий раз услышит, — а вот и обманчиво-дружеский совет.

      — Не разбираюсь? Ты в этом уверена? — Тимирязева фыркает. — Твой, чтоб ты знала, с девчонками развлекался, я сама всё видела. Хотя, конечно, можешь не верить: он же наверняка тебе рассказывает о своих похождениях на сходки, да?

      — Знаешь… говорят, хорошие девочки часто влюбляются в плохих мальчиков, — её голос звучит чуть хрипловато после паузы. — Но только я всегда думала, что ты лучше, чем есть на самом деле, — даже в самом страшном сне Макарова не могла бы себе представить, что он будет связан с наркотой. Да, зэк в прошлом; да, воровством промышлял; да, людей дурил на деньги, кидая их в «напёрстках»; да, чёрт возьми! Его нельзя было назвать хорошим, его нельзя было назвать законопослушным или идеальным — да ей такой и не нужен был бы, но наркота?..       Кащей ком сглатывает — слова его девчонки проходятся по сердцу, а возразить нечем.       — А теперь понимаю, что нет. Ты… ты себя губишь, Кость. И хуже всего даже не это, а то, что ты вместе с собой губишь меня, — у Кати одна правда сейчас, и она говорит о ней прямо, как бы горько от этого ни было. — И я не знаю… не знаю, что тебе сказать ещё, — а после разворачивается, чтобы уйти.       Вечный взгляд поднимает, глядя ей в спину — девичьи плечи почти не дрожат.       — Мне плохо без тебя, — точно брошенный камень вслед.       Макарова останавливается, делая глубокий вдох.       — Мне тоже, — тихо звучит в ответ девичий голос, не видя смысла врать. Катя не хочет жить во лжи больше. — Но я не могу сейчас… не могу сейчас ничего тебе сказать больше, — и, ускорив шаг, по лестнице наверх поднимается, в считанные секунды скрываясь за дверью квартиры.       Потому что стоять рядом с ним сейчас выше её сил. Катя устало проворачивает ключ в замочной скважине и съезжает вниз по стене, ощущая, как слёзы теперь не текут ручьём по щекам. Вместо них какая-то чёртова пустота накатывает волной, и Макарова в глубине души даже пугается такой реакции.       Наверное, разрыдайся она здесь и сейчас — и стало бы легче.       Она прислушивается к звукам на лестничной клетке, разбирая чужие тяжёлые шаги, которые отдаляются, становясь тише, а после наступает тишина.