Когда возвращаются домой

16:15, дом Хлои Такси остановилось у калитки, и Хлоя, расплатившись с водителем, вошла в сад. Солнце клонилось к закату, окрашивая плющ на стенах дома в густой медный цвет. От нагретых за день кирпичей тянуло теплом, а из открытых окон кухни доносился запах свежей выпечки и роз, срезанных этим утром.Она прошла в дом, оставив туфли в прихожей. Тишина. Стенные часы с кукушкой, которые папа привез из Шварцвальда еще до ее рождения, отбивали половину пятого. В гостиной никого не было, но на столике у кресла отца лежала раскрытая газета «The Times» и дымилась чашка кофе — значит, он где-то рядом. — Мам? — позвала Хлоя, проходя на кухню. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней был простой льняной передник поверх темно-синего платья, волосы убраны в пучок, и вся она казалась воплощением спокойствия и порядка, которые царили в этом доме всегда, сколько Хлоя себя помнила. — Пришла, — мать обернулась, и ее взгляд быстро пробежался по лицу дочери, считывая то, что Хлоя так старалась спрятать. — Как погуляли с Крис? — Хорошо, — Хлоя села за стол, положив руки на столешницу. — Крис передает привет. Она сегодня была… замечательная. Как всегда. Мама не стала расспрашивать. Она поставила перед дочерью чашку с ромашковым чаем — тот самый, который пили всегда, когда кто-то из домашних был не в духе или просто устал. Маленькая семейная традиция. — Отец в саду, — сказала она, возвращаясь к плите. — Обрезает розы. Сказал, что если ты придешь, можешь помочь. Ему нужны будут цветы к ужину. — К ужину? — переспросила Хлоя. — У нас сегодня гость, — мать говорила ровно, будто речь шла о погоде. — Я приготовила индейку. Твою любимую, с клюквенным соусом. Хлоя посмотрела на часы. Половина пятого. Реджи сказал «сегодня», но не назвал времени. Она не знала, закончилось ли всё, не знала, вернулся ли он, не знала, жив ли он вообще. А мать спокойно ставила на стол приборы и доставала из буфета хрустальные бокалы, которые обычно берегли для Рождества и дней рождений. — Мам, откуда ты… — начала Хлоя, но та подняла руку, останавливая ее. — Твой отец звонил Рону. Рон сказал, что всё хорошо. Что он вернется сегодня вечером. У Хлои перехватило дыхание. В груди разлилось тепло, такое сильное, что на секунду закружилась голова. — Он звонил? — прошептала она. — Папа звонил? И ты мне ничего не сказала? — А что мне было говорить? — мать наконец обернулась, и в ее карих глазах, таких же, как у Хлои, мелькнуло что-то теплое и понимающее. — Сказать, что он жив? Ты бы не поверила, пока не увидела бы сама. Сказать, что он скоро будет? Ты бы извелась еще сильнее, считая минуты. Я решила, что лучше пусть всё будет как обычно. А он придет — и ты увидишь. Хлоя вскочила, подбежала к матери и обняла ее, прижимаясь щекой к плечу. Мама, помедлив секунду, обняла дочь в ответ — крепко, по-матерински, позволяя себе ту нежность, которую обычно сдерживала. — С ним всё в порядке, — тихо сказала она. — Рон сказал, что он не ранен. Устал, но цел. А остальное… остальное вы сами разберете. — Спасибо, — выдохнула Хлоя. — За что? — За то, что не спрашиваешь. За то, что не говоришь, что я должна была остаться в стороне. За то, что поставила для него прибор. Мама усмехнулась — сухо, по-своему, но в этой усмешке не было осуждения. — Дитя мое, я двадцать лет замужем за человеком, который знает, с какой стороны заряжать пистолет. Ты думаешь, я не понимаю, что значит ждать? Иди в сад, помоги отцу с розами. И перестань смотреть на телефон каждые пять минут. Когда он приедет, ты услышишь мотор раньше, чем зазвонит этот ваш аппарат. Хлоя улыбнулась, поцеловала мать в щеку и вышла в сад. 16:45, сад Отец был у дальней беседки, обрезая кусты чайно-гибридных роз, которые мать особенно любила за их крупные бутоны и тонкий аромат. На нем был старый твидовый пиджак, который он надевал только для работы в саду, и соломенная шляпа, которую Хлоя помнила с детства. Увидев дочь, он отложил секатор и снял перчатки. — Ну что, помощница? — спросил он, и его голос был таким же, как всегда, — ровным, спокойным, без тени той тревоги, что он, конечно же, чувствовал всё это утро. — Мама сказала, вам нужны розы к ужину, — Хлоя взяла корзину, в которой уже лежало с десяток алых бутонов. — Нужны, — Роберт указал на кусты, которые еще не тронули. — Вон те, темно-бордовые, для центра стола. И несколько светлых, для вазы в гостиной. Мать любит, когда в доме пахнет цветами. Они работали молча, и в этой тишине было что-то успокаивающее. Розы пахли сладко и чуть терпко, шипы цеплялись за перчатки, и Хлоя чувствовала, как напряжение, сковавшее ее с самого утра, начинает понемногу отпускать. Рядом с отцом всегда было спокойно. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но его присутствие само по себе было защитой. — Он звонил, — сказал отец, когда корзина наполнилась наполовину. — Рон. Сказал, что всё сделано. Что Реджи жив и здоров. Что через час-два будет здесь. Хлоя замерла, сжимая в руке секатор. — Ты поэтому заставил меня резать розы? Чтобы я не сидела у телефона? — Чтобы ты была занята, — поправил ее отец. — Безделье — худший враг для того, кто ждет. Я это знаю лучше многих. Он посмотрел на нее, и в его глазах, серых, внимательных, было что-то, что она видела только в самые важные моменты их жизни — когда поступала в университет, когда впервые вышла на сцену с сольным номером, когда в ее жизни появился Реджи. Гордость, смешанная с легкой тревогой. — Ты любишь его, — сказал он не вопросом, утверждением. — Да, — Хлоя не стала отрицать. Не видела смысла. — Он опасный человек, Хлоя. — Я знаю. — Он убивал. — Я знаю, — повторила она тверже. — И он не перестанет. Это его мир. Его жизнь. Ты готова к этому? Она посмотрела на отца прямо. — А ты был готов, когда женился на маме? Ты ведь тоже… — она замолчала, подбирая слова. Роберт усмехнулся, и в этой усмешке было столько всего — и воспоминания, и принятие, и та спокойная мудрость, которая дается только годами. — Я обещал твоей матери, что уйду. И ушел. Почти. Но не потому, что она просила. А потому, что я понял: ради нее я готов на всё. Даже на то, чтобы стать другим человеком. — Реджи не сможет стать другим, — тихо сказала Хлоя. — И ты не требуешь этого. — Нет. Я просто хочу, чтобы он возвращался. Ко мне. Живым. Отец взял ее за руку, и его ладонь была большой, теплой, надежной. — Тогда ты будешь ждать. И он будет возвращаться. Так было, так будет. А мы с матерью всегда будем здесь. Чтобы ты знала: есть куда вернуться, если станет слишком тяжело. Хлоя прижалась к отцовскому плечу, и они стояли так несколько секунд, пока голос матери не позвал их с крыльца: — Роберт, Хлоя, идите умываться. Скоро ужин. Отец отпустил ее, взял корзину с розами. — Идем. И перестань трястись. Он придет. 19:30, столовая Стол был накрыт на четверых. Белая скатерть, хрусталь, серебряные приборы, которые доставали только по большим праздникам. В центре — ваза с темно-бордовыми розами, по краям — свечи в высоких подсвечниках. Мать хлопотала у плиты, заканчивая с соусом, отец открывал бутылку красного, и Хлоя смотрела на пустой стул напротив, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он должен был приехать. Отец сказал «через час-два». Прошло уже три. Она не спрашивала, не звонила — знала, что нельзя. Но каждые пять минут ее взгляд уходил к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Хлоя, сядь, — велела мать, ставя на стол блюдо с индейкой. — Твои метания по комнате нервы мне выматывают. — Мам, я не могу… — Можешь. Сядь. Выпей воды. И перестань смотреть на дверь, как будто от этого зависит твоя жизнь. Мама понимала все переживания дочери. В ее возрасте она встретила отца Хлои и точно с таким же нетерпением ждала прихода мужа. Хлоя села, но не могла усидеть на месте. Она теребила край скатерти, поправляла салфетку, смотрела на часы. Половина восьмого. Без пятнадцати восемь. Без десяти. А потом она услышала это. Сначала далекий, едва различимый гул. Потом — ближе, ближе. Мотор. Тот самый, который она могла узнать среди сотни других. «Роллс-Ройс». Она вскочила, едва не опрокинув стул. Отец, сидевший напротив, не сказал ни слова — только кивнул, давая понять, что она может идти. Мать, стоявшая у серванта, на секунду замерла, потом продолжила расставлять тарелки, и только ее чуть заметная улыбка выдавала, что она тоже ждала этого звука. Хлоя выбежала в прихожую, натягивая туфли на босу ногу, распахнула входную дверь и побежала по дорожке. Босиком, в домашнем платье, не чувствуя холодного камня под ногами, не замечая, что волосы растрепались, что мать потом будет ворчать. Она просто бежала — туда, где за калиткой уже остановилась знакомая машина. Из нее выходил Реджи. Он был в том же черном костюме, что и утром, но теперь на нем не было пиджака, рубашка была расстегнута у ворота, и в свете уличного фонаря Хлоя видела темные пятна на манжетах. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, лицо казалось резче, скулы острее. Но он был жив. Цел. И смотрел на нее так, как смотрел всегда — словно она была единственным источником света в этом мире. Она бросилась к нему, и он поймал ее, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. Его руки обхватили ее талию, зарылись в волосы, и она чувствовала, как он дрожит — едва заметно, но она чувствовала. И от этого дрожания у нее самой всё внутри переворачивалось. — Я здесь, — прошептал он ей в волосы. — Я обещал. — Знаю, — она всхлипнула, не в силах сдержать слез. — Я знала. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его пальцы скользнули по ее щеке, стирая влажные дорожки. В его глазах, серых, усталых, было что-то, от чего у нее перехватило дыхание — не просто нежность, не просто облегчение, а что-то глубже, острее, то, что она боялась называть своим именем. — Ты дрожишь, — сказал он. — Я боялась. — Я знаю, — он коснулся губами ее лба, потом щеки, потом уголка губ — легко, почти невесомо. — Прости. Я знаю, как это тяжело. Но я вернулся. И теперь я здесь. С тобой. Она прижалась к нему, вдыхая запах пороха и табака, который смешивался с запахом его одеколона, и понимала, что не может, не хочет отпускать. Никогда. Из дома донесся голос матери: — Хлоя, веди его ужинать! Всё остынет! Они рассмеялись — оба, одновременно, и этот смех был таким освобождающим, таким правильным, что Хлоя почувствовала, как напряжение, державшее ее весь день, наконец отпускает. — Идем, — она взяла его за руку, сжимая пальцы. — Мама приготовила индейку. И поставила для тебя прибор. — Твоя мать — святая женщина, — серьезно сказал Реджи, но в глазах плясали чертики. — Это я и сама знаю. Они пошли к дому, и Хлоя чувствовала его руку в своей, чувствовала его тепло, его дыхание, его присутствие. И мир снова становился правильным. 22:00, комната Хлои Ужин прошел в той уютной, спокойной атмосфере, которая царила в доме Харрисонов всегда, когда случалось что-то важное. Мать говорила о школе, об учениках, о предстоящем родительском собрании. Отец рассказывал о новостях в городе, о том, что в порту опять подняли цены на фрахт, и это, конечно, ударит по всему, чем они занимались. Реджи слушал, кивал, отвечал на вопросы — вежливо, сдержанно, но Хлоя чувствовала, как его взгляд постоянно возвращается к ней. И каждый раз, когда их глаза встречались, у нее внутри вспыхивало что-то горячее, нетерпеливое. После ужина отец ушел в кабинет — «позвонить кое-кому», мать — мыть посуду, и они остались вдвоем в гостиной. Хлоя сидела на диване, Реджи стоял у камина, и в комнате было тихо, только часы отбивали секунды. — Ты устал, — сказала она. — Немного. — Поедешь домой? Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то, от чего сердце забилось быстрее. — Если ты хочешь, чтобы я уехал — я уеду. — Я не хочу, — сказала она тихо, вставая. Он сделал шаг навстречу, и она оказалась в его объятиях. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, он наклонился к ее губам. Поцелуй был долгим, тягучим, не таким, как утром — отчаянным и торопливым. Теперь он был глубоким, полным той сдержанной страсти, которая накапливалась весь день. — Хлоя, — прошептал он, отрываясь от ее губ, и в его голосе было столько всего — и желание, и нежность, и какая-то почти мальчишеская робость, которую она видела только в самые интимные моменты. — Что? — ее пальцы скользнули по его лицу, по скулам, по губам. — Твои родители… — Мама уже в спальне. Папа в кабинете. Они не выйдут. Она взяла его за руку и повела к лестнице. На втором этаже горел только ночник в коридоре, и их шаги тонули в толстом ковре. Комната Хлои была в конце коридора — небольшая, светлая, с окном, выходящим в сад. На кровати лежало лоскутное одеяло, сшитое матерью еще до ее рождения, на тумбочке — стопка книг и фотографии в рамках. Она закрыла дверь, щелкнула замком, и в комнате стало тихо — только их дыхание и приглушенные звуки с улицы. Реджи стоял у окна, и лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, освещал его лицо. Он смотрел на нее, и в его взгляде было то, что она научилась читать за эти месяцы — желание, сдержанное усилием воли, и любовь, которую он не умел выражать словами. — Иди сюда, — сказала она тихо, и он подошел. Она расстегнула пуговицы на его рубашке — медленно, одну за другой. Под тканью оказалась белая майка, а под ней — кожа, теплая, живая. Ее пальцы скользнули по его груди, по ключицам, и она почувствовала, как он вздрагивает от ее прикосновения. — Ты ранен? — спросила она шепотом, останавливаясь. — Нет, — его голос был хриплым. — Синяки. Не больше. Она сняла с него рубашку, потом майку. Лунный свет выхватывал из темноты его плечи, его руки, его грудь — и темные пятна на ребрах, которые заставили ее сердце сжаться. — Больно? — она коснулась губами синяка, и он замер. — Теперь нет, — выдохнул он. Ее руки поднялись к его плечам, скользнули по шее, запутались в волосах. Она притянула его к себе, и их губы встретились снова — жадно, нетерпеливо, словно они боялись, что время ускользнет, что кто-то войдет, что этот момент оборвется. — Хлоя, — он отстранился, тяжело дыша. — Мы не должны. Твои родители… — Мои родители спят, — она посмотрела ему в глаза. — А я хочу быть с тобой. Сейчас. Сегодня. Он замер, глядя на нее, и в его глазах была борьба — та, что происходила между тем, что он считал правильным, и тем, чего он хотел больше всего на свете. — Хлоя, — сказал он, и голос его был низким, почти неслышным. — Ты… у тебя это впервые? Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, но не отвела взгляда. — Да. Он закрыл глаза на секунду, и когда снова открыл их, в них было что-то, от чего у нее перехватило дыхание — благоговение, почти страх. — Тогда тем более мы не должны спешить, — он провел пальцами по ее щеке, по губам. — Я не хочу сделать тебе больно. — Ты делаешь мне больно, когда уходишь, — она накрыла его ладонь своей. — Ты делаешь мне больно, когда я не знаю, жив ли ты. А сейчас ты здесь. Со мной. И я хочу чувствовать тебя. Каждую секунду. Не бойся меня, Реджи. — Я боюсь не тебя, — он покачал головой. — Я боюсь, что сделаю что-то не так. Что тебе будет больно. Что ты потом… Она прижала палец к его губам. — Я люблю тебя, — сказала она просто. — И я хочу этого. Хочу тебя. Пожалуйста. Он смотрел на нее долгую секунду, а потом его лицо изменилось — напряжение отпустило, уступив место чему-то глубокому, беззащитному. Он подхватил ее на руки, легко, словно она ничего не весила, и опустил на кровать. Лоскутное одеяло было мягким под спиной, а сверху — он, нависающий, заслоняющий свет, пахнущий порохом и усталостью, и такой родной. — Я люблю тебя, — прошептал он, целуя ее веки, скулы, шею. — Я так долго боялся этого сказать. Боялся, что это сделает тебя уязвимой. Но ты… ты и так моя уязвимость, Хлоя. Моя единственная. Его губы спускались ниже, и она выгибалась под ним, чувствуя, как его руки скользят по ее телу, как пальцы находят застежку платья, как ткань расходится, открывая кожу лунному свету. — Реджи, — выдохнула она, когда его губы коснулись ее ключицы, и этот выдох был похож на молитву. Он двигался медленно, почти мучительно, и каждое его движение было осторожным, словно она была из стекла. Его руки дрожали — она чувствовала эту дрожь, когда он касался ее живота, бедер, когда его пальцы сплетались с ее пальцами, прижимая к постели. — Ты такая красивая, — сказал он, глядя на нее сверху вниз, и в голосе его было столько восхищения, что у нее закружилась голова. — Я не достоин тебя. — Не говори так, — она потянула его к себе, и он опустился на нее, прижимаясь всем телом. — Ты мой. И я твоя. Когда он вошел в нее, она закусила губу, чтобы не вскрикнуть, — боль была острой, но короткой. Он замер, чувствуя это, и его лицо исказилось от напряжения, которое он сдерживал. — Тише, — прошептал он, целуя ее в уголок губ. — Сейчас пройдет. Я здесь. Я с тобой. Она обняла его, впуская его дыхание, его запах, его тепло. Боль уходила, сменяясь чем-то другим — глубиной, наполненностью, ощущением того, что этот момент изменит всё. — Теперь можно, — выдохнула она, и он начал двигаться — медленно, бережно, и каждое его движение было ответом на ее безмолвную просьбу. Она держалась за его плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как его дыхание сбивается, как он шепчет ее имя — снова и снова, как заклинание. В лунном свете его глаза казались почти черными, но она видела в них то, что не видела никогда: полную, абсолютную уязвимость. Здесь, в ее постели, в ее комнате, он был не опасным человеком из утренней истории, а просто мужчиной, который любил ее. Когда всё закончилось, он скатился с нее, но не отпустил — притянул к себе, укрывая одеялом, и она чувствовала, как бьется его сердце — так же быстро, как и ее. — Мне не больно? — спросил он тихо. — Немного, — призналась она. — Но это того стоило. Он поцеловал ее в макушку, и она услышала, как он выдохнул — с облегчением, с благодарностью. — Ты моя жизнь, Хлоя, — сказал он. — Никогда не сомневайся в этом. — Я и не сомневаюсь, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — А ты никогда не сомневайся, что я буду ждать. Он улыбнулся — той своей редкой улыбкой, которая появлялась только для нее. — Я всегда возвращаюсь. Помнишь? — Помню. Они лежали в темноте, переплетенные, слушая, как за окном шумят тополя, как где-то вдалеке лает собака, как тикают часы в коридоре. И в этой тишине было всё — и обещание, и покой, и та особая близость, которая приходит только после того, как двое становятся одним. Потом, когда луна сместилась к краю окна, а в комнате стало совсем темно, она услышала его голос — сонный, теплый. — Мне нужно будет уехать. Завтра. На несколько дней. Разобраться с делами. Она напряглась, но не отстранилась. — Вернешься? — Всегда, — он поцеловал ее в висок. — Всегда возвращаюсь. — Тогда я буду ждать, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Но запомни: если ты не вернешься, я найду тебя даже на том свете. Он усмехнулся — устало, но искренне. — Я верю. Она поцеловала его, и в этом поцелуе было обещание. Такое же крепкое, как этот старый дом, как руки ее отца, как мудрость матери, как сама их любовь. Утро Солнце только начинало подниматься, когда Хлоя открыла глаза. Реджи спал рядом, и в утреннем свете его лицо казалось моложе, спокойнее. Исчезли тени под глазами, разгладились морщины на лбу. Он был просто мальчишкой — тем самым, который пришел в этот дом четыре года назад и смотрел на нее так, будто увидел солнце. Она не стала его будить. Тихо встала, надела халат, подошла к окну. В саду уже хозяйничал отец, обрезая розы. На кухне гремела посудой мать. Мир просыпался, и в этом пробуждении было что-то правильное, успокаивающее. — Ты уже не спишь? — его голос был сонным, теплым. Она обернулась. Он сидел на кровати, опираясь спиной о спинку, и смотрел на нее. — Смотрю на тебя, — сказала она. — И что видишь? — Своего мужчину, — просто ответила она. — Который всегда возвращается. Он протянул руку, и она подошла, села рядом. Он обнял ее, прижимая к себе, и они сидели так, глядя, как солнце поднимается над садом. Внизу хлопнула входная дверь, и послышался голос — не отца, не матери. Молодой, насмешливый, до боли знакомый. — Эй, соня! Подъем! Я тут кофе пью в одиночестве, а ты, я смотрю, решил вообще не выходить? Реджи поморщился. — Рон. Я знал, знал, что он приедет как можно раньше, чтобы своими глазами увидеть нас здесь— сказал он, и в голосе его смешались досада и смущение. Хлоя рассмеялась — легко, свободно. — Он всегда так рано? — спросила она. — Всегда, — Реджи вздохнул, но в глазах его плясали чертики. — Говорит, что я сплю, как сурок, а сам… — он не договорил, потому что из коридора донеслись шаги, и в дверь постучали — три коротких удара. — Редж, я серьезно. Миссис Смит напекла булочек, а я не могу есть в одиночку, это неприлично. Выходи, пока я все не съел. Реджи переглянулся с Хлоей. — Он всегда такой? — шепотом спросила она. — Всегда, — так же шепотом ответил он. — Это мое наказание за все грехи, человек с таким же лицом, но с ужасным характером и тупым умором. - А ты у нас мастер шуток, голубоглазка? - Только не называй меня голубоглазкой прошу, так может только дядя Роб. Ты и так его копия, а если еще и называть меня как он будешь, я совсем с ума сойду. - А как мне тебя называть? - Придумай сама, вечером предложишь варианты. Так уж и быть можешь мне придумать слюнявое, милое прозвище. Хлоя улыбнулась и подошла к двери, приоткрыла ее. Рон стоял в коридоре — в расстегнутой рубашке, с взлохмаченными волосами, с чашкой кофе в руке и с видом человека, который только что устроил небольшой переполох и ничуть об этом не жалеет. — Доброе утро, Хлоя, — он улыбнулся, широко и открыто. — Извините за вторжение. Твоя мама сказала, что вы спите, но я подумал — раз уж я приехал забрать этого… — он кивнул в сторону комнаты, — то почему бы не позавтракать всем вместе? — Доброе утро, Рон, — Хлоя улыбнулась в ответ. — Мы сейчас спустимся. — Не спешите, — он подмигнул и уже развернулся, но на полпути обернулся. — Редж! Рубашка на стуле в гостиной, я привез чистую. Та, что была на тебе, отправилась в утиль. Мать убьет, если увидит такие пятна за своим столом. — Иди уже, пожалуйста — донеслось из комнаты. Рон засмеялся и направился вниз, насвистывая какую-то мелодию. Хлоя закрыла дверь и обернулась к Реджи. Он стоял у окна, уже в брюках, и смотрел на нее с выражением, в котором было всё — и нежность, и благодарность, и легкое смущение. — Он постоянно так врывается? — спросила Хлоя. — Это его способ заботиться, — Реджи подошел, взял ее за руку. — После того, что случилось… он волновался. И ему нужно было убедиться, что я действительно здесь и со мной всё в порядке. И как дядя Роб его впустил. — Конечно впустил, — Хлоя поправила ворот его рубашки, которую он только что надел. — Рон здесь свой. Реджи поймал ее руку, поцеловал пальцы. — Как ты себя чувствуешь? — спросил тихо. Она почувствовала, как щеки заливает румянец, но не отвела взгляда. — Хорошо, — сказала она. — Немного… странно. Но хорошо. Он притянул ее к себе, обнял. — Я не сделал тебе больно, пуговка? — Нет, — она покачала головой, уткнувшись ему в плечо. — Ты был очень осторожен. — Я боялся, — признался он. — Больше, чем на том складе. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Ты вернулся. Это главное. Внизу снова раздался голос Рона, теперь уже из кухни: — Реджи! Кофе стынет! И миссис Смит сказала, что если вы не спуститесь через пять минут, она поднимется сама. Я бы не рисковал! Реджи вздохнул, но улыбнулся. — Идем, — он взял ее за руку. — А то он действительно поднимет весь дом на уши. Они вышли в коридор. Солнце уже полностью поднялось, заливая лестницу золотистым светом. Из кухни доносился запах свежего кофе, булочек с корицей и смех Рона, который, судя по голосу, уже успел очаровать миссис Смит. Хлоя сжала его руку, и он сжал в ответ. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что ждешь. За то, что веришь. За сегодняшнюю ночь. Она остановилась, привстала на цыпочки и поцеловала его — легко, быстро, но так, чтобы он почувствовал. — За всё, что было, не благодарят, — сказала она. — Это просто есть. И будет. Они спустились вниз, где за столом уже сидели ее родители и Рон, который с самым невинным видом откусывал от булочки. Увидев их, он поднял чашку. — Ну наконец-то! А то я уже начал думать, что придется объявлять спасательную операцию. — Заткнись, — беззлобно сказал Реджи, садясь за стол. Хлоя села рядом, и мать поставила перед ней чашку чая, а перед Реджи — кофе. Отец, отложив газету, смотрел на них с легкой усмешкой. — Ну что, — сказал он, — кажется, завтрак удался. Семья в почти в сборе. Даже одинаковые тут, а Энди до сих пор нет. Где этот ребёнок пропадает. -Он остался у Джастина с ночевкой. У них там какой-то срочный сбор. Рон поднял чашку. — За тех, кто возвращается, — сказал он, и в его голосе вдруг пропала вся насмешка, оставив только серьезное, братское тепло. — За тех, кто ждет, — добавила мама, глядя на дочь. Хлоя взяла свою чашку, чувствуя, как рука Реджи под столом находит ее ладонь. Она посмотрела на него, на его улыбку — спокойную, настоящую, — и поняла, что этот момент останется с ней навсегда. За окном светило солнце, на столе пахло булочками и кофе, и в этом доме, где всегда царили порядок и покой, сегодня было что-то новое. То, что Хлоя не могла назвать, но чувствовала всем сердцем. Их маленький, крепкий мир, который они только начинали строить. И который, она знала, выдержит всё.