Боль, что не могут унести ветра

Шаг - мягкий, почти невесомый. С самого детства Шун удивлялся, как дедушка и мама умудрялись бесшумно передвигаться по этим старым, скрипучим полам. Сейчас и он был среди тех, кому поддалась техника тихого шага, отточенная годами тренировок. Но в данный момент его беспокоило совсем не это. Навязчивое чувство дискомфорта засело где-то в подкорке мозга, зудело, не давая покоя. Сознание цеплялось за любую деталь, пытаясь понять, что именно вызвало это неприятное ощущение. Паранойя, вбитая дедом? Возможно. Но Шун считал свою - здоровой. В отличие от паранойи пожилого родственника. Казами вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. Он уже больше года не покидал территорию особняка. Может, именно это и сыграло с разумом дурную шутку. И в тот же миг слух зацепился за мелодичный голос. Знакомый. Родной. Сердце сковала мерзкая, тянущая боль. Разум кричал, что это невозможно, но тело уже повиновалось, ведя его к источнику звука. Кухня была залита мягким рассветным светом. И там была она. На своём любимом месте - том самом, которое никто так и не занял. С той же кружкой, которую никто не осмелился выбросить. — Ма… ма… — сорвалось с дрожащих губ брюнета. Она была такой же, как в его памяти. Иссиня-чёрные волосы блестели на свету, словно драгоценности. Аристократически утончённое лицо - ещё до того, как его исказила болезнь. В изумрудных глазах было столько тепла и любви, что Шун больше не смог сдержать слёз. Он делал один неуверенный шаг за другим, боясь, что мать исчезнет, растворится, стоит ему приблизиться. Но желание обнять её, вновь ощутить давно забытое тепло, было сильнее страха. Он видел, как мама говорит, но не слышал слов. Пытался читать по губам - тщетно. Мозг отчаянно сигнализировал, что именно это и было причиной тревоги, но Шун упрямо отказывался верить в нереальность столь долгожданной встречи. — Нет… Мама… Прошу… — умолял он, видя, как свет вокруг неё становится всё ярче. — Только не снова! Он тянул к ней руки, бежал изо всех сил - и не приближался ни на сантиметр. — Не бросай меня! — крикнул он из последних сил. И в тот же миг проснулся. Весь в холодном поту, с вытянутой рукой, тянущейся к недостижимой цели. Одинокая капля скатилась по щеке. Он вернулся. Вернулся в серую, пустую реальность, лёжа на футоне и вслушиваясь в тишину. Он надеялся, что это лишь продолжение кошмара, но сколько бы ни ждал - ничего не менялось. Лишь часы безжалостно отсчитывали время. — Всё в порядке, Шун? — раздался нежный голос Скайрес, сидевшей у окна. — Всё нормально, — произнёс он, опуская руку. — Всё как всегда… Она промолчала, понимая, что слова сейчас будут для него пустым звуком. Нужно было дать ему время прийти в себя. Скайрес тревожило лишь одно: подобные сны стали повторяться всё чаще, и после них Шуну всё труднее было возвращаться к обычному состоянию. Спустя долгие, тягучие минуты Казами заставил себя подняться. Накинув фиолетовую рубашку, он подошёл к зеркалу. Ничего не изменилось. Всё тот же усталый, почти безжизненный взгляд. Коснувшись щеки, он не мог понять - впали они или нет. — Сегодня чудесная погода, — заметила Скайрес. — Может, стоит открыть окно и отодвинуть шторы? Шун отвлёкся от завязывания волос в хвост и обвёл взглядом комнату. Полы и мебель из тёмного дуба, отсутствие солнечного света - всё это делало обстановку давящей, почти депрессивной. Минимум мебели лишь усиливал ощущение пустоты. Не отвечая, он подошёл к окну, приоткрыл штору, впуская свет, затем открыл окно - и почти сразу вернул всё обратно, словно передумал. Взяв Скайрес с собой, Шун вышел из комнаты и оказался в вытянутом коридоре, который, казалось, уходил в бесконечность в обе стороны. Тьма была извечным спутником не только бойца Вентуса, но и всего рода Казами. Их особняк - как ни иронично - служил лучшим тому доказательством. Огромный, с запутанными коридорами, множеством ниш и укрытий, он утопал в полумраке, где свет всегда был редким гостем. Кто-то мог бы решить, что подобный дом сыграет с его обитателями злую шутку. Но никто не знал все возможные точки для засады лучше, чем сам клан Казами. С детства Шун играл здесь в прятки - сначала с матерью, потом с Дэном. Позже игры сменились тренировками на скрытность под присмотром деда. Поэтому, проходя мимо каждой колонны, каждого углубления в стене, тело само собой напрягалось, готовясь к нападению. Инстинкты сработали мгновенно. Стоило боккэну начать опускаться для удара, как Шун уже ушёл с линии атаки. Деревянный меч рассёк воздух там, где секунду назад была его голова. Старик не удивился, в тот же миг он изменил траекторию удара - диагональный взмах снизу вверх устремился к виску. Шун опустился на колено и провёл подсечку, намереваясь сбить противника с ног. Но возраст оказался лишь условностью для Рёдзина, легкий прыжок и, вложив вес всего тела, обрушил вертикальный удар сверху. Шун не стал уклоняться, собрав всё внимание на лезвии, он поймал деревянный меч ладонями - в считаных сантиметрах от собственного лба. Они застыли. Взгляд в взгляд. В каждом - холодное, выученное желание убить противника. Теперь бой шёл не телами, а разумами: просчёт, предугадывание, поиск слабости. По виску Шуна скатилась капля пота. Он понял - в честной схватке одолеть деда ему не под силу. Рёдзин хмыкнул и расслабился. Знак того, что бой был окончен. Когда боккэн освободился из захвата, старик опёрся на него, словно на трость. — Неплохо среагировал, — кивнул он, но суровость из взгляда не исчезла. — Только вот твой разум всё ещё пленник прошлого. — Моё тело и мой разум полностью отданы воле клана, — ответил Шун, почтительно поклонившись. — Как вы и желали, дедушка. — Шиноби должен быть силён не только телом, но и духом, — скривился Рёдзин, ударив мечом о пол. — А ты - кукла, что безвольно выполняет приказы. Шун сжал кулаки. Что бы он ни делал, старик оставался недоволен. Не поднимая взгляда, он произнёс холодно: — Вы ошибаетесь. Я… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Я полностью посвящён тренировкам. Делаю всё, как вы хотите. Мой разум не занят ничем, кроме пути шиноби. – он поднял глаза, в них была лишь боль. — Можешь лгать кому угодно, — ответил Рёдзин. — Мне, другим… Но не лги самому себе. Иначе погубишь себя. Шун не ответил, развернулся и ушёл. — Тебя никто не спасёт, если продолжишь бежать, — бросил старик ему вслед. Ответа не последовало. Рёдзин лишь покачал головой. В его время за подобную дерзость быстро напоминали место - розгами по спине. Талант Шуна был очевиден. Его не заметил бы только слепой. Но характер… в этом и крылась его слабость, весь в мать. Шиори же досталось это от Саэ. Он не раз упрекал в этом супругу. Теперь, с их отсутствием, управляться с внуком становилось всё труднее. На беспутного отца рассчитывать не приходилось — Шун ненавидел его даже сильнее, чем самого деда. Да и сам зять не готов вернуться к сыну, боль утраты жены он пытался заглушить бесконечными тренировками и соревнованиями. Пробормотав что-то о нынешней молодёжи, слишком много забивающей себе голову лишним, старик направился в кабинет. Ему нужно было помедитировать и решить, как ещё можно спасти того, кто упрямо отказывался быть спасённым. Если раньше Шун ещё сомневался, стоит ли идти на кухню, то после разговора с дедом желание есть окончательно пропало. Несмотря на попытки Скайрес вразумить своего непутёвого напарника, Казами молча свернул во внутренний двор. Удары были жёсткими и злыми. Каждый - словно выплеск того урагана, что бушевал у него внутри. Разум отключился, уступив место чистой ярости. Он не чувствовал боли, не замечал, как кожа на костяшках лопается, а кровь остаётся тёмными мазками на деревянном манекене Вин Чун. Дед - вечно недовольный, с его бесконечными нравоучениями. Друзья - которые никак не могут оставить его в покое. Эти проклятые сны. С каждой мыслью он сжимал зубы всё сильнее, будто пытался раскрошить сам воздух. Ему хотелось покоя. Чтобы все забыли о нём. Чтобы дали просто выдохнуть и прийти в себя. Почему никто не может этого понять? И именно тогда перед его глазами всплыл образ матери. Шун замер. Он закрыл глаза, пытаясь очистить разум, но вместо этого с силой ударился лбом о деревянный манекен. Глухой стук отозвался в черепе. Дыхание сбилось, руки и зрачки дрожали, но образ исчез - будто его никогда и не было. По лицу потянулись тонкие струйки крови. — Возьми перерыв, Шун… — тихо, почти с мольбой произнесла Скайрес, наблюдая за ним с камня. — Я не устал, — пробормотал брюнет, снова вставая в исходную стойку. — Физические истязания лишь заглушают боль, но не исцеляют её, — сказала она неохотно, зная, к чему может привести этот разговор. — И что ты предлагаешь? — спросил он, направляясь к умывальнику. – Ты и так знаешь. – вздохнула Скайрес, понимая, что вновь упёрлась в стену. – Мы это с тобой уже обсуждали. – Он наклонился, собираясь смыть кровь, но вода, вместо того чтобы хлынуть из крана, застыла в воздухе — прозрачная, неподвижная. Тишина изменилась. Стала вязкой, тяжёлой, будто само пространство затаило дыхание, предвещая нечто ужасное. — Какая печальная картина… Боль, кровь, самобичевание. Как же это старомодно. Голос был незнакомым, но уж слишком не понравился Шуну своей бархотной слащявостью. Шун медленно обернулся. На вершине деревянного манекена восседал блондин. Белый плащ странного кроя, необычные очки скрывали пол-лица. Одна нога была небрежно закинута на другую, и он лениво покачивал стопой, касаясь ботинком кровавого пятна на дереве. Он смотрел на Шуна сверху вниз, как зритель в театре, оценивающий неудачную постановку.