PS. Часть 3. Любовь

***

— Бунтов больше не будет. Я все уладил. Альберт нарочито небрежно развалился по левую руку от Короля, очевидно, имея целью не только противопоставить себя отцу, сидевшему аккурат напротив в невозможно чопорной позе, но и позлить того. Хитрые глаза мальчишки перебегали с папаши на Эйгона и обратно, сканируя насколько позволительно подлить еще маслица в отцовское негодование. Но милость его едва ли замечал происходящее, а до остальных Пику и дела не было, и, сыто прищурившись, Альберт указал юному виночерпию на опустевший кубок. — Такая жара… — протянул он, ухмыляясь. — Вино испарилось… Лорд Анвин крепче сжал челюсти. Эйгон не слушал. Мечтательно улыбался уголками рта, разглядывая шрам на руке и простую холщовую повязку, прикрывшую подживающую рану. Анна промывала ее каждый день, мазючкой мазала и снова заматывала. Больно! Но только так можно было поверить, что все это не сон вовсе. Что это ее пальцы касаются его кожи. Что он нашел ее… Вот прямо сейчас кожа эта зудела. Противно так! Шла меленькими мурашками, дергалась. Чеши, не чеши — толку не будет. Эйгон уже извертелся весь. Точно на иголках. Ужасно недостойно Правителя Семи Королевств! Рассеянный фиалковый взгляд обвел присутствующих и замер на двери. Заседание Малого совета началось не так чтобы давно, и только ленивый не понял, что молодому Королю государственные дела сегодня особенно в тягость. — И как же, позвольте спросить? — въедливо поинтересовался лорд Анвин, с видимым отвращением глядя на струйку вина, перетекающую в серебряный кубок. Эйгон вздохнул и слегка надавил большим пальцем на основание пореза. Больно — значит правда. Ему здесь не место! Он должен быть там… С ней. Смотреть, слушать, касаться тонких пальчиков, если позволит. Последние дни Эгг коротал у ног Анны каждое свободное мгновение, покорный и слабый, что виноватый пес. Оба молчали о главном — о войне, о потерях, о чувствах… Обо всем, что остро болело, лишь зацепи. Девчонка не прогоняла. Наоборот даже! День за днем показывала ему мир, в котором жила эти семь лет. Чужой, незнакомый, огромный! Кухоньку, где варились травки, и комнатку, где принимали больных; рынок, где можно было сыскать все на свете да сторговать подешевле. Боги! Как она торговалась! Азартно и бойко. Весело. Вовсе не как принцесса. Ужасно радовалась каждой сбереженной медяшке… … Ибо дальше начиналась грязь… Черная, густая, беспросветная. Эйгон и знать не знал, что такая бывает. Бесконечные толпы голодных ртов, зловонных, бездонных, беззубых. Больных самыми страшными болячками, какими только Семеро награждают детей своих за грехи их. Брезгливо поджав тонкие губы, Эгг тенью следовал за своей принцессой, пробираясь на самое дно. Туда, где даже луч света был редкостью. Анна не ограничивалась еженедельными вылазками в мрачные клоаки Блошиного конца. О, нет! Ее неукротимая энергия питала едва не десяток семей, что без принцессиного участия давно уж загнулись бы. — Здесь нас ждет Эмеральд. Вдова. Мужа год как конь под Базарной площадью копытом прибил. — говорила девчонка, непрестанно оглядываясь на стражу, что неотступно таскалась за Эйгоном, привлекая лишнее внимание. Даже без белых плащей в двух дюжих детинах легко можно было опознать рыцарей, а по надменным рожам — благородных рыцарей. Здесь таких не любили. — У нее падучая и пять малышей. Ей без нас никак! Только мамочкины травки и спасают! Припадки, хоть и есть, а реже… Работать не мешают. Дальше была Дженни и ее крошечный младенец. Дженни сбежала от мужа, что бил ее смертным боем. Как глаза зальет, так и бил! А заливал он их, считай, день через день. В никуда сбежала! На улицу! Тетушка Алис ее у алтаря в септе Святой Бенжикотты застала и от большого сердца в свою старую камору вселила, где давненько одни только мыши жили. С тех пор Дженни с дочкой полностью на них были. А потом еще и еще. Бесконечный поток женского горя без конца и без края. Беззащитные, униженные и одинокие, совсем девчонки, взрослые и старухи — все они были обречены. Эйгон молчал. На плечах его висело все Семь королевств разом. День за днем он балансировал на лезвии, стараясь соблюсти интересы Высоких домов, не обидев ни один. Полем его игры была доска, на которой привыкли жертвовать пешками, а эти люди… Были меньше пыли под его ногами. Отрешенно, с легким отвращением он думал о том, что ни город, ни Государство не имеет ресурсов и механизмов, чтобы помочь всем. Всегда кто-то где-то будет гнить заживо и подыхать от голода. Но Анна… Ее живое участие и трепетное сочувствие к юродивым тревожили то живое, что несомненно жило под толстой драконьей кожей, так неловко доставшейся от отца, что за двадцать лет своего правления и разу не обратил взор свой на этих людей. Эйгон молчал, глядя, как Анна ловко завязывает узелок на тряпице, передавая ту очередной женщине — тощей, с землистым лицом и горячечным блеском в глазах. Та приняла подаяние с такой благодарностью, будто ей вручили по меньшей мере корону. Молодой Король не отвернулся. В горле першило от едкого запаха немытых тел и гниющей соломы, но он заставил себя смотреть. Смотреть и запоминать. Эти лица, руки, глаза, в которых не осталось ничего, кроме тупой надежды на завтрашний день, — они были его Королевством. Не те напыщенные лорды, что грызлись за каждую медяшку из казны, не те дамы, что считали главным событием года турнир в честь именин юных принцев. Эти. … Серые. Молчаливые. Забытые… Но сильные настолько, что смели его бабку, выкинув из Гавани точно мусор. И этот урок невозможно было забыть. Анна обернулась к нему, поправила выбившуюся прядь волос. В ее улыбке было столько усталой нежности, что у Эйгона дрогнуло сердце. Она ничего не сказала, только взяла его за руку и потащила дальше, лавируя меж зловонных луж и мусорных куч. Драконья кровь вскипела было от унижения — Король Семи Королевств месит грязь, как последний простолюдин! — но тут же остыла. То, что делает ОНА, не может быть отвратительно для НЕГО. Эгг стиснул зубы и шагнул следом, стараясь ступать так, чтобы не запачкать ей юбку. Дальше была лачуга. Убогая. С покосившейся дверью. Продуваемая всеми сквозняками этого мира. У печи стояла женщина в застиранных лохмотьях неопределенного цвета. Рука ее противоестественно методично мешала варево, от запаха которого тошнота подступала к горлу. Она обернулась на звук, и Эйгону пришлось сильнее сжать челюсти. Света было ничтожно мало, но более чем достаточно, чтобы заметить огромную впадину на голове над левым ухом и ушедший далеко вверх глаз. Женщина с трудом улыбнулась и невнятно пробормотала приветствие. Эгг видел такие травмы на войне. Удар латной перчаткой, кистенем… Чем угодно! После… Даже взрослые мужчины молили о смерти. Ее лицо было смутно знакомо. Эйгон всматривался в изувеченные черты лица, обрамленные светлым пушком, но память подло молчала. За нее сказала Анна, стоило им выбраться на улицу. — Ее зовут Айвори. До войны она была шлюхой в «Сладкой кошечке». Не от хорошей жизни. На ней были сестра и брат. Совсем еще малыши. — подобрав юбку, она перешагивала через грязь, и, к счастью, не видела его лица, стремительно теряющего краски. — Говорят, ослепительно красивая… К ней очереди выстраивались. А она… Любовь ждала. Все верила, что найдется кто-то, кто рассмотрит за телом душу, не побрезгует… Это она сама говорит. А потом была война. Пожары, северяне, речники… Кто-то из них завалился в «Сладкую кошечку», побаловался, а она возьми да скажи, что любовь здесь денег стоит. И вот… — Анна махнула назад. Она не обвиняла, просто рассказывала, но Эйгону перехотелось дышать. — Все думали помрет, а она выжила. Только негодная ни на что. Теперь в том борделе ее сестра работает, а она тут… Кашу варит. … Тебе говорили, что ты очень красив?