Глава четвёртая, в которой нарушаются запреты свои и чужие. Часть II

      Днём ранее.

      Утро тридцатого декабря было холодным и пасмурным. Рудакова, открыв глаза, устало вздохнула, приподнявшись на локтях в постели — хотелось остаться в кровати и досмотреть сны или просто банально отдохнуть, но нужно было вставать. Несмотря на то, что сессия уже подошла к концу и вчера Наташа честно сдала последний экзамен, работа в больнице никуда не девалась, у неё была смена по графику. Так что, скрепя сердцем, пришлось оторвать свою пятую точку от тёплой простыни и сонно побрести занимать очередь в душ, предварительно прихватив с собой свежий халат и полотенце.       К счастью, в столь ранний час — стрелки показывали всего половину седьмого, — коридор был пуст и поэтому Наташа, безо всякой задержки, попала спокойно в ванную. Спустя полчаса, в течение которых Рудакова управилась с водными процедурами и натянула на себя одежду, Наташа, прихватив сумку на локоть и шарф со спинки стула, покинула комнату, направившись к лестнице, чтобы спустя пару минут выпорхнуть в прохладную декабрьскую погоду, сметавшую остатки сна за считанные секунды.       Впрочем, недолго длится её одиночество — несмотря на то, что улица выглядит практически пустынной, в тени ели напротив входа Наташа уже подмечает знакомую фигуру. Подмечает — и развернуться хочет, чтобы в противоположную сторону зашагать, да только придётся топать мимо.       К восьми-то, хочешь-не-хочешь, надо быть на работе. Крюк в обход по другой стороне не меньше сорока минут займёт, а если учесть ещё гололёд на дорогах до поры, пока дворники не посыпали песком или солью, то и до часа дойдёт.        — Привет, — Зима, едва она поравнялась с ним, первым разговор начинает. Наломал дров – значит, теперь исправлять надо, пока девчонка его не записала окончательно в список прошлого, не имеющего никакого отношения к настоящему.       — Пока, — Наташа ему его же фразу возвращает, даже не глядя на Зималетдинова. Обиделась? А кто бы на её месте не обиделся? Вахит же сбежал, будто ему вожжа под хвост попала, так и не удосужившись ответить на вопрос, который Рудакова поставила.       — Наташ, — Вахит следом идёт, не желая принимать тот факт, что от него теперь сторониться будут. И совесть мучает, потому что ни разу в жизни девчонок он не обижал, а тут, вот, получите и распишитесь. Обидел ту, которую меньше всего хотелось как-либо задевать. — Погоди, дай мне объяснить…       — А что объяснять? И так всё понятно, — Наташа шагу не сбавляет, держа сумку на локте. Под ноги временами взгляд бросает, чтоб не навернуться на скользкой, покрытой местами ледяной коркой, асфальтной дороге.       — Всё не так, как кажется, — Зима ведь не идиот и не урод какой-то. Он просто не хотел усложнять. Просто Вадим появился слишком неожиданно. — Выслушай меня, — в голосе его вина прорезается, хотя вслух он напрямую этого слова не говорит. Рука тянется к девичьему локтю, но не касается; Рудакова это движение подмечает краем глаза и останавливается, выдыхая.       К нему разворачивается, в глаза заглядывая.       — Хорошо, — в конце-концов, даже приговорённые к казни имеют ведь право на последнее слово? — У тебя две минуты, говори, я слушаю, — смотрит на него, глазами прожигая. Не гневно, но так, что Зима понимает: сейчас ему дают реальный шанс.       И, если он опять его просрёт, как последний баран, другого такого уже не будет.       — Я затупил тогда, — признаёт, глядя на неё. — Не надо было сваливать, просто резко разговор не туда пошёл, — Вахит, хоть и башковитый, но о чувствах через рот никогда толком не говорил. — Брат твой за тебя переживает, и вообще ситуация эта вся как-то…       — «Как-то» что? — спрашивает Рудакова, глядя на него, когда он замолкает, не находя подходящего слова.       — Неожиданно как-то, — и, стоит произнести эти пару слов, как Вахит ослом себя ощущает. Конкретным дебилом.       Глаза Наташи округляются, а на губах появляется горькая усмешка.       — Неожиданно? — переспрашивает. — Интересно, а чего ты ждал? Ты то зовёшь меня прогуляться после работы, то в ДК, то ещё как-то приходишь и мы пересекаемся – и чего ты ждал, скажи? Зачем тогда всё это вообще? Скучно стало? — слова эти по-живому режут. — Так и скажи, что тебе без разницы.       — Мне не без разницы.       — Да уж, конечно, — Рудакова головой качает. — Быстро ты лыжи навострил и смылся. Скажи честно: брата моего испугался?       Знала Наташа, что Вадим, при всей своей репутации спокойного человека, слишком уж настороженно относился к любому юноше, который возникал поблизости, но неужели всё и вправду дело в нём?       Может, каждый раз Зима шугаться будет и сбегать?       Вахит молчит.       И это молчание для Наташи оказывается сильнее любых слов — красноречивее некуда.       — Понятно, в общем. Не нужно больше приходить, — Наташа разворачивается, чтобы дальше в сторону больницы путь продолжить, но Вахит в мгновение её нагоняет.       — Наташ, ты мне правда нравишься, — эти слова, произнесённые пацаном, всё же производят эффект, заставляя Наташу остановиться. — Да, я дурак, что сглупил, но я хочу всё исправить, — и, уже чуть спокойнее, а вместе с тем и увереннее: — Давай я тебя до работы провожу? Обещаю, сбегать чуть что больше не буду.       Наташа смотрит на Вахита несколько секунд, улыбку старательно пряча, которая нет-нет, да пробивается. Могла бы, конечно, для приличия дольше обижаться, но какой толк с этого? Вздохнув, Рудакова всё же едва заметно кивает, давая кавалеру молчаливое согласие на сопровождение. Или наоборот?…

***

      Новый год, говорят — это пора чудес. Время, когда сбываются все самые заветные желания, ведь так легко поверить в это, когда улицы окутывает сладкий запах мандарин и зелёных пушистых ёлок под блеск светящихся огоньков, словно весь мир в одночасье преображается в сказку. Для Зои Павловой Новый год всегда нёс в себе какую-то трепетную и волшебную значимость. Сейчас, выйдя из гостиной на застеклённый балкон, девушка могла твёрдо заверить — чудо существует! Хотя бы потому, что по правую руку от неё не пустота, а лучшая подруга; Дана Хасанова, возвратившаяся в Казань тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого — лучший подарок под ёлку.       Дана и Зоя не виделись почти год — и это для обеих, вне всякого сомнения, рекорд. Те редкие звонки и письма, которыми подруги обменивались, не могли передать многих эмоций и мыслей, сидевших в двух девичьих головах. И в голове у Зои эти мысли сейчас прибавлялись, когда глаза скользили по фигуре подруги, облачённой в недешёвые шмотки — у них таких днём с огнём не сыщешь, разве что у фарцовщиков за бешеные деньги урвёшь, и то не факт.       — Ты прям как Збарская, вся сияешь, — Павлова не могла оторвать глаз от неё. Дана, услышав из уст подруги фамилию её любимой советской модницы, невесело усмехнулась. В своём последнем письме полтора месяца назад Зоя рассказывала, как заливалась слезами, узнав о том, что легенда советской моды ушла из жизни.       — Не узнала сразу?       — На улице бы вряд ли узнала, — честно признаётся Зоя. Свою подругу Павлова запомнила совершенно другой, хотя, конечно, глупо было сомневаться, что переезд в Казахстан никак не отразится на Дане. Мурат Булатов был не последним человеком в Павлодаре и девушке с первых дней пребывания в его доме пришлось усвоить, что статус нужно подчёркивать во всём, и прежде всего — во внешнем виде.       Положа руку на сердце, Дана бы не сказала, что ей противны эти вещи. Нет, она, как и любая девчонка, втайне мечтала о том, чтобы жить красиво, но её мечтам было не суждено сбыться из-за отца-алкаша и несправедливо рано умершей мамы; теперь же она могла даже не смотреть на ценники в магазинах, расплачиваясь за одежду или волноваться о том, на что прожить и как прокормить себя с сестрой. Гуля первое время, после случившейся трагедии, была замкнутой и практически не разговаривала — шутка ли, что маленькая девочка стала свидетелем зверского убийства родного отца? Однако, со временем, смена обстановки, Данины усилия и тепло тёти Сары — жены Мурата — смогли растопить детское сердце. Сестрёнка больше не была молчаливой, будто ожив от ужасного кошмара; хотя иногда, даже несмотря на прошедшие месяцы, всё равно просыпалась в слезах, и тогда Дана, слыша её вскрик за стенкой, приходила к ней, обнимая и успокаивая. В такие ночи Гуля не отпускала её от себя, и сёстры до утра проводили время в одной кровати, или же выбирались на кухню, где холодильник до отказа был забит различными вкусностями, о которых здесь, в Казани, им можно было разве что мечтать.       В Павлодаре у Даны Хасановой была жизнь, в которой она не знала нужды ни в чём материальном, но могла ли она назвать себя счастливым человеком? Вряд ли. Нет, конечно, рядом была Гуля — и Дана знала, что всё делала ради неё; была тётя Сара, с которой девушка нашла общий язык и ощутила нечто схожее на материнское тепло, утраченное несколько лет назад; но этого казалось недостаточно. Дана жила с ощущением неполноценности и вины на сердце, которая не исчезала, вопреки её твёрдым убеждениям, что иначе она не могла поступить. Гуля — её единственный близкий и родной человек, но порой, оставаясь наедине, чаще всего — ночью, в мыслях Дана ловила себя на том, что снова и снова возвращается к образу Вадима в своей голове. К воспоминаниям, связывавшим её с Желтухиным. И к своему бессовестному бегству, в котором она даже не удосужилась объясниться с ним, глядя прямо в глаза — оставила записку и исчезла, просто поставив его перед фактом их оборванной связи.       Дана убеждала себя, что, пройдёт время, и она научится жить дальше — жила же она как-то до его появления в её жизни? Тем не менее, эта надежда оказалась обманчивой: время шло, но образ авторитета «Домбыта» никак не желал стираться из её памяти, продолжая всплывать в моменты, когда она была наиболее уязвима перед собой. У Даны получилось убежать в другой город от него, но как ей убежать от себя?       Тогда Хасанова полагала, что хуже уже не будет — её крылья оказались сломаны, выбор был сделан, а Мурат, который твердил, что заботится о благополучии её и Гули, по факту лишь накинул на шею удушающую верёвку, заставив стать безвольной марионеткой в руках умелого кукловода. Булатов посчитал, что теперь старшая племянница не посмеет его ослушаться, а посему пребывал в уверенности безоговорочного успеха, когда, несколько месяцев назад, заявил Дане, что нашёл для неё спутника в этой жизни.

— Проходи, — открыв дверь, мужчина прошёл в свой кабинет, даже не оглядываясь. Знал, что Дана зайдёт следом, и Хасанова, повиновавшись, действительно переступила порог, окинув взглядом комнату, которая ей никогда не нравилась.

За всё время, что она жила в этом доме, побывать в кабинете Мурата ей доводилось трижды. Дана старалась избегать этого места и ей это, в общем-то, практически удавалось — дядя и сам не любил, когда кто-то из домочадцев оказывался в этом помещении, которое он считал сугубо своей территорией. Однако, сейчас сам позвал её сюда — было ясно, что не просто так.

Каждый раз, оказываясь здесь, Хасанова чувствовала, будто какая-то невидимая стена отделяет это место от других помещений в доме. Возможно, всё дело было в том, что интерьер здесь был слишком официальным; или потому, что, сквозь завешенные жалюзи в окна практически не пробивался солнечный свет — да и неоткуда ему было взяться здесь, учитывая, что кабинет располагался в северном крыле особняка. От холода, которым был пропитан воздух, кожа невольно покрывалась мурашками.

— Присаживайся, — мужчина, остановившись возле окна, закурил сигару, рукой указав на кресло. — Нужно кое-что обсудить, — тон Мурата тоже был далёк от тёплой и родственной беседы.

Увы — как бы мужчина ни тешил себя иллюзиями о том, что в один день Дана воспылает к нему благодарностью за их с сестрой спасённые жизни, этого так и не случилось. Нет, они не конфликтовали открыто между собой, более того — Дана видела, что Гуля искренне тянется к дяде, как и сам Мурат свою младшую племянницу полюбил, балуя всем, чем только хотелось девочке, но даже это не помогло им наладить тёплого общения с Хасановой-старшей.

Дана, хоть и не высказывала открыто, внутренне принять Мурата как часть своей семьи так и не смогла — у неё попросту не получалось простить его за то, что когда-то этот человек отвернулся от её матери. И, как бы там ни было, но в своём решении уехать из Казани Дана тоже винила Мурата. Глупо? Эгоистично? Возможно, кто-то именно так и сказал бы, но Хасановой было плевать на то, что Мурат старался для них. В нём она видела лишь не более, чем хитрого и алчного мужика, приходившегося ей биологическим родственником.

Опустившись в кресло, девушка несколько секунд смотрела в спину Булатова, ожидая, когда же тот соизволит заговорить. Но тот спешить не хотел, будто специально оттягивая момент, когда озвучит повод, из-за которого вдруг пожелал впервые за последние недели поговорить с ней лично без присутствия третьих лиц.

— И что же такого вы собрались со мной обсуждать? — Дана понятия не имела, однако, предчувствовала, что от Мурата ожидать можно многого. Нет, Гулю он полюбил, вот только старшая племянница была подобно кости, застрявшей в горле. И те волчьи взгляды, которыми девушка порой одаривала его, лучше любых слов говорили о том, что они так и останутся друг для друга чужими людьми.

Даже это обращение на «вы», которое Мурат как-то попытался стереть между ними, весьма красноречиво намекнув, что они, как-никак, одна семья, Дана не бросила.

— Твоё будущее, — выдохнув сизый дым из лёгких, мужчина обернулся, встретившись с ней взглядом. И от его зорких глаз не укрылось то, как на дне зрачков голубых Даниных глаз промелькнула тревога. — Не буду ходить вокруг да около, ты уже барышня взрослая, сама всё понимаешь. Тебе скоро девятнадцать — пора бы задуматься о взрослой жизни, — эти слова, прозвучавшие в тишине кабинета, вызвали у Даны горькую усмешку.

О взрослой жизни она знала немало — с того момента, как сама заботилась о сестре и пыталась выжить под гнётом попоек покойного отца. Следы от мозолей, оставшихся после работы в прачечной, кажется, на всю жизнь теперь будут «украшать» её ладони как напоминание о времени, где Хасанова пахала, словно проклятая, рассчитывая лишь на себя и свои собственные силы.

Так о какой такой взрослой жизни, интересно, он собирается предложить ей задуматься?

— Хотите, чтобы я уехала обратно в Казань?

— Хочу, чтобы ты вышла замуж, — столь резкий и прямолинейный, ответ, казалось, на мгновение выбил весь воздух из лёгких.

Дана даже не почувствовала, как её пальцы, находившиеся на подлокотнике кресла, с силой сжали кожаную обивку. Звук скрипнувших по поверхности ногтей не укрылся от Мурата — он бросил взгляд на её руку, уловив, как племянница в секунду напряглась ещё больше. А сама Хасанова, глядя в этот момент на Булатова, даже позабыла, как дышать.

— Что?

— Ты не ослышалась.

Девичья челюсть сжалась. Дана шумно втянула носом воздух и выдохнула, глядя на Мурата в упор. Сейчас, в эту самую секунду, она снова почувствовала себя так же, как тогда, когда Мурат заявил, что получил опеку над Гулей, поставив её перед фактом. И ей хотелось разнести его кабинет на части, назвав последними словами самого Булатова, но она всё же заставила себя спросить натянутым от напряжения голосом:

— С каких пор вы решили, что вправе распоряжаться, когда мне замуж выходить?

Мурат же от её такой реакции, казалось бы, нисколько не смутился — глупо было надеяться, что эта девчонка обрадуется и сразу побежит собирать свои вещи.

— С тех самых, когда ты переступила порог этого дома впервые, — фраза прозвучала так, словно речь шла о деловой сделке, каких у него были сотни в жизни, а не о человеческой судьбе. Даниной судьбе. — Именно в тот момент ты согласилась жить по моим правилам и традициям, которые чтит вся наша семья. И не только наша.

— Вы мне — не семья.

— Ты можешь говорить всё, что угодно, но факт остаётся фактом, — Мурат, после нескольких затяжек в течение наблюдения за её реакцией, отставил сигару в пепельницу. Дана следила за тем, как дым толстой струёй поднимается вверх. Горький запах никотина смешивался с холодным воздухом, растворяясь в помещении и оседая в её лёгких, вызывая отвращение. Дана ненавидела сигары, которые Мурат курил или ненавидела Мурата? Пожалуй, и то, и другое.

Ему было мало того, что она из-за его манипуляций отказалась от всего и была вынуждена вместе с сестрой переехать? Мало того, что он забрал её и запихнул в свою золотую клетку, как невольную птицу? Теперь он хочет не просто держать Дану в узде — он хочет поставить крест на всём, что у неё ещё осталось внутри. Уничтожить последние остатки гордости и самоуважения. И, — Господи, как же это смешно и нелепо, — воплотить замысел, который когда-то не увенчался успехом с её матерью.

Словно прочитав её мысли, мужчина добавил:

— За всё в этой жизни нужно платить, и поверь — это не та цена, которая может тебя сломать. Я бы на твоём месте не спешил отказываться, — присев в своё кресло, он откинулся на спинку, продолжая глядеть на неё без какого-либо сомнения или терзания совестью.

Дана прикрыла глаза, горько усмехнувшись, и сквозь зубы ответила:

— Вам реально кажется, что вы сможете помыкать мною до бесконечности? — её голос на секунду ломается, а затем она наклоняется чуть вперёд, упираясь рукой в столик перед собой. — С меня хватит, я не буду жить по вашей указке. Я и так достаточно сделала уже, но это… — у неё перехватывает в буквальном смысле дыхание от чужой наглости. — Это уже моё личное дело, с кем связывать свою жизнь, и вас это не касается.

Мурат не перебивает её, позволяя высказаться, а когда Дана замолкает, он всё так же смотрит на неё, будто ничего не изменилось. Её слова не задевают его так, как ей бы того хотелось.

— Ошибаешься, девочка моя. Ты сделаешь так, как я сказал — хоть и не прямо сегодня. У тебя будет время познакомиться со своим женихом — и ты будешь вести себя с ним прилежно и обходительно, — уверенности в его голосе мог бы позавидовать каждый. Дана чувствует, как её изнутри всю выкручивает наизнанку от желания плюнуть ему в лицо, плюнуть на эти грёбаные правила, и сбежать. — Хотя, — Мурат смотрит на неё задумчиво несколько секунд, выдавая практически сразу же: — Можешь отказаться, — короткая пауза и резкий вердикт: — Но тогда тебе придётся забыть о своей сестре навсегда. Поверь, у меня достаточно возможностей и средств, чтобы сделать так, как я хочу.

— Убьёте? — Дана даже сама не замечает, как этот вопрос срывается с её губ. И в этот момент, кажется, что-то в глубине души Мурата, действительно, напоминает о совести, но это исчезает так быстро, что Хасанова, испытывая ненависть, приходит к выводу, будто ей показалось.

— Нет, — спокойно и тихо, но твёрдо. — Но в таком случае в этом доме ты не останешься и Гулю больше не увидишь, потому что у тебя нет никаких прав на собственную сестру.

Пальцы сжимаются в кулак. Дане хочется отвесить Мурату пощёчину, но она знает, что это бесполезно — ей мерзко прикасаться к человеку, который, прикрываясь благими целями, рушит её жизнь уже во второй раз.

— А теперь ступай, — Булатов переводит взгляд на дверь, давая понять, что сейчас их диалог окончен. — И хорошенько подумай над тем, что я тебе сказал, — эти слова доносятся уже непосредственно в спину за секунду до того, как Дана выходит из кабинета, более резко, чем обычно, прикрывая за собой дверь.

      — Ну? — голос Зои выводит Хасанову из воспоминания, заставляя переключиться на реальность. — Расскажешь, наконец, каким ветром тебя занесло в наши края? И где Гуля — там осталась?       Дана горько улыбается, не зная до конца, как Зоя отреагирует, когда она вывалит на неё всю правду-матку.       — Не поверишь, Зой, — немного охрипшим от молчания голосом произносит Хасанова в ответ. — Это такой долбанный анекдот, что, кому скажешь — либо ржать будут, либо реветь.       — Не томи, — Зою такой ответ не устраивает, даже несколько пугает.       А спустя несколько секунд блондинка впадает в открытый ступор, когда слышит фразу из уст лучшей подруги:       — Замуж меня выдают.

***

      В общежитии для студентов мединститута была своя праздничная атмосфера: коридоры были украшены гирляндами, в холле внизу красовалась большая и пушистая ёлка, в воздухе пахло смесью мандаринов, свежей краски от покрашенных недавно перил лестниц, и «Советским» шампанским, которое оставшиеся на праздники студенты старались незаметно пронести мимо бдительной Веры Семёновны через вахту, убеждая после коменданта Петровича, что у них совсем нет алкоголя, пытаясь зажевать запах закусью или даже заграничной жвачкой.       Катя сегодня тоже, как ни странно, была одной из тех, кто праздновал Новый год здесь — Наташа уговаривала подругу на это целых три дня, хотя Макарова всё отказывалась, аргументируя это тем, что ей бы не хотелось оставить Таню одну. Мачеха же, став случайной свидетельницей разговора падчерицы по телефону, была иного мнения — безо всяких обид и даже с наставлением заявила, что нечего Катьке дома сидеть, пускай пойдёт, развеется, отдохнёт, для чего ж ещё молодость дана? А сама Татьяна, по её словам, скучать не станет — вместе с Илюшкой отправится к Суворовым, чтобы тихо и мирно посидеть с ними, отметив праздник — тем более, что они, как ближайшие соседи и друзья, этому были только рады.       На самом деле, чета Суворовых и Катьку звала к себе отмечать, но девушка сразу поняла, что это точно не вариант. После того, как она уличила Маратика в принадлежности к «Универсаму», Макарова невольно чувствовала свою вину каждый раз, когда общалась с Суворовыми-старшими. И хоть она откровенно их не сторонилась, но понимала, что, всё же, лучше пойти к Наташке в общагу, чем весь вечер сидеть и наблюдать за семейной идиллией, стараясь не ляпнуть лишнего вслух.       Марат же, хоть и был пристыженным в больнице, после сам испытывал трудности с тем, чтобы делать вид, будто этого не было — и сам избегал Катьку. Так что, можно сказать, Макарова не стала лишний раз испытывать ни свои, ни мальчишеские нервы на прочность.       Новый год — это же время, когда хочется почувствовать праздник?       Сама Наташа, надо сказать, тоже отказалась от семейного уюта — Катя не до конца понимала причин, по которым Рудакова вдруг отказалась отмечать с братом и тёткой, но с расспросами не наседала, понимая, что при желании та сама обо всём поведает.       Поэтому, вооружившись продуктами и посудой, которую Катя приволокла из дома, чтоб было во что еду разложить, девушки трудились над тем, чтобы накрыть на стол. Гулянка, надо сказать, намечалась неслабая — помимо них, с их потока в общаге было ещё пять человек, трое парней и две девчонки. Всех, кроме Рады Зарецкой, Катя знала вскользь, благодаря пересечениям в аудиториях на лекциях или коллоквиумах; исключением был Мишка Потапов, работавший до недавнего времени у них в больнице санитаром в травматологии, но теперь помогавший на смене Кате или Наташе управляться с очередным буйным пациентом. Гарик Иннокентьевич всё же смог добиться того, чтобы персонал их отделения пополнился мужскими руками, за что Катька с Наташкой были ему искренне благодарны.       — Ну что, девчонки, зажжём этот вечер? — Мишка, войдя в комнату, усмехнулся, держа в руке три длинных ракеты на палках.       Аня Семёнова — ещё одна девчонка в их праздничной компании — обернувшись, сразу вскрикнула:       — Ничего себе! Ты где их взял?       — Брат подсобил, — Мишка протянул ей их, дав взглянуть поближе. — Из столицы привёз. Так что можем сегодня запустить салют.       Антон, один из ребят, услышав это, с усмешкой ответил:       — Идея хорошая, но, боюсь, Петрович если увидит, то салют потом тебе устроит. Залпом домой долетишь после поджопника, — и ребята дружно рассмеялись.       — Да ладно, Петрович водки нажрётся сам и уснёт, мы ему нахрен после полуночи не сдались. Или, вон, Веру Семёновну окучивать будет, — смех снова пронёсся по комнате. Ни для кого из ребят не было секретом, что их комендант, несмотря на свой пожилой возраст, втрескался по уши в вахтёршу, отвешивая ей комплименты по поводу и без, частенько ошиваясь возле проходной. Студенты подшучивали над этим, но всегда по-доброму.       — Между прочим, Вера Семёновна ещё ого-го! — поддержал Дима, до этого сидевший в углу и настраивающий гитару для приятного вечера. — В молодости вообще красоткой была, я у неё фотку на вахте видал, так что Петровича понять можно.       — Так беги, Ромео, обольщай даму, пока не опередили. Только волосы уложи, а то она гнезда твоего испугается, — вставила и Наташка пять копеек, попутно нарезая овощи на досточке, а ответом послужила новая порция общего смеха.       Димка только улыбнулся, пригладив рукой свои вечно непослушные тёмные волосы.       — Я-то, может, и пошёл бы, но давайте тогда Антоха с Михой ещё «Советского» притащат, чтоб не зазря отвлекал.       — А это, кстати, мысль, — Антон кивнул. — Погнали, парни. Девчонки, не скучайте, мы скоро!       — Дураки, — Рада только с улыбкой проводила их взглядами, задержавшись дольше обычного на фигуре Димы. Зарецкая, в общем-то, была бы не против, если бы сейчас парень вернулся и, вместо того, чтобы отвлекать Веру Семёновну, попытался бы привлечь её внимание к себе.       Дима ей уже давно нравился, а потому, узнав, что он будет отмечать Новый год здесь, в общежитии, Рада даже не стала уезжать домой, в табор, хотя отцу пришлось соврать о том, что она завалила последний экзамен и теперь готовится к пересдаче в первых числах января. Знала, что он, как цыган и уж тем более — Баро табора — не одобрит симпатию дочери, направленную на гаджо. Порой девушка поражалась тому, как он вообще сумел согласиться отпустить её жить в общежитии, но, надо сказать, во многом этому поспособствовал её собственный характер. Рада же с детства росла упрямой, да и её решение стать врачом не несло в себе ничего плохого и предосудительного — людей лечить и спасать всяко лучше, чем милостыню выпрашивать, побираясь, или петь в ресторане, развлекая жующую и пьющую публику. Матери и бабке-шувани удалось убедить его, что для табора польза будет — можно сказать, после получения диплома, свой квалифицированный врач.       — Так, что у нас готово? — Аня, подняв со стола бумажку с записанным заранее меню, стала сверяться с тарелками. — Оливье есть, овощи есть, мандарины, — взгляд на стол, — тоже есть… Картошка! — и, вспомнив о том, что на кухне через две стенки была оставлена целая кастрюля на приготовлении, кинулась за дверь.       Тук, тук, тук — звук исходил от окна. Катя, закончив менять местами тарелки с блюдами, чтобы всё получилось по красоте, подошла к подоконнику.       — Наташ, это, похоже, по твою душу, — Рудакова, услышав её голос, отложила досточку с ножом и тоже приблизилась посмотреть.       Внизу, под окнами, сквозь сыпавший с неба снегопад, в свете фонарей стоял Зима, сжимая в одной руке какой-то свёрток.       От взгляда Макаровой не ускользнуло то, что Рудакова при этом тщательно попыталась спрятать улыбку в уголках губ.       — Беги, я закончу, — и спустя мгновение, прихватив с собой пальто, из рукава которого торчал белый шарф, Наташа скрылась за дверью.       Катя с Радой остались одни — Макарова нарезала овощи, а Зарецкая намазывала гренки тонким слоем растаявшего масла для бутербродов. Молчание между ними особо не было ни уютным, ни режущим слух, но Катя отчего-то ощущала на себе взгляд одногруппницы, словно та, едва они остались наедине, хотела что-то сказать.       — Ты чего так смотришь? Что-то не так? — решив не играть в «угадайку», Катя напрямую спросила, разрезав тишину своим голосом.       — Не знаю, — Зарецкая пожала плечами. — Просто ты какая-то тихая, — это звучало даже не в упрёк, а как всего лишь констатация. Катя нахмурилась, не до конца понимая или притворяясь, что не понимает. — Проблемы у тебя на личном фронте, — к гадалке ходить не нужно, потому что Рада сама кому хочешь погадает. И с Катькой уже однажды этот трюк сработал, хоть Макарова тогда и не поверила одногруппнице на слово до конца. Да и наслышана была Зарецкая, благодаря студенческому кругу, о том, какой фортель Щукин выкинул на одной из дискотек, подставив Макарову перед её авторитетом.       — Рад, — Катя не была уверена, что сейчас лучший момент для таких разговоров. Пускай они и наедине, но думать о Кащее ей не хотелось.       Но не думать тоже не получалось — после того столкновения на рынке он всё чаще мелькал в её мыслях. Жалела ли Катя, что влезла тогда? Нет. Но и правой себя, действительно, не чувствовала. Брошенная им фраза про то, что в следующий раз будет иначе, с возвращёнными деньгами, засела занозой где-то на подкорке сознания. Будто тем самым Кащей констатировал, что Катька стала для него такой же, как и все другие — больше никаких поблажек ей не будет.       Они разбежались несколько месяцев назад — почему же ей всё ещё так больно? Макарова была бы рада, если бы чувства можно было выключить, словно по щелчку пальцев, раз — и не болит, но, увы. И такое, если посмотреть правде в глаза, никому не было под силу, даже потомственной гадалке Раде.       Зарецкая и сама поняла уже, что влезла не в ту тему, но всё же сказала:       — Навешали тебе лапши о твоём любимом, знаю. Злым языкам верить не всегда нужно, — Катя на секунду замерла. — Молчание против обоих играет, запомни. И черноту эту им не вытащить.       Макарова хотела было ответить, да только не успела — дверь открылась и в комнату, с кастрюлей в руках, придерживая за ручки сквозь ткань полотенца, зашла Аня. Поставив горячую кастрюлю с картошкой на специальную подставку на столе, Семёнова перевела на неё взгляд и оповестила:       — Тебя там Петрович ищет.       — Меня? — Катя удивилась. — Что ему надо-то? — Макарова понятия не имела, с какой такой причины коменданту приспичило именно её увидеть. Она ведь даже не живёт здесь, хотя сам же разрешил, по старой памяти, прийти девчонке отметить праздник в кругу друзей и товарищей.       Аня только пожала плечами и сменила её возле овощей, когда всё ещё ничего непонимающая Катя вышла из комнаты. А вот Рада, похоже, сообразив уже, что к чему — интуиция её не подводила ни разу — только коротко улыбнулась, проводив Макарову взглядом.       Коменданта Катя нашла на лестнице, едва, дойдя до конца коридора, свернула на пролёт вниз.       — Макарова, вот ты не живёшь здесь, а я, как почтальон Печкин, всё равно тебя оповещаю, — от странной речи Петровича девчонка на секунду предположила, что он, наверное, уже бахнул водки. Хотя лицо было весьма ещё трезвым.       — Петрович, ты о чём?       — О том, что ко мне уже звонят в каморку и тебя спрашивают. Ты там передай, что я секретарём не нанимался. У меня, знаешь ли, возраст уже не тот, по этажам бегать и девчонок искать.       Катя хмыкнула, не сдержав смешок.       — Понятия не имею, честное слово. Ладно, сейчас пойду.       — Вот и иди, — комендант кивнул вниз, в сторону своей комнаты, которая стояла первой на этаже.       Девушка, спустившись с подножья лестницы, подошла к телефону и подняла трубку, прислонив к уху.       — Алло?       На том конце провода раздались какие-то помехи. Она поморщилась от неприятного шума.       — Алло? Вас не слышно.       Какой-то странный хрип на том конце провода ясности не добавил. Она уже, насторожившись, всерьёз хотела повесить трубку, как вдруг из динамика раздался голос:       — Мелкая, — и от этого обращения внутри всё похолодело, сжавшись. Спину обдал холодный пот.       Несмотря на то, что голос Кащея был непривычно надломленным, она узнала его сразу — и внутри что-то дрогнуло не то от страха причины такому, не то от радости, что он ей сам позвонил. Неужели поздравить захотел?       — Костя? — и его имя, сорвавшееся с её губ, прозвучало слишком обеспокоенно для девушки, которая пыталась не думать о нём всё это время. — Ты как узнал, что я в общаге?       — Мелкая, мне хуёво, — эти несколько слов пугали ещё больше. — Приди в качалку, а? Только без лишних ушей… — она услышала странное пыхтение. Кащей будто разговаривал сквозь зубы, но это была не злость. Предположение ударило по вискам, будто ударом.       — Ты ранен? — у Кати в эту секунду, кажется, что-то порвалось внутри. — Костя, алло!       — Приезж… — и снова какие-то чёртовы помехи или что, а после — короткие гудки.       Катя ещё с секунду пялилась на трубку в своей руке, не в силах поверить и понять, что это было.       «Беги» — пронеслось в голове и она не стала спорить с внутренним голосом, предчувствовавшим дурное.       Положив трубку обратно на рычаг, Макарова забежала обратно в комнату, за своей курткой. Не объясняя толком ничего и не вслушиваясь в вопросы Ани и Рады, явно узревших страх на её лице, бросила лишь короткое «сегодня без меня» и выскочила обратно к лестнице, быстро спускаясь по ступенькам вниз. О чём она думала в этот момент? Уж явно не об обидах, переставших иметь значение резко и отчётливо — на него, на себя, на всю эту ситуацию — потому что Кащей позвонил ей и она услышала его голос таким, каким не слышала ещё никогда.       И у неё даже на долю секунды не возникло сомнения остаться здесь, с ребятами, и встретить Новый год. В голове не проносились его жёсткие и унизительные оскорбления, брошенные возле ДК; его рука, сжимающая её шею; его шипение «ты кого нахуй посылаешь, соображаешь?»; его взгляд, в котором полыхали молнии тогда, в гаражах, когда они убежали от ментов с рынка — ничего этого не было. Обида испарилась, уступив место страху и отчаянному желанию убедиться, что с ним всё хорошо. Катя в эти секунды не думала о том, что, по сути, срывается к нему, словно собачка на поводке, после одного-единственного звонка — ей было плевать, как это выглядит со стороны. В мыслях было только одно:       «Я нужна ему сейчас.»       Мимо вахты Веры Семёновны Катя промчалась, даже ни слова не сказав — Димка с вахтёршей ошалелыми взглядами её проводить лишь успели. На улице Катя хотела было Зиму с Наташкой найти, чтоб у первого выспросить, в курсе ли он, что с Кащеем, да только ни Рудаковой, ни Зималетдинова не увидела — те будто сквозь землю провалились. Очень «вовремя»!       Раздумывать было некогда — Катя, приспустив со всех ног, побежала в качалку. Снег сыпал с неба, людей на улице становилось всё меньше в преддверии праздника, а Макарова, мчась, как угорелая, не чувствовала, как лёгкие сжимает от недостатка кислорода. В голове отчего-то мелькнуло воспоминание, как она в детстве удирала от злой собаки со скоростью света и врезалась прямиком в Кащея, выбравшемся прокатиться на своём велике. Его руки, подхватившие её тогда и помогшие вскарабкаться на крышу гаража, спасли её тогда от острых клыков и, очень вероятно, сорока уколов в живот.       Путь от общежития до качалки при обычной прогулке занимал от силы минут двадцать — Катя добежала до места назначения вдвое быстрее, но эти минуты показались Макаровой вечностью. Воображение, рисующее истекающего кровью авторитета, подгоняло её.

***

      Ворвавшись в качалку, оказавшуюся абсолютно пустой, девчонка рванула к двери каморки и, едва толкнув её, увидела Кащея, завалившегося на диван.       — Костя! — тут же оказавшись подле него, она наклонилась, пытаясь понять, в чём дело. Взгляд шарил по его телу в поиске крови и ран, которые могли бы быть причиной его столь резкого звонка и такого голоса по телефону.       Сам Кащей, стоило ей приблизиться к нему и взять его лицо в ладони, вяло усмехнулся.       — Пришла, — тихо констатировал, взглянув на неё. И Макарова, в одну секунду, подняв глаза на Вечного, застыла, как громом поражённая, в самое сердце.       А всё потому, что зрачки были до невозможного сужены. Такие, какие обычно бывают под воздействием препаратов, входящих в состав…       У неё, кажется, задрожали пальцы от осознания, которое моментально прошибло насквозь. И где-то на периферии Катя вспомнила слова, брошенные Вахитом в больнице пару недель назад. «Дело — дрянь полная».       И не поспоришь ведь теперь.       Действительно, — дрянь.       У Кати комом в горле всё сжало, когда Кащей, ухмыльнувшись, прижал её, всё ещё шокированную, к себе, обхватив одной рукой девичью талию.       — Мелкая, — его лоб к её прижимается, и Макарова из ступора выходит практически сразу, дёргаясь.       — Ты… — рукой его рукав закатывает, желая убедиться, что это неправда. — Ты совсем, что ли? — следы от шприца на внутренней стороне локтя лучше любых слов говорят о том, что диагноз понятен.       Она от него отстраняется резко, начиная шарить по каморке в поисках того, что именно он вколол себе. Бумажка какая-то с названием, упаковка — да хоть что угодно!       Кащей смеётся хрипло, наблюдая за ней.       — Куда ты лезешь? — за локоть её хватает, несильно, но ощутимо. Катя руку из его хватки забирает.       — Что ты вколол себе?       — Ты пришла, — он её вопрос, будто нарочно, игнорирует, хотя на деле у Кащея в эту секунду в голове вообще никакой ясности нет.       Катя знает, что у человека под дозой сознание меняется практически до неузнаваемого, и восприятие в таком случае очень шаткое, но здесь и сейчас её начинает медленно трясти от того, что она видит перед собой не Костю и даже не Кащея.       Тень, которой плевать.       И которой, блять, чертовски весело и хорошо сейчас, хотя ещё каких-то пятнадцать минут назад он в трубку ей бросал, как ему плохо.       Руки авторитета вокруг талии сжимаются, и Катя в угол отскакивает.       — Не трогай меня, — тихо. Голос дрожит. — Костя, что ты вколол себе?       Без толку. Он молчит, не отвечая, и Катя к телефону тянется — понимает, что дело гиблое; надо звонить Гарику. Хирург — из тех, кто и прийти сможет, и языком трепаться не станет, а за отрыв от праздничного стола девчонка ему потом отдельно извинение выскажет. Но, стоит пальцам потянуться к трубке, как идея проваливается — провод перерезан.       На кой хрен — даже спрашивать бесполезно.       А в следующую секунду у Макаровой в груди всё сжимается, когда она слышит звук закрывшегося замка. Голову поворачивает — и видит, что Кащей, поднявшись с дивана, дверь на ключ закрыл. Стоит теперь напротив, глядя на неё так, что у Кати ком в горле появляется сразу.       Рассудок отказывается верить в реальность происходящего и воспринимать это всерьёз.       — Не надо никого, — глухо произносит. И шаг вперёд делает. — Не уходи сейчас, ладно?       Катя инстинктивно назад отступить хочет, но отступить-то, по сути, некуда — поясницей в тумбочку упирается, в угол едва ли не забиваясь.       — Не подходи, — руки вперёд выставляет. Кащей останавливается, смотрит на неё.       — Ты чё, мелкая, это ж я, — и снова шаг. — Иди ко мне, — голос его трескается, потому что она в сторону отступает едва.       Кащей смотрит на Катю, не понимая абсолютно, почему она так реагирует на него сейчас. Сознание, замутнённое препаратом, напрочь отказывается воспринимать её страх за чистую монету.       — Испугалась за меня, да? — тихо. — Примчалась.       Катя головой качает едва заметно. Она не помнит, когда, но знает, что сейчас — боится. Потому что в его глазах не видит ни капли того, чтобы он вообще хоть что-то соображал сейчас.       — Иди сюда, ну, — Кащей её к себе за руку тянет, Катя ногами в пол упирается, но бессмысленно. Второй рукой за талию обхватывает. — Чего ты? Ну? Я просто поздравлю… Новый год же, — хрипло выдыхает.       Катя в плечи его упирается ладонями.       — Кость… — почти что жалобно произносит. И, когда он к ней тянется, напрягаясь, Макарова голову поворачивает, чтобы отвернуться, чем получает ещё одну порцию короткого ступора.       Кащей лбом утыкается в её висок, глаза прикрывает на несколько секунд. Внутри у него самого болезненно сжимается всё — не выдержал, не усидел в одиночестве, вызвонил. А она и пришла к нему, прибежала, сорвавшись, без раздумий.       Его мелкая.       — Катюх, ну чё ты дрожишь? — руками её обнимает, а Кате впервые по-настоящему эти объятья кажутся удушливыми. Будто змей, обвивает вокруг неё свои конечности, не давая сдвинуться. — Расслабься.       Губы мужские к щеке девичьей притрагиваются, и Катя вздрагивает, ёрзает, напрягаясь, а Кащей замедляется, реакцию её пытаясь поймать. Волнуется. Руки сжимают её в объятьях сильнее, успокоить пытаясь.       Как же он, блять, скучал по ней.       — Костя…       — Тихо-тихо…       Катя замирает, будто не веря до конца тому, что это с ней происходит. Его руки, его губы, всё это — один сплошной кокон, наваливающийся на неё. Макарова полшага в сторону опять делает, упираясь боком в диван.       — Куда ты собралась? — Кащей не отпускает, следом за ней двигается. Мочку уха прикусывает, и губами тут же к шее спускается, ещё не касаясь. Запах её вдыхает. Голову дурманит, голову кружит. Ему так хорошо сейчас, когда она рядом, и отпускать совсем не хочется. — Я ж знаю, ты тоже скучала по мне.       И после губы шеи касаются рвано, но не больно — пока. Катя чувствует, как его поцелуи переходят с одной стороны на другую, будто он раздразнить её пытается, а Макарова в плечи упирается сильнее.       — Костя! — голос повышает.       И этот выкрик на него точно как удар действует. Вечный замирает, глядя на Макарову, пазл пытаясь в голове собрать, а в ушах шумит — пульс грохочет, как бешеный. Дыханием тяжёлым девичью кожу на лице обжигает.       Что не так-то?       Он же не делает ей плохо. Он просто соскучился.       Она же сама пришла к нему сейчас. Стоит рядом — хотя, если бы не хотела, то забила бы хер на него.       Катя сжимается внутренне — рвано выдыхает, голову поворачивая, сказать хочет, да только рука его в волосы ей зарывается и Макарова ком в горле сглатывает, выдыхая шумно ему в губы. Он слишком близко оказался.       И Кащей не выдерживает: губы её своими накрывает — нагло, резко и бескомпромиссно.       Без тормозов.