Часть 3.11: Прости, прощай

Let down - Radiohead "человек, который ушел со злостью, всегда вернется, но человек, который ушел с улыбкой, никогда больше не появится в твоей жизни"

***

Серафима шла по коридору своего дома.  Это норвежское пастбище стало для нее родным: эти стены, этот сад. Вход по каким-то невероятным причинам оставался незапертым, но это и не пугало польку. Сима уверена, что тот регион, где она живет, не владел особыми криминальными историями: все жители знали друг друга в лицо, по этому на душе было спокойно.  Идя все ближе к своей спальне, девушка услышала какой-то шорох, что уже заставил сомневаться в милосердии горожан. Она аккуратно отперла дверь, из-под угла рассматривая комнату.  Сердце успокоило свой нервный ритм, ведь,  слава богу, воришек не нашлось. Вместо них Сима повидала Хлою, которая что-то искала в гардеробе. Возле голландки был открытый чемодан. Серафима, недоумевая, спросила: — Почему ты тут? Хлоя слегка испугалась, шарахнулась от неожиданного прихода хозяйки, а после выдохнула. Подруги прервали свои связи на долгое месяца, ведь голландка была занята и не появлялась в окружении своих близких, однако у девушки был ключ от дома Серафимы. Хлоя не обиделась на Симу за измену, и, впрочем, ей было индифферентно. — Собираю свои оставшиеся вещи, — Хлоя заметила непонятливый взгляд Симы: — Я улетаю. — Куда? — В США.  Серафима нахмурилась и поспешно спросила: — Что? Зачем? Какая Америка, Хлоя? Собеседница протяжно ответила, ожидая реакции подруги.  — Мне предложили работу, условия лучше, чем в Норвегии. Я еду туда, скорее всего,  навсегда. — Хлоя добавила: — Я улетаю сегодня в три часа ночи.  Серафима не сразу поняла сказанное, и ей пришлось пару мгновений, дабы осмыслить новую информацию.  —  Ты почему раньше не сказала?  Хлоя уперто уставилась на подругу. После минутного молчания девушка с упреком отчеканила: — Я тебе хотела сказать раньше, но тебе было не до этого. Серафима пыталась вспомнить хоть одну фразу, связанную с будущем Хлои. Единственное, что полька вспомнила, как Хлоя пыталась ей что-то рассказать на репетиции, но Сима ее проигнорировала, или что-то вроде того. Хлоя осмотрела свой заполненный вещами чемодан, и, немного подумав, заявила: — Если я что-то не взяла — оставь себе.  Сима же стояла в животном оцепенении. Она не могла сказать и слова и просто наблюдала за действиями подруги. — А, и напоследок…. — сказала та, закрывая свой чемодан.  — Ты убежишь от настоящего имени, сделаешь из себя того, кем ты не являешься, напялишь на себя глупую маску, будешь играть разные роли, убежишь от родных, — Хлоя вдруг запнулась, — но знай одно: от самой себя ты никуда не денешься, Серафима. Девушка как-будто бы переменила гнев на милость. На лице Хлои блеснула яркая улыбка, что было свойственно ее переменчивой натуре. Она подошла к подруге и положила свою руку на хрупкое плечо Симы: — Однако если тебе будет нужна помощь — я всегда помогу.  Хлоя обняла Серафиму: полька доставала голландке лишь до носа. Обе прекрасно понимали, что помощь эта, про которую говорила голландка, никогда больше не понадобится; в ней попросту больше не было нужды. Даже если думается, что при потере крайне важного человека утрачивается некая искренность жизни: счастье, напрямик связанное с этой особью, радость, вызванная общими воспоминаниями, эмоции, которые испытывается вместе — и быть может, это заключение в какой-то степени имеет смысл — стоит понимать, что после тоски, грусти, печали, наконец приходит новый уровень, жизнь не стоит на месте — она развивается; человек извлек некий урок, получил конкретный опыт. И если же та или иная особа, что так значима и важна, все-таки уходит, теряется, исчезает немыслимо и глупо держаться за прошлое и молить ее вернуться, если же ее присутствие больше никак не влияет на жизнь. Хлоя попрощалась с Серафимой, отдала ей ключи и попросила сильно не расстраиваться. Серафима посмотрела в след навсегда уходящей голландки. Да, подруга вечно поддерживала Серафиму. Как-бы полька ее не любила, как-бы не уважала и не ценила, как-бы сильно не хотела подбежать к ней, взять за рукав и сказать: "Подожди еще немного", Сима лишь выбрала тяжело молчать, чувствуя, как в горле теснится ком. Ее слова ничего не поменяют.  В памяти Симы всплыла детская, беззаботная улыбка Хлои, и острое понимание пронзило польку: такой подруги, как Хлоя, больше не будет. На глазах быстро навернулись слезы. Хлоя всегда возникала в жизни Симы в самые подходящие моменты, подобно той самой смерти. Как мрачный жнец в тот злополучный день, Хлоя каким-то непостижимым образом нашла Серафиму и забрала с ее собой из той ужасной жизни, что вела полька, создавая новую. Если бы не Хлоя, Серафима бы никогда не познакомилась с Йостом. Если бы не Хлоя, Сима никогда бы не увиделась с ним. Если бы не Хлоя, Сима бы умерла в 2016 году.  И вот таким образом, потеряв — толи от своей гордости, толи, напротив, слабости — абсолютно каждого близкого человека в своей жизни, наша главная героиня Серафима Вербицкая, или Марго Фридман, или кто-либо еще, наконец обрела свободу. Полька упала на свои колени, и истерика, что поджидала момента, наконец дала о себе знать. Серафима уже больше никому не была нужна, кроме самой себя, и вся ее внутренняя трусость обрести критику или неодобрение, очевидно, испарилась, поскольку осуждать девушку уже было некому. Да и смысла в этом не было тоже. Жизнь сама показала ей все, как надо, жизнь сама преподнесла тяжелые уроки, жизнь сама критиковала польку, и она, наша Симочка, наконец это поняла. Серафима на деле и никогда не хотела быть услышанной, никогда не хотела быть увиденной и признанной — полька поняла это  лишь недавно, и после сего осознания жизнь как-будто бы переменилась — Сима хотела быть понятой на душевном уровне, но, прикованная к миру моральных утех и физических ощущений, она вынуждена была стремиться к вызыванию обольщающей чувственности у публики, ведь это единственный путь, как можно выразить себя — люди, наоборот, не понимали творчество девушки, точнее, не хотели понимать. Подстраиваться под стандарты было равносильно терять свою изюминку и саму сущность понятия "творчество". Людская непросвещенность вечно позорила бедную певицу, топя ее все глубже и глубже. Тем не менее у Серафимы был свой смысл.  В основном, когда иссякает смысл человека, когда человек сделал все то, что от него требовалось — он умирает: последний раз, и уже навечно, засыпая. Смерть может быть какая-угодно: естественная, несчастный случай, смерть от болезни, насильственная. Но никак не суицид. Серафиме хватило наивности и, в тоже время, жизненного опыта, дабы многократно понять, что суицид — чистое рабство, мнимая свобода. Суицидники противоречат прочерченной дороге, противоречат своей собственной судьбе, и на деле никто из них не хочет умирать: бедные люди просто утонули в океане отчаяния и фрустрации, полагая, что, переступив через порог крыши, все стабилизируется. На деле, когда он уже летит с крыши или же когда выпил эти дранные таблетки, или же когда табуретка упала из под ног, суицидник тысячи и миллионы раз пожалеет, думая, что тот смог бы все изменить, если бы не острые когти навязчивых мыслей.  Главное различие между суицидом и прочерченной судьбой смерти — это то, что во второй человек уже морально готов отойти в мир иной, будь-то даже внезапный случай. Топот приходящей смерти чувствуется издалека — это обуславливается чувством этакой эйфории, принятия: в данном случае смерть — это проблеск света, рука помощи, что протягивается вовремя, сигнал о том, что человек завершил свой путь; а первая — лишь иллюзия спасения, которая запрашивает месяцы, годы раздумий, но все равно не обусловливается принятием — смерть тут не приходит сама, человек самостоятельно идет к ней. Люди, что заканчивают жизнь суицидом, нисколько не слабые, ведь они уже видели свой труп.