… Серебряные волосы, фиалковые глаза… Мягкое тело. Она чем-то напоминало Денейру. Тогда. Теперь нет… Эйгон сглотнул омерзительную вязкую слюну. В этом тоже была его вина. Как и в пепле осевшем в Королевском саду. Куда бы он ни подался везде ранами зияли следы войны. Открытыми, кровоточащими, совсем еще свежими. И даже всей его власти не хватило бы затянуть каждую… — Ты слишком добра. — сказал он Анне после, когда они прощались у дверей лавочки, издали наблюдая, как солнце золотит шпили Красного Замка. — Они привыкнут. Будут ждать больше, требовать. Ты не сможешь спасти всех. Анна долго молчала, хмурясь. Потом подняла на него глаза — спокойные, ясные, без тени сомнения. — А ты можешь спасти всех? — тихо спросила она. — Твои лорды, твои рыцари, твои законы — разве они кормят голодных? Лечат больных? Я знаю, что одной мне не справиться. И мамочке не справиться. Но если я отвернусь, кто позаботится о них? Я хотя бы даю им день отсрочки. Час. Минуту. Шанс. Эгг почувствовал, как лицо его заливает краска стыда. В ее словах не было и капли упрека, но они ранили больнее любого обвинения. Он взял ее руку, поднес к губам и нежно поцеловал пальчики. — Я. — сказал он хрипло. — Я сделаю что-нибудь. Клянусь. Анна грустно улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке Эйгон против воли прочел то, что она не решилась произнести вслух: «Ты — Король. Ты можешь все. Вопрос в том, хочешь ли?». Он промолчал, но эту клятву дал не ей — себе. И сейчас, за столом Малого совета, глядя на недовольное лицо лорда Анвина и слушая, как Альберт со звоном отставляет вновь опустевший кубок, Эйгон думал не о налогах и не о мятежах. А о том, как дивно пахнут руки Анны, когда она бинтует его глупую рану, — травяной горечью, яблоками и чем-то неуловимо прекрасным… Тем, что важнее всего когда-либо обсуждавшегося за этим столом… Милосердием. — Бунтов больше не будет, отец. — повторил Альберт, наслаждаясь тем, как лорд Анвин медленно багровеет, наблюдая за вновь наполняющимся кубком. — Договорился с нужными людьми. Пара мешков золота, немного вина, и бунтовщики снова стали смирными овечками. Жизнь прекрасна, не так ли? Эйгон моргнул, возвращаясь в душный зал заседаний. Фиалковые глаза на миг остановились на сытом лице мальчишки. Он почти ничего не понял из сказанного, но все до последнего раздражало чуткое драконье нутро, тянущееся к любимой. Скрежет отодвигаемого стула заставил двух Пиков прервать пикировку и уставиться на Короля. — Продолжайте без меня. — выпалил Эйгон и стрелой устремился прочь. — Эх, беда, беда… — цокнул языком Альберт, покручивая в руке кубок. Лорд Анвин вопросительно поднял бровь, и пришлось пояснить. Нехотя, одними губами. — Анна.

***

Анна улыбалась. Мечтательно и ужасно глупо. Ручки сами полоскали в корытце очередное платьишко Нейрис. Старательно! Аккуратненько! Залюбоваться можно. Как и прядкой серебряной, небрежно выбившейся из под косыночки, как и задумчиво прикушенной губкой, и томной поволокой в фиалковой глубине. Над водой то и дело взлетала мыльная пенка, поблескивая на солнышке радужными боками. Легкая, нежная, диво какая красивая! Только девчонка ее и не видела вовсе. Ни-че-го не видела и не слышала! И не думала ни о чем вовсе. Только чувствовала как непривычно тепло внутри, где-то на уровне солнечного сплетения. Будто свечечку кто зажег! А стоит глаза прикрыть на мгновение, и все — пропала! Только он там! Один он… Как раньше. Как всегда. Молчи! Слышишь?! Не стоит здесь ничего говорить! Миледи принцесса и без тебя знает, что чужой он теперь, не ее. Но ведь и за ней греха нет! Смотреть же не грех? Совсем, может быть, чуточку дольше чем нужно. Но Анна всегда первая взгляд отводит. А Эйгон… Он… Просто рядом. А она ему про жизнь рассказывает — про ту, какую из королевских покоев и не видать вовсе. Про народ, про город, про все по чуть-чуть. Она говорит, а он слушает. И смотрит, конечно. Боги… Да меж ними стена целая! Анна даже и сказать не могла что их сильнее разделяет — Корона или Королева. Да, милая Дени с ее валирийскими кудряшками и глазами цвета самого редкого аметиста — не более, чем политика. Да, она вроде как с Альбертом… Но от одной мысли о них с Эйгоном все внутри выкручивало болючим спазмом. Анна помнила, как Денейра крутила носиком, называя Эгга холодным, надменным, сложным, а сама пялилась, пока он мечом махал. Вода потекла на пол, но девчонка и не заметила, вспоминая, как совсем не спешила, меняя ему повязку, что уж и не нужна была вовсе… Как теплые губы Эйгона коснулись ее пальчиков на прощание. Легко и почти невинно. Как долго она смотрел ей в глаза перед тем, как уйти. Но что Денейра? Тут в кого ни плюнь, у каждого жена по сговору и еще десяток для души! Даже у простых мужиков, чего говорить про благородных. Корона — дело другое… Корона — это власть. Корона — это быть у всех на виду каждый гребаный миг, каждый вдох и выдох. И чем ближе Анна к нему, тем вероятнее, что скоро на свету окажется и она. От одной мысли, что взгляды придворных ублюдков, так легко отвернувшихся от Эймонда, будут вновь елозить по ней, девчонке делалось дурно и хотелось сбежать на край света, забиться в самую узкую щель и не вылезать никогда. Идея покинуть Гавань приходила и уходила, подкатывая удушающей липкой волной. Сил не было. Анна сдалась, сломалась и уж точно не врала Эггу, говоря, что не может жить без него. Она ведь не просит много! Просто смотреть на него… Просто смотреть. Это ведь не грех, да?.. Анна и не знала, что улыбается, как последняя дурочка, пока рядом не вздохнула Алис. Громко и ужасно недовольно. — Да что с тобой творится, а? Воду на пол льешь и не видишь… — буркнула старуха, присматриваясь к дочери так пристально, точно та была невиданным жуком, невесть как пробравшимся в комнатку. — Ничего не творится, мамочка… Просто… Весна! Солнышко светит! Хорошо же! Глянь как хорошо! — еще ярче заулыбалась Анна и тык мыльной ручкой в окошко, за которым виднелась их кривая улочка, крепкие домишки и остряки Красного замка на возвышении. Ткнула и сама опешила, заприметив внизу ЕГО. Эйгон стоял, небрежно привалившись плечом к стене лавки веселенького дорнийца и от нечего делать покусывал травинку. Красивый… Милостивые Семеро, какой же красивый! Одежда бессильно сдавалась, натяжением обозначая крепкие мускулы молодого Короля. Солнечные блики шаловливо бродили по гордому задумчивому лику, острому и мягкому одновременно, заглядывали в глаза, заставляя Эгга щуриться. Анна моргнула, чувствуя, как сердце прибавило в ритме разом ударом тридцать, а кровь хлынула в щеки. — Весна… Знаю я эту