Часть 3.2: Экзувий

Ранее светило медленно поднялось из-под горизонта еще где-то около в шести часов утра, слегка обогревая жителей северной Норвегии. На зеленой от хлорофилла хлоропластов, словно изумрудной, траве меланхолично располагалось бесконечное множество крошечных капель от ночного ливня. Каждая частичка мудрой и стойкой земли обладала возможностью дышать, животно надышаться этим прекрасным весенним воздухом, выработанного фотосинтезом от тех самых растений и их составляющих. Розовые лепестки цветов радовали собой глаз недавно проснувшейся от спокойного сна девушки. Марго медленно и плавно начинала занятие своим любимым спортом с растяжек, после чего глубоко вдохнув приятный аромат, обволакивающий кожу. Каждое движение прослеживалось в гармонической концепции йоги. Уже гомеостатическое тело, покрытое некими многозначительными татуировками, слушалось здравый рассудок. Йога возвращала девушку в спокойное состояние, возвращала к первобытному…. *** … как и великая столица Польши, наполненная детскими воспоминаниям, которые закрались в ее душе так глубоко, что стали корнем жизни. Серафима начала жить своим далеким прошлым. И даже сейчас, выйдя из паспортного стола, в месте, где работал и имел связи  ее тот самый солидный брат - юрист, она по-инфантильному, точно как ребенок, обрадовалась: — Я…. я просто не знаю как тебя отблагодарить! — она держала в руках  документы со своими новыми инициалами, датой и местом рождения. — Ты меня спас! Груз с души Симы упал в бесконечную пропасть. Девушка ждала получение своего фальшивого паспорта и прочих документов месяцами, и вот сейчас, в один прекрасный июльский день две тысячи шестнадцатого года, заветная мечта всё-таки сбылась. — Сима… будь осторожна, — сказал с опаской опытный юрист, поддерживая сестру. — Да знаю я, знаю! — кричала Серафима, точно пропуская слова мимо ушей.  Однако брат добавил: — Я больше тебя спасать не буду. Это малость незаконно. Тебя бы засудить по-хорошему. — Так засуди, — протараторила девушка, разглядывая новые данные о своей личности в небольшом красном блокноте, значащий многое. — Я не Пилат, — ответил брат на вольность сестры.  Серафима резко пошутила, кладя паспорт в сумку: — Калибского моля?  Брат лишь кинул скептический взгляд на девушку, не удосуживаясь понять смысл этой детской глупой шутки, сочтя ее за очередной наркоманский бред. Сима склонила голову над своей сумочкой, что-то в ней выискивая, а юрист просто осматривал худую фигуру сестры. Девушка была одета в строгую юбку. Хрупкие ножки польки в обнаженном виде, а, в частности, коленки, были в синяках, царапинах, шрамах. Также, на теле Серафимы красовалась до ужаса аристократическая, можно даже сказать готическая, легкая блузка. На ней были вырисованы черные бабочки - мотыльки, а на белой шее было такое же черное ожерелье - матинэ с некими багряными, точно кровавыми выделениями. Образ завершал складный клатчем. Девушке пришлось обрезать свои волосы, сделав себе довольно таки короткое каре с челкой "под горшок", а-ля француженка. На ее вороньих, как смола, волосах выглядело гармонично. Новая прическа добавляла исхудалым скулам некой строгости и зрелости, как и бордовая помада.  — Сколько ты весишь? — поинтересовался тот, жмурясь.  — Такое у девушек обычно не спрашивают, молодой человек. Ладно. Скажу. Сорок пять килограмм , — найдя заветную зажигалку, девушка отчаянно закурила сигарету, однако отчаяние быстро переменилось некой улыбкой. — Была у меня одна подруга, которая вечно меня поправляла, что не килограммы, а Ньютоны, мать твою. Брат, учуяв ужасный запах табака, скривил недовольную мину. Лицо, подобное собою внешне на лицо девушки (однако более здоровое), стоявшей рядом с юристом, пронизывала самая настоящая ненависть к табаку. — Серафима, не на меня же! — закричал тот.— кури в другую сторону! Курящая снисходительно и, как-будто бы даже по-актерски, отодвинулась от поляка от неприязни, а не из просьбы, выражая недопонимание:  — Я не имею ни малейшего понятия о какой такой Серафиме идет речь.  Брат, в очередной раз поняв, что этот человек не в силах (или же попросту не хочет) исполнить его просьбу, все - таки попытался перенести разговор в иное русло: — Скоро август грядет, а это…в этот раз буду учтивее, — юрист запнулся, умопомрачительно посмеявшись, —Маргарита Фридман, — подчеркнул он, — почтенный месяц в нашей стране! Если ты не знаешь, а ты не знаешь, первого августа 1944 года случилось Варшавское восстание. Серафима нахмурила свои зеленые глаза, выразив смутный взгляд, что не понимал смысла слов, сказанных мужчиной. Девушка слегка попятилась и заинтересовано спросила:  — К чему ты клонишь? — Когда ты, подобно армии Крайова, захочешь изменить что-то в своей жизни и перестать жить, как хер пойми кто, вечно играя на своей скрипке в центре Варшавы, получая полное ничего, и снимаясь в разных бредовых рекламах?  — Когда там, говоришь, началось это твое восстание? — задала вопрос Серафима, интересуясь. — Первого августа.  Девушка остроумно засмеялась: — Видишь, ты сам ответил на свой вопрос! — Серафима взглянула в небо, — а если быть серьезнее, чего ты так от меня хочешь, я тебя обрадую. Я хочу поступить в консерваторию где-то тут, а потом, быть может, меня пустят работать в музыкальную школу или в другое заведение. А что? Нормальная идея. Новые удостоверения с новым именем у меня уже имеются, так что проблем быть не должно. — Ну да, ты ж у нас Шопен. — бросил слова в воздух братец, — а нормальную профессию найти не хочешь? Музыкантка нашлась… — Тут ты ошибаешься, Адам. Шопен никогда не писал музыку исключительно для скрипки. Он был пианистом. Это мой выбор быть скрипачкой, не тебе решать уж точно.  — Откуда мне, юристу, знать кем там был твой этот Шопен.  К слову, я же попросил не курить мне в лицо, а ты мою просьбу проигнорировала.  — Прошу прощения, — Серафима наконец отвернулась от брата.  Только что с громким звуком проехал мотоцикл, заставляя нервничать прохожих. Адам и Сима тоже обратили на него внимание, сразу после чего послышалось ворчание брата - мизантропа, что ездить так как минимум неприлично и неправильно. Тема разговора переменилась: — Однако меня радует, что кроме наркоты, ты хоть чем-то потустороннем увлекаешься. Есть какой-то, хоть и никому особо не нужный, толк в тебе.  Слова девушку слегка обидели, но она не предала им значения. Адам вечно задевал Серафиму, ибо знал, как она докатилась до такой жизни, но по ее просьбе скрывал от родителей информацию о месте нахождения польки. Адам насмехался над глупостью девушки, как и над тем фактом, что ее выгнали из университета. Над Симой сейчас смеялись все: публичный позор уничтожил репутацию девушки. Интересно, что думает про нее Йост? Они, к слову, вели очень активные беседы во снах Серафимы.  Сима затушила сигарету, и уже не от себя, как - будто бы ставя точку в споре. Воздух вокруг стал другим: резче, свежее…. *** Однако сейчас, в 2024, Серафима уже не курит и даже не пьет — ей запрещают ее новые жизненные установки. Не смотря на это, как я уже упоминала ранее, на ее теле было целое море из татуировок, а самая первая из них — солнце на плече, которую девушка связывает с Йостом. Сейчас Серафима вместо каре носит длинные дреды, а свою готичность и аристократичность девушка изменила неким непонятным стилем, который ей нравился. Никогда не поздно быть свободным и молодым. О религии, что исповедует наша Сима, стоит поговорить потом, поскольку этот момент заслуживает быть рассмотрен точнее. А сейчас, поток мыслей МаргоСимы был прерван мужскими криками, и невысокая фигура больше не наслаждалась одиночеством: — Серафима! Ты если с дома выходишь, дверь закрывай! Холодно! Этот человек, муж Серафимы, никто иной как Лев, а точнее брат той самой Хлои, взял польку в жены по одной абсолютно логичной и понятной причине: бедственное положение девушки. Брак был выгоден обеим сторонам, напоминая собой симбиоз. Партия была хороша, но у Серафимы не порхали разноцветные бабочки при виде этого Лева: он даже не был ее типажом. Друг друга они не любили, у парня были любовницы, ну а Серафиме любовно никак не везло. Эх, как же ей хотелось превратиться в ведьму, продать себя дьяволу, улететь далеко - далеко и утонуть в объятиях того парня, которому принадлежало сердце Симы. Тем не менее девушка довольствовалась все таки тем, что имела. Лев был не плохим парнем, если не считать его гарем. Была ли верна Сима своему мужу, думая о своем белобрысом? Не думаю. Лев и Сима были только друзьями.  — И тебе доброе утро, — найдя в себя положении очень удобном на этом коврике, со спокойной интонацией ответила девушка.  — Что-то вы очень рано сегодня проснулись, Лев. Сон страшный приснился?  — Когда у нас репетиция? — хладнокровно, как будто бы не слыша вопроса Симы, ответил недавно проснувшийся мужчина.  — На пять часов, — ответила музыкантка парню с той же снисходительностью.  Парень отчаянно вздохнул: — К огромному сожалению, она не состоится. — сделав заключение, смотрел прям на девушку Лев, ожидая увидеть недовольную физиономию Симы в очередной раз.  — Не говори, что Хлоя так и не починила свою гитару, — сдержанно сказала Сима, стараясь удержать гармонию в своем настроении. — Боже, неужели трудно новую  купить? — И не говори. Только проблема в другом: у Хлои теперь не только гриф сломан, но и рука. Поздравляю, нам срочно нужна гитаристка на замену этой женщины.  Серафима пыталась оставаться спокойной, но данная информация повергла девушку в шок.  — Как сломана? У нас выступление уже через месяц, а все рушится!! И что делать?  — встала Сима возмущено на ноги.  — Купить новую руку? — сатирично коверкал Серафиму парень, точно насмехаясь. — Она же биоинженер, пусть протез себе какой-то сделает! — разводила руками Серафима. — Это трудно. Мы с басистом ищем замену. Я написал одной своей знакомой, но она пока не ответила, — проинформировал Симу Лев.  Серафима не слушала, она наматывала круги, размышляя: — Сколько врачи дают на выздоравливание? — спросила у Льва вокалистка. — Не знаю, — сказал он, — но он вроде не особо серьезный… осложнений вроде нет, но в гипсе ей ходить три недели.  — Это все меняет! — перешла на грубость паникующая Сима. — Похуй, не надо никого искать. Найди только нормальную гитару и дай ее мне. Не в первый раз людей заменяю… Глаза Льва превратились в две копейки от странного ответа его жены: — У тебя все в порядке?! Ты не заменишь Хлою!  — Да вроде не болею.  — Это гитара! Тебе надо научиться на ней играть, а ты не умеешь!  Серафима гордо, но спокойно, точно педагогически, точно нарциссично, точно наслаждаясь собой и своим профессионализмом, произнесла четко и понятно, без лишнего крика: — Дорогой мой Лев, я двадцать, — Серафима подчеркнула, повысив тон: — двадцать лет играю на скрипке! Ты думаешь, мне эта ваша балалайка не под силу? — засмеялась девушка, испепеляя взглядом ее мужа - барабанщика. — Сима, смотри правде в глаза: ты не научишься играть на гитаре профессионально, даже если сильно захочешь! Хлоя годами училась! Ты, в первую очередь, певица, не гитаристка. Держу пари, что гитару ты даже в руках не держала. — Быть может не держала, зато я держала таких горе-музыкантов за уши со сцены оркестра! Да мне Варшава стоя аплодировала!  — Мы по-твоему "горе-музыканты"? — вскричал обиженно Лев. Девушка ничего не ответила и не посмотрела правде в глаза, а на своего мужа, и посмотрела так, что ее взгляд походил на взгляд той самой строгой учительницы, которую боялась вся школа. Глаза стали холодными, при этом обжигающими: — А что мне мешает стать вторым Курт Кобейном? Да я вас на доминант септаккорд разложу своей игрой! Да у меня вибрато по венам течет, гитара при моем взгляде сама себя настраивает! Да я ваш шестиструнный Шопен на pizzicato разберу, да так, что ваши метрономы зависнут! Вы вылетите из тональности и ваша октава станет лишь малой секундой! — кричала Серафима, забывая о своем спокойствии. Видимо, темперамент изменить очень трудно, почти что невозможно: — Ты ба, не смогу сыграть! Неделю практики и я переиграю самого Джими Хендрикса! Да у меня пальцы быстрее ваших мыслей! Ну, давай мне ваш струнный клавир, щас у вас всех в До мажоре появится диез!