весну! Все от нее точно пьяные! — пробубнила Алис, к радости дочери не оборачиваясь к окошку. — А к зиме ближе животы в потугах сводит! — Ну, мамочка… Что за глупости?.. — хихикнула Анна и, подкравшись нежной лисой, чмокнула ту в щеку. — Я на минутку вниз. Хорошо? Не помню закрыла лавочку или нет… … Мамочка… Чувствуешь сколько волшебства в этом слове? Любви, ласки… Ни в одном столько нет! Удивительно! Анна и мечтать не смела, что когда-нибудь сможет его вслух сказать, вытащив из самого потаенного, самого болючего уголка сердца. Эймонд не чаял в ней души. Младенцем баюкал на груди, девочкой носил на плечах, выполнял любые капризы. Все давал ей, что мог и что не мог тоже. Но даже драконьей любви не пересилить материнскую! Как бы он ни старался, дочь все равно ощущала потерю. Пустоту на месте той, что должна была петь колыбельные, поправлять одеяло, целовать в лоб перед сном. Алис пришла поздно, когда Анна уже отчаялась ждать. Пришла сухая, с морщинами, пропахшая травами, со старческим ворчанием и больным сердцем. Совсем не похожая на образ, который девчонка представляла, оставаясь один на один с собой и своей особой сиротской болью. Как узнать такую? А кровь узнала! Сама потянулась. Анне ни с кем так тепло не было, как со старой лекаркой. От того девчонка и пошла к дверям лечебницы Святой Бенжикотты. Только здесь ее любили просто так. Не за титулы. Не из страха перед всесильным драконьим Королем. А просто так. Анна даже не удивилась, когда Алис срывающимся шепотом открыла ей правду. Сил удивляться не было. Все до последней капельки уходило на то, чтобы не перестать дышать, и девчонка приняла откровение как данность, за которую можно зацепиться, чтобы выстоять. Так принцесса Анна из дома Таргариен ушла, растаяла, испарилась, затерялась на самом дне Королевской Гавани, явив миру Анну Риверс — девушку совсем другого сорта. На дне сверкают только шлюхи да полоумные, и, хоть Анна не стала тихой и кроткой, но пыла да дерзости все ж поубавилось. На смену им пришла звериная осторожность и выдержка. А мамочка наставляла, подсказывала и любила, конечно! Как Анну не любить можно?! Девчонка порхнула было к двери, на ходу вытирая ладошки о передник, а мамочка возьми да скажи: — Это Эйгон? Он нашел тебя? Так? Анна так и застыла, будто с разгону влетев в каменную стену. Врать было глупо! От матери все одно ничего не утаишь, как ни старайся! — Да… Нашел… — голос дрогнул, и девчонка медленно обернулась, чувствуя, как тепло в груди сменяется ледяным холодом испуга. Алис вздохнула, опустилась на табурет, тяжело опершись руками о колени, и долго смотрела на свои мозолистые ладони, прежде чем поднять взгляд на дочь. В глазах старухи плескалась усталость, рожденная не одним десятком зим, и что-то еще — горькая мудрость, что приходит только с годами. — Не ходи к нему. Не делай глупостей, Анна. Только вспомни, как все закончилось в прошлый раз. — с надрывом проговорила она, впившись в дочь темным взглядом. — Теперь он — Король. Ты — не ровня ему. Все, что он может дать тебе, — только горе да разбитое сердце. Бровки непонимающе сошлись на милом личике Анны. На миг лишь! А потом разлетелись обратно, когда девчонка смекнула, что мамочка скорее про себя говорит, чем про нее. — Ты забываешь, что я — не ты, мамочка! Меж мной и Эйгоном нет никакой пропасти! Он — мой брат, мое отражение. И любовь эта… Из самой крови нашей идет, все вокруг выжигая. — вдумчиво и с расстановкой произнесла Анна. — Она правильная. Носик ее тянулся вверх, а голос набирал силу и четкость, какой она теперь уж редко пользовалась. И Алис сразу притихла, меленько закивав. Как ни крути, а Анна не принадлежала ей полностью. Анна была, есть и навсегда останется принцессой драконьего рода, и ничего с этим не поделаешь. Девчонка моргнула, увидев, как жалко сжалась мать от одного только упоминания об огненной части ее крови. И сразу так больно за нее стало, что Анна на коленочки рядом бух и Алис за руки взяла, в глаза заглянула. — Не могу я без него, понимаешь?.. Я пробовала… Ты же видела! Не получается! Я без него даже дышать не могу… — зашептала она, тихонько ластясь к старухе. — Знаю я, что поздно теперь… Но что поделаешь?.. Судьба, значит, такая… Алис молчала, глядя на склоненную голову дочери, на серебряную прядь, выбившуюся из-под косынки, такую же волшебную и мягкую, как у ее отца. Руки дрогнули, прежде чем лечь на плечи Анны. Старуха вздохнула так глубоко, будто из самой души вынимала решение: — Иди… Судьба, так судьба. Я тебя держать не стану. С Таргариенами и сам Неведомый не управится! Куда уж мне! Анна порхнула к двери легкокрылой бабочкой, и в следующее мгновение уже скатывалась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, как в детстве, когда сбегала от септ по лестничным маршам Красного замка. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая звуки улицы. Она вылетела в проулочек — и время остановилось. Эйгон поднял голову, будто почувствовал ее еще до того, как увидел. Травинка выпала изо рта, и на мгновение лицо его стало совсем юным — растерянным, жадным, полным той голодной нежности, от которой у Анны подкосились колени. Глаза встретились, и мир исчез. Исчезла кривая улочка, исчезла лавка дорнийца, исчезли люди, солнце, шум города. Остался только он — высокий, широкоплечий, с золотыми искрами в волосах и улыбкой, которая согревала лучше любого пламени. — Нашел… — беззвучно выдохнула Анна, не в силах сдержать глупую счастливую улыбку. — У меня для тебя сюрприз. Тебе понравится. — хрипло ответил Эйгон, делая шаг к ней, но остановился, будто боялся спугнуть. Он кивнул в сторону кареты, что стояла чуть поодаль, — простой с виду, без гербов и всей этой глупой королевской мишуры, но с крепкими дверцами и плотно задернутыми шторками. Анна даже не спросила куда — просто шагнула вперед, подала руку, и его горячие пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, будто он боялся, что она растает. Эгг помог ей забраться внутрь, и карета качнулась, тронувшись с места. Внутри было темно и тесно — шторки не пропускали ни лучика света, но Анне это было безразлично. Эйгон сидел напротив, и в душной полутьме она чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Его запах — сладкая вишня и свежая мята, с горьковатой ноткой дыма, въевшейся в одежду, — ударил в голову, заставив прикрыть глаза и глубоко вздохнуть. Она дурела от этого запаха, от близости его коленей, что касались ее в такт покачиванию кареты, от того, как он дышал, — часто и прерывисто, словно тоже боролся с собой. — Я сбежал с заседания Малого совета. К тебе… — прошептал Эйгон, и в темноте голос его звучал особенно низко, обволакивающе. — Не спросишь куда мы едем? — Мне все равно. — ответила Анна, ее рука сама нашла его, ее пальцы переплелись с его, длинными и сильными. Эгг сжал ее руку в ответ, и Анна почувствовала, как от его запястья к ней по венам побежало жаркое, тягучее тепло, разливаясь по груди, поднимаясь к шее, к щекам. Она улыбнулась в темноте, чувствуя себя самой глупой и самой счастливой девчонкой в Семи королевствах, и карета все катилась вперед, увозя их в неизвестность, где пахло вишней, мятой и чем-то неизбежным.

***

Карета остановилась, и Анна почувствовала, как сердце пропустило удар, когда Эйгон отпустил ее руку, чтобы откинуть шторку. Невыносимо яркое солнце хлынуло внутрь, заставив зажмуриться, но запах… Этот ни с чем не сравнимый запах Драконьего логова — смесь пепла, серы и чего-то древнего, живого, священного — ударил в ноздри, и девчонка распахнула глаза. Боги! Она узнала бы это место с закрытыми глазами, по одoму лишь царящему здесь аромату. — Это невероятно… — выдохнула Анна, живенько выбираясь из кареты. Головка так и вертелась по сторонам, глазки цепляли каждую мелочь — площадь, домишки вокруг, людей, удивленно косящихся на необычную парочку, на ворота, за каждыми из которых таился спуск к драконьему логовищу. Здесь по-прежнему жили Среброкрылая и алая драконица Джейхейры, а с недавних пор к ним присоединилась и Чаргос, ставшая слишком большой и опасной для Красного замка и его обитателей. Ее зеленое змеючество росло на удивление быстро, и Эйгон втайне лелеял надежду, что через какие-нибудь пять-семь лет они смогут совершить первый полет над Гаванью. Вермитор же после бесславной кончины Хью Молота вернулся на Драконий камень, где тосковал без своей половинки. Эгг мог отпустить Среброкрылую. Ведь драконы чаще всего возвращаются туда, где появились на свет. И возможно у его детей появились бы драконьи яйца. Но прекрасная леди Серебринка не принадлежала ему. Она принадлежала Анне… … Анне, что ошалело пялилась на Эйгона, пока тот стоял рядом, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени, и молча протягивал ей сверток — темной кожи, перетянутый ремнем. Девчонка развернула его дрожащими пальцами и ахнула: внутри лежала одежда всадницы — плотная кожаная куртка с металлическими вставками, защитные штаны, перчатки и ремень с креплениями для страховки. Все новенькое, по размеру, будто сшитое специально для нее. Хотя почему будто?! Для нее! Для нее сшитое! — Ты не должна больше прятаться… — тихо сказал Эйгон, шагнув ближе. — Я хочу, чтобы ты летала. У Анны перехватило дыхание. Она прижала сверток к груди, чувствуя, как щиплет глаза от внезапных слез. Стивон, старый драконоблюститель, иногда тайком пускал ее к Среброкрылой, когда дежурил в ночную смену, но это было жалкое подобие встречи — она могла лишь гладить морду своей драконицы, шептать слова любви. Как воровка! А теперь… Теперь Эйгон возвращал ей крылья. Безудержное счастье захлестнуло девчонку, заставив вмиг позабыть обо всем! О том, что она больше не принцесса драконьего рода. О том, что Эйгон — Король. О том, что их видят. Анна обняла его дерзко и порывисто. Крепко-крепко! — Спасибо! Спасибо, миленький! — горячо зашептали влажные губки прямиком в основание мощной эйгоновой шеи, заставив кожу приятно скрутиться мурашками. Эгг завис. Долгие мгновения не соображал вообще ничего, пока Анна наспех переодевалась в отдельной комнатухе под сводами драконьего дома, а когда вышла — в облегающей коже, с дивной своей косой, перекинутой через плечо, — Эйгон глупо сглотнул, в глазах его мелькнуло что-то такое темное и жаркое, от чего щеки Анны вспыхнули. Но он промолчал, только взял ее за руку и повел к спуску. Шаги эхом отдавались в каменном коридоре. И с каждым воздух становился плотнее, горячее, а в груди Анны росло знакомое чувство — зов крови, древний, как сама Валирия. Среброкрылая дремала, свернувшись огромным шипастым клубком на ложе из теплого песка, но при появлении Анны подняла голову — плавно, величественно, точно Королева, пробуждающаяся ото сна. Чешуя ее переливалась серебром и бледным золотом в скудном свете факелов, а змеиные глаза с огромным вертикальным зрачком уставились на Анну с узнаванием и чем-то похожим на упрек. Анна шагнула вперед, не чувствуя под собой ни ног, ни земли. Протянула руку, и драконица фыркнула, обдав ее горячим паром, а потом ткнулась мордой в ладонь — нежно, считай огромная кошка. Тепло разлилось по руке, поднимаясь выше, к самому сердцу, и Анна рассмеялась — звонко, счастливо, похлопывая ладошкой чувствительное местечко у самых ноздрей драконицы. — Соскучилась, миленькая? Я очень! Ты не сердись только! Прошу!.. — запищала она, и Среброкрылая заурчала, низко, грудным рокотом, от которого задрожал пол под ногами. Эйгон не мешал, не торопил, только смотрел и ждал, когда они сами будут готовы. Да на них вечность смотреть можно! И не налюбуешься! Анна обернулась. Прекрасные глаза ее сияли пламенем, какое ничем не потушить. Если уж Боги влили огонь в душу, то до конца гореть будет! — Летим? — спросил Эйгон. Улыбка не сходила с его лица так долго, что от непривычки свело скулы. Пекло! Мальчишка и не знал, что можно разучиться улыбаться. — Летим. Летим, конечно! — ответила Анна, и почувствовала, как Серебринка поднимается, расправляя крылья, заслоняя ими свет. Драконица шагнула вперед, заставив землю дрогнуть под ее тяжелой поступью. Сперва Эйгон, а следом и Анна, ловко вскарабкались по боку драконицы, привычно нащупывая ненадежные ступени, скользнули в седло — кожаное, мягкое, пахнущее кожей и драконьим теплом. Среброкрылая не протестовала. Истосковавшись взаперти, она готова была вытерпеть на собственном хребте несносного мальчишку, что имел наглость частенько заглядывать к ней во время кормлений. Сердце суматошно колотилось высоко в горле, пока Анна пристегивала ремни, проверяла крепления, а пальцы дрожали от нетерпения и страха. Семь лет. Семь проклятых лет она не сидела в седле, не чувствовала под коленями живой огонь, не сжимала в руках поводья, что теперь вились змеями меж тонких пальчиков. Сзади устраивался Эйгон, и от этой близости тоже было непривычно волнительно. Его грудь прижалась к ее спине, руки уверенно легли на рукояти седла, заключив Анну в своего рода объятия. Надежные, крепкие, желанные. — Успокойся. — шепнул он в ее макушку, и голос его, низкий, спокойный, нежный, прокатился по позвоночнику горячей волной. — Среброкрылая умница, она тебя помнит. Просто дыши. Анна кивнула, кое-как сглотнув комок, ставший поперек горла, и легонько хлопнула ладошкой по спине драконицы. Та фыркнула, мотнула головой, словно говоря: «Ну наконец-то», и плавно двинулась к выходу. К небу! К солнцу! К свободе! — Ой… — испуганно выдохнула девчонка, дезориентированная ярким светом. Солнце выжгло глаза, едва они шагнули на площадь. Теперь с высоты драконьего загривка мир казался игрушечным: домишки что детские кубики, люди не больше букашек. Кто-то крикнул, кто-то упал на колени. Отвыкли уж все от драконов! Анна не видела лиц, не слышала слов — только ветер, только гул крови в ушах и тяжелое, ровное дыхание драконицы под собой. Среброкрылая развернулась, занимая центр площади, и замерла, расправив крылья, — словно давая всаднице время освоиться, привыкнуть, вспомнить. Анна дернула поводья слишком резко, и драконица недовольно заворчала, мотнув головой. Девчонка грязно выругалась сквозь зубы, ослабила хватку, погладила чешую у основания шеи, шепча извинения. Сзади Эйгон хмыкнул, но ничего не сказал, только сильнее придвинулся, давая опору. Анна выдохнула, закрыла глаза на мгновение, вспоминая как двигаться, как дышать в такт, как чувствовать дракона не руками, а всем телом, душой, сердцем. И когда открыла глаза, страх ушел, осталось только чистое, дикое нетерпение. — Вверх, милая! Вверх!— скомандовала она тихо, не находя и капли необходимости в валирийском. К чему это, если они с леди Серебринкой одно целое? Мир перевернулся. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы, срывая дыхание — и Анна захохотала. Громко, заливисто, как безумная, вцепившись в поводья одной рукой, а второй придерживая уползающую косу. Под коленями пылал жар драконьего тела, за спиной — жар Эйгона, прижимающегося к ней всем корпусом, и его смех, вторивший ее собственному, пробирал до мурашек. Среброкрылая набирала высоту плавно, мощно, и каждый взмах ее крыльев обращался в груди Анны ударом сердца. Холодный воздух на высоте выходил пьянее вина. Она глотала его жадно, чувствуя, как кружится голова, как горит лицо, как хочется кричать от переполняющего счастья. И кричала же! Кричала! Что-то бессвязное, древнее, на языке, который знала, но пыталась забыть, отвергнуть, как собственную кровь. Крик уносило ветром, разбивало о тучи, и Анна смеялась снова. Она была вновь свободной, целой… Собой.

***

— Здесь все так же… — мечтательно обронила Анна, во все глаза разглядывая речку, падающую с откоса. Удивительное дело этот мир. Убери человека, и время пойдет иначе совсем— не толчками, не рывками, а тягучим, сонным потоком. Камни веками обрастают мхом, сосны неторопливо тянутся к небу, год за годом прибавляя по дюйму. Река, журчащая сейчас так звонко, за десять человеческих жизней едва ли сдвинула бы русло на ладонь в сторону. Без человека время становится вязким, что смола, — перемены в нём происходят незаметно для глаза. Девчонка вдруг прикусила губку до боли, остро ощутив эту разницу: ее собственный мир за считанные месяцы перевернулся с ног на голову, рассыпался и собрался заново, а здесь, у этого обрыва, ничего не поменялось, наверное, с тех пор, как первый человек ступил на землю. — Не все. — Эйгон взглядом указал на горизонт. — Тучи нет. Анна печально улыбнулась. Чистое-чистое, невозможно высокое небо на горизонте превращалось в море. Ласковое теплое солнце дробилось в сапфировых водах на мириады шаловливых бликов. Ничто не напоминало о хаосе, от которого они столь поспешно улетали прошлый раз. Напрасно только! Буря оказалась быстрее… — Хочешь вино? — спросил Эгг, расстилая поверх высокой сочной травы плед. — Хммм… — девчонка по-лисьи прищурилась и приложила к губам указательный пальчик, задумалась. — Это что? Свидание? Не так ли, ваша милость? Эйгон выпрямился, растерянно откинув со лба непослушные прядки, наблюдая, как принцесса ловко устраивается на пледе. Ловкая, что куница! Вот же плутовка! За руку поймала! Он уже пару дней думал что бы для любимой такого приятного сделать, чтобы прежней ее увидеть. Без тревоги на дне фиалковых глаз, без хмурой морщинки промеж летящих бровок. И чтобы Анна его видела! Его! А не Короля! — Свидание. — неловко выдохнул Эгг, слово прозвучало странно глухо, будто он пробовал его на вкус впервые. — Если позволишь. Анна склонила голову набок, и солнечный зайчик скользнул по ее щеке, высветив едва заметную улыбку. Эйгон опустился на плед рядом, слишком резко, слишком напряжённо — словно ждал, что она передумает. Но она лишь протянула руку, взяла флягу, которую он сжимал в пальцах, и сделала большой глоток. Вино оказалось густым, терпким, с дивным травяным привкусом. Она передала флягу обратно, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Эйгон замер, боясь дышать. Потом отпил сам, и они долго сидели молча, слушая, как вода разбивается о камни внизу. Анна отломила кусочек сыра, протянула ему, и он принял, не глядя. Плечо ее касалось его плеча — легонько, почти невесомо, но Эгг чувствовал это прикосновение каждой клеткой. Где-то высоко в небе вопила чайка, ветер шевелил траву, и на миг показалось, что время и вправду остановилось. Анна думала о своем новом мире, где часы бежали быстрее крови из раны, а здесь, у водопада, можно было просидеть вечность и не заметить. Особенно, если он рядом. Эйгон думал о том же, только иначе — боялся, что она исчезнет, растворится в солнечном свете, а он останется один с Короной на голове и пустотой в груди. Разбитый и одинокий… — Здесь легко забыть… — заговорила наконец, Анна не поворачивая головы. — … что за плеском воды и солнцем есть что-то ещё. И мне страшно оттого, как легко я готова забыть весь этот жестокий уродливый мир, пока ты рядом. Эйгон чуть крепче прижался плечом к ее плечу, и Анна почувствовала, как его пальцы нашли ее ладошку, сжали мягко, но надежно, давая опору и тепло, которых так давно не было в ее жизни. Анна встала первой, потянулась, хрустнув спинкой, и взглянула на луг, усеянный полевыми цветами — желтыми, синими, алыми. Красота! С ума сойти можно! Шагнула в траву, присела, сорвала колокольчик и, хихикнув, что дурочка, кинула в Эйгона. Тот поймал цветок на лету, улыбнулся растерянно — и вдруг, словно поняв что-то важное, начал собирать цветы сам. Рвал охапками, не разбирая, путал стебли, и Анна, глядя на его неуклюжие попытки, рассмеялась — звонко и легко, как девчонка. — Корни хоть земле-то оставь! — заливалась она, наблюдая, как в руках Эгга растет неопрятный зеленый ком. Эйгон уселся прямо на траву, скрестив ноги, и принялся плести венок. Пальцы его, больше привычные к угольку, к мечу, к перу, неуверенно перебирали стебли, ломали хрупкие головки, путались в зелени. Анна прилегла на пледик, подперев щечку ручкой, и наблюдала, как он хмурится, высунув кончик языка от усердия, как поправляет каждый лепесток, словно венок этот — самый важный венец в его жизни. — Я совсем пьяная… — блаженно улыбнулась она, отпивая еще вина. Голова кружилась, и смотреть хотелось только на Эйгона. — Серебринка меня в седло не пустит! Придется здесь ночевать… А, как вам, ваша милость? Небось давно на воздушке не ночевали! Все в замке… В замке… Я знаю, как он душит! Покрепче удавки на шее… Руки Эйгона замерли, сжав неоконченное творение. Ромашечка жалась к ромашечке, сплеталась с другими травками диво как ладно! И не подумаешь, что у него пальцев на руке меньше, чем нужно. Художник он везде художник. Если Бог в маковку поцеловал, то оно везде приметно. — Я думал… — начал было он и замолк, нахмурившись. Откровение, что стремилось обрести звучание, никогда еще не доставалось чужим ушам, но разве ушки Анны чужие?? — Я думал, все просто будет. Что я — избранный, и стоит мне сесть на Трон, как все станет как должно. Идиот… Ветер шевелил его волосы, и в золотом свете солнца Эйгон казался мальчишкой — без Короны, без власти, таким, как раньше. — Идиот… — повторил он, уже тише. В голосе не было горечи — только усталое признание. — Думал, что знаю, как сделать мир лучше. Думал, что если закончу войну, то все само придет в норму. Власть… Она давит, Анна. Забирает право на ошибку, на слабость. Каждый гребанный день я выбираю, заранее зная, что правильного выбора нет. Выбираю между плохим и ужасным, между долгом и совестью. Иногда я ловлю себя на мысли, что повторяю их ошибки. Визериса, Рейниры, Эймонда. Я хочу быть другим! Хочу! Но… не знаю как. Анна молчала, давая словам осесть, как пыльце на лепестки. Она видела, как тяжело далось Эггу это признание, как каждая фраза вырывалась изнутри с усилием, будто он вытаскивал из груди занозу за занозой. Хотелось сказать что-то важное, но вместо этого девчонка просто протянула ему флягу, чтобы запить горечь. — Думаешь, что должен быть идеальным? — спросила она мягко. — Что народ ждет от тебя божественного совершенства. А люди, Эйгон, они ждут от Короля лишь одного — чтобы он не забывал, что сам был человеком. Эйгон глядел на Анну. Пальцы его все еще сжимали недоплетенный венок, и одинокая ромашечка выскользнула из его рук, утонув в зеленой траве. Он не поднял — смотрел на нее, на солнечный свет, струящийся по ее чудным волосам, и чувствовал, как внутри отпускает, расслабляется, тает. Будто он таскал на себе доспехи, так долго, что те вросли в плоть, и вот она сняла с него нагрудник, позволив вдохнуть полной грудью, хоть и оторвав с мясом. — Когда ты научился плести венки? — спросила Анна, уводя от неприятной темы. — Всегда умел. — Эйгон пожал плечами, возвращая взгляд к переплетению стеблей. — Ты просто не спрашивала. Он поднял венок — ромашки, смятые полевые травки, несколько васильков, вплетенных с небрежной ловкостью человека, который точно знает, что делает. Солнце уже успело перешагнуть зенит, и лучики его путались в темных волосах Анны, заставляя их сверкать медью и золотом. — Это тебе. Анна фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то теплое. Она поднялась с пледа — чуть покачиваясь, с дерзкой улыбкой на губах. Эйгон придвинулся ближе и опустил венок ей на голову. Торжественно и мягко, как Корону. Боги! Да это и была Корона, собственноручно сотканная из чувств и страданий. Травы мягко легли на каштановую роскошь, один стебелек соскользнул на ушко, но Анна не поправила его. Она смотрела. На него. Секунда. Другая. Глаза встретились, взгляды поплыли — от зрачков к губам, от губ обратно в глаза. Дыхание сбилось, стало тихим и частым. Воздух меж ними накалился до звона. Этот момент был слишком. Слишком откровенным. Слишком настоящим. — Пекло… — нервно выдохнул Эйгон и припал к ее губам. Сердце билось где-то в горле, удушающе больно, но Эггу нравилось. Он давно не чувствовал себя настолько живым, настолько обычным… Настолько человеком. Сначала мягко, пробуя, словно спрашивая разрешения. Анна ответила — жарко и жадно, вцепившись пальцами в его камзол. Поцелуй набрал силу, стал глубже, откровеннее. Языки сплелись, и Анна всхлипнула, подавшись всем телом вперед. Ближе… Она чувствовала, как горит кожа, как колышется под ними земля. Анна больше не вспоминала о Короне, о милой Дени, обо всем, что их разделило. Вино и потребность чувствовать вышибли все сознание до последней мыслишки. Она застонала ему в рот — низко, протяжно, теряя остатки контроля. Ее вкус оглушал. Тонкий аромат трав и яблок насыщал кровь, превращая в дикое любовное варево, и, не выдержав, Эйгон подхватил ее, опрокидывая на спину, прямо в траву. Венок слетел с головы Анны, упал — лепестки посыпались, застревая в распущенных волосах дивным украшением. Он целовал ее губы снова, жадно, настойчиво, сбивая дыхание. Потом лицо, скулы, милое нежное ушко. Спустился ниже — к шее, к ключицам, оставляя влажные дорожки поцелуев. И дышал. Дышал ею. Он помнил. Он все помнил. Как она выгибалась, когда он касался того места за ухом, как срывался ее голос, и хотел почувствовать это вновь. Язык коснулся чувствительного местечка, зубы слегка прихватили кожу, и Анна напряглась, застонав громче. Ей казалось, что еще мгновение — и кожа вспыхнет настоящим огнем. — Еще... Хочу еще… — на грани слышимости прошептала она, запустив пальцы в его волосы, притягивая ближе, не позволяя отстраниться даже на дюйм. Эйгон подчинился, улыбаясь ей в шею. Но Анне было мало. Распаленное вином, свободой и его близостью, тело желало больше. Гораздо больше! Жадная драконья кровь хотела его всего. Полностью и без остатка. Плевать на Корону! Плевать на Денейру! На все плевать! Он всегда принадлежал только Анне. Только ей. — Сними это. — приказала девчонка, исступленно цепляясь за замочки на камзоле Эйгона непослушными пальцами. Его пальцы встретились с ее дрожащими руками на застежках, и он помог — рванул пряжки, сбросил камзол в траву, следом полетела рубаха. Солнце легло на его плечи, обозначив каждый мускул, каждую тень на теле, которое стало сильнее, шире, жестче, чем она помнила. Анна смотрела, не отрываясь, и не могла насмотреться. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувственно сглотнула, облизнув пересохшие губы. Он был красив. Слишком. Невозможно. Даже мальчишкой Эгг сводил ее с ума, а теперь… Анна порывисто коснулась его груди, чтобы скользнуть ниже, движением повторяя дорожку из мягких темных волосков, что заползала под пояс. Кожа была горячая, а под ней переливалась, дышала, вибрировала живая сталь мышц. Мгновение, и Эйгон навис над ней, опираясь на локти, заслоняя собой весь мир. В дивной фиалковой глубине его глаз плескалось что-то хищное, животное. И Анна знала, что в ней он видит то же самое. Дикий первобытный голод, помноженный на одиночество и боль потери. Эгг замер. Дыхание сбивалось, грудь вздымалась часто, но он держался, пристально разглядывая раскрасневшееся личико сестры, такое же прекрасное, как раньше. Нежно-нежно скользнул по щеке кончиком пальца, убирая неловкую прядь волос. Голос его сел, стал низким, хриплым, почти чужим: — Ты знаешь, это будет не один раз. Я хочу тебя всю. Каждый день. Каждую свободную минуту. Хочу, чтобы ты родила мне детей, чтобы они бегали по этим лугам. Свободные и сильные. Я люблю тебя до безумия. До помешательства. Если ты не готова — скажи сейчас, пока я еще могу остановиться. Как завороженная, Анна смотрела на него снизу вверх, пока в груди разливалось что-то горячее и болезненное — до слез, до дрожи в подбородке. Она молча подняла руку и провела пальцами по резной скуле брата, по губам. Медленно. Нежно. А потом дернула его вниз за шею, впиваясь поцелуем в этот идеальный глупый рот. — Идиот… Какой же ты идиот, Эйгон… — выдохнула она ему в губы. — Я выбрала тебя с первого взгляда там, на балу, и после… В Харренхолле. Я… Я люблю тебя… Эгг медленно опустился, давая Анне ощутить вес его тела. Лоб прижался ко лбу. — Я боюсь снова потерять тебя. Боюсь, что это лишь сон. — Не сон. — Анна провела ладонью по его спине, чувствуя, как под пальцами дрожит каждая мышца. — Я здесь. Мы здесь. Эйгон блаженно прикрыл глаза, скользнул носом ниже и выдохнул в ее шею, обжигая кожу сильнее солнца. Он целовал тонкую белую кожу, под которой безумно трепетала венка, спускаясь к острым ключицам. Пальцы его нащупали застежки, и он потянул — нетерпеливо, почти грубо, пока те не поддалась, обнажая грудь. Анна ахнула, когда его губы сомкнулись вокруг соска. Мир сузился до одного лишь ощущения — горячего рта, жадного языка, тяжелого дыхания, разбивающего тишину. — Эгг… — простонала она, выгибаясь, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя алые полумесяцы на мраморной коже. Он оторвался на миг, чтобы взглянуть на нее — растрепанную, раскрасневшуюся, с разметавшимися по траве волосами, в которых застряли лепестки ромашек. Самая прекрасная картина, что он видел в жизни. Самая запретная. Самая желанная. Склонившись, он поцеловал ее живот, чувствуя, как она вздрагивает под ним. — Я никогда не перестану тебя хотеть. — хрипло прошептал он, спускаясь ниже. — Ты сводишь меня с ума. Анна рассмеялась — звонко, пьяно, счастливо, и в этом смехе не было ни капли горечи. Только чистая, неподдельная радость. Она потянула его наверх, зарываясь пальцами в темные локоны, и мурлыкнула прямо в губы: — Я — твоя. Вся… Остатки одежды стали вдруг лишними, разделяя то, что стремилось соединиться, срастись, стать целым. Испарина выступила на телах, мерцая изысканной драгоценностью. Трава под ними напрочь смялась, лепестки ромашек липли к влажной коже, где-то позади шумно вздыхала благословенная леди Серебринка, гадая не вредит ли этот самоуверенный юнец ее девочке. Эйгон мягко перекатился, увлекая Анну за собой, и она оказалась сверху, оседлав его бедра. Он откинулся на спину, в траву, и поднял на нее взгляд, полный обожания и голода. Солнце светило ей в спину, золотом очерчивая каждый изгиб, каждую линию. Анна ерзала на нем, расправив плечи, откинув голову назад, дивные волосы ее каштановой волной упали на лопатки, все в лепестках и травинках. Его было слишком много внутри, и девчонка пыталась привыкнуть к новому распирающему ощущению. Эйгон не мог дышать, дурея от жаркой тесноты ее лона. Он смотрел на нее снизу вверх и не мог насмотреться. Тело ее было совершенным в своей естественной красоте: тонкая талия, плавный переход к округлым бедрам, мягкая впадина живота, где при каждом вдохе обозначались тени. На бледной коже, чуть ниже пупка, темнело несколько родинок — маленьких, невообразимо женственных, словно рассыпанные кем крошки янтаря. Ниже, у самого основания лона, вились темные волоски — непокорные, густые, такие же дерзкие, как она сама. Анна склонила голову, глядя на него сверху вниз. Глаза ее, мутные от желания, затянуло влажной поволокой. Губы, припухшие от бесчисленных поцелуев, чуть приоткрылись, и Эйгон видел, как вздымается ее грудь — часто, неровно. Он положил ладони ей на бедра, ощущая, как горяча ее кожа, как она мелко дрожит под его пальцами. Медленно повел руки вверх — по животу, к ребрам, к груди, не отрывая взгляда от ее лица. Боясь моргнуть. Боясь потерять ее. — Чтоб тебя… — растеряно выдала Анна и перехватила его запястья, прижала огромные горячие ладони к своей груди и выдохнула — длинно, прерывисто. Она начала двигаться — сначала медленно, пробуя ритм, покачивая бедрами в такт дыханию. Эйгон сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает огонь. Он видел все: как напряглись мышцы на ее животе, как набухли милые розовые сосочки, как она прикусила губу, пытаясь сдержать стон. Тщетно. Анна запрокинула голову, и волосы хлестнули по спине влажным шелком. — Смотри на меня… — хрипло попросил Эйгон. Она послушно опустила подбородок, встретилась с ним взглядом, чтобы больше не отпускать. Жидкое пламя текло в венах, переполняя обоих. Анна ощущала, как солнце ползет по обнаженной коже, смешивая жар света с жаром его тела. Каждое прикосновение, каждое движение — все было наполнено особой, болезненной страстью, что рождается только от ожидания и долгой разлуки. Она слышала биение его сердца где-то внутри себя, в унисон с собственным. Эйгон терял контроль. Ноздри дико трепетали, глаза уходили, губы расступились, чтобы выпустить низкий вибрирующий стон. Девчонку точно молнией прошибло! Только молния та не ушла сквозь нее в землю или куда там молнии уходят, а осела раскаленным шаром внизу живота. Анна задвигалась быстрее, сильнее, вбиваясь в него, разбивая ритм на острые, рваные толчки. Эйгон держал ее за талию, направляя, а второй рукой скользнул ниже — туда, где их тела сливались в одно, чтобы приласкать большим пальцем. Анна придушенно пискнула, выгнулась дугой, заходясь в экстазе любовной агонии. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как дрожит, как ломается ее голос на всхлипе. Эйгон не выдержал. Рванул ее вниз, вжал в себя, кончая глубоко внутри, и застонал ей в шею — глухо, надрывно, почти теряя сознание от того, как хорошо, как правильно это вышло. Они замерли, сплетенные, мокрые, тяжело дышащие. Трава вокруг них смялась будто гнездышко, лепестки ромашек прилипли к влажным телам. Мирно журчала река, внизу рокотало море, ветер шевелил волосы Анны, остывающие после жара. Она лежала на его мощной груди, уткнувшись носом в ямочку у ключицы. Эйгон гладил ее по спине, считая удары сердца — быстрые, неровные, невозможно живые. Он поцеловал ее в макушку и закрыл глаза, чувствуя, как солнце печет веки. Анна пошевелилась, приподнялась на локте и посмотрела на него мутным, счастливым взглядом. Улыбнулась криво, по-пьяному, и прошептала: — Как же я скучала по этому безумию… По тебе…

***

Анна лежала на груди Эгга, слушая, как ровно и глубоко бьется под щекой его сердце. Ветер играл с прядями ее волос, солнце ласково грело спину, и мир вокруг казался сотканным из зыбкого, золотистого марева. Эйгон нащупал край легкого пледа, что валялся рядом на траве, и накрыл ее обнаженные плечи, пряча от легкого бриза. Анна блаженно вздохнула, прижимаясь теснее, чувствуя, как его пальцы ласково перебирают ее волосы у затылка. Хотелось, чтобы этот миг длился вечность — без слов, без мыслей, только тепло, только тишина и ровный шум прибоя внизу. Но Эйгон вздохнул — глубоко, с непривычно напряженной нотой, от которой Анна внутренне подобралась. Он убрал руку с ее затылка и легонько сжал плечо. — Так дальше нельзя. — сказал он негромко, но твердо. Анна приподняла голову, удивленно моргнув, что птичка малая: — Что? — Ты — принцесса, Анна. Ты не можешь оставаться на дне. Не можешь рисковать собой и таскать Нейрис по домам страждущих, лично лечить каждого, кто постучит в дверь. Это опасно. И это… не твое место. Она села резко, плед сполз с плечей, открывая грудь прохладному ветру. В глазах вспыхнул гнев. — Мое место? — голос ее дрогнул от возмущения. — Я не собираюсь возвращаться в Красный Замок, Эйгон. Я не буду сидеть в башне и ждать, когда Король соизволит отвлечься от супруги, чтобы навестить любовницу. Я нужна там, где я есть. Я приношу пользу. Эти люди они зависят от меня! Эйгон не сдвинулся с места, лишь лениво протянул руку и кончиками пальцев погладил ее напряженный розовый сосочек — невесомо, издевательски. Анна дернулась, но не отстранилась. — Ты и есть любовница Короля. — произнес он с небрежной усмешкой. — И после того как мы улетели из столицы на Среброкрылой, весь город знает, что ты здесь и кто ты. Твой план сохранить тайну провалился. Анна отпрянула, задохнувшись, глаза ее метали молнии. — Ты!.. Это был твой план? Ты специально?.. А я потеряла голову, как последняя идиотка. Подлец! Ручка взлетела вверх, но Эгг перехватил ее, готовый к любому удару. Сегодня он не собирался сдаваться. — Анна, я не намерен посягать на твою свободу. — с нажимом произнес он, садясь рядом и глядя на нее спокойно, почти ласково. — Но ты должна выйти из тени. Занять место, подобающее принцессе. Я выкупил для тебя Белый Замок — лучшее поместье Гавани. Оно ждет тебя. Нейрис будет учиться у лучших мейстеров. А ты… Ты не сможешь помогать беднякам, пока сама живешь почти в грязи. Это фарс. Зацелованные припухшие губки Анны дрожали от обиды. Эйгон едва успел появиться, а мир снова катился в тартарары! Он менял все одним своим появлением, и привыкнуть к этому было невозможно. — Я не смогу… — враз сломавшись, прошептала девчонка. — Ты тянешь меня обратно в мир, от которого я бежала! Я же не от тебя сбежала! От них! От их взглядов, ухмылок, от желчного лицемерия! Я не смогу жить бок о бок с Денейрой и делать вид, что ничего не происходит! Ты будешь с ней спать, а я… — Буду. — жестче, чем желал, отрезал Эйгон. — Денейра — Королева, мать наследников. Наше пребывание в одной постели поддерживает ее статус и значимость. Это было больно. Слишком прямо и грубо. Почти как пощечина. Анна поникла, кутаясь в плед. От его слов веяло холодом, и хотелось спрятаться, закрыться, сбежать. Два пальца увечной руки ласково подцепили подбородок, заставив девчонку посмотреть на него. — Я ничего не могу исправить, милая... — глухо проговорил он, пока в глазах его мерцала страшная темная решимость, граничащая с безумием. — Но мы можем попробовать получить хоть что-то… Часы, минуты, дни тихого счастья. Будет не просто и больно, но я не отпущу тебя больше. Девчонка всхлипнула, судорожно вздохнув. — Хорошо… Хорошо… — рвано кивнула Анна, прижимаясь губами к шраму на его руке. Прикосновение успокаивало, и тьма медленно покидала фиалковые глубины, возвращая любимого. Эгг придвинулся ближе и обхватил ладонями милое личико — большими, горячими, пахнущими травой и ее телом. — Я знаю, как сделать, чтобы ты чувствовала себя уверенно и не отказывалась от своего дела, а я был бы спокоен за вас обеих. Просто доверься мне. Прошу…

***

Ночь обняла Красный Замок, и он стал другим. Теплый весенний воздух, почти летний, должен был нести запахи цветущих садов и свежей зелени, но здесь, у стен замка, он пах иначе: сырым камнем, пылью и чем-то металлическим, что давно уж въелось в сами поры кирпича. Луна висела над Черноводной размытым пятном, пробиваясь сквозь тонкую пелену облаков, и рассеянный, молочный свет ложился на стены неровными пятнами, стекал по ним, что вода по стеклу. Замок не спал. Он не спал никогда. Шумный и деловой днем, теперь он лишь притих, размеренно тяжело дыша. Камень, при свете солнца красный как запекшаяся кровь, теперь стал бархатно-черным, с глубокими провалами бойниц, за которыми не было видно ничего. Только тьма. Густая, осязаемая, она заполняла каждый проем, каждую щель меж кирпичами, и если долго смотреть на нее, начинало казаться, что она движется — медленно, лениво, точно живая. Текло время, менялись обитатели под высокими сводами, но ни одной живой душе не удалось бы угадать с первой попытки кто там нынче ворочается на королевском ложе. Джейхейрис Миротворец? Визерис? Его пережженный сын или заблудшая дочь? Может, прямо сейчас Эймонд Таргариен сходит с ума от ласк темноволосой племянницы? Нет?.. Не то все? Не подходит? Запах не тот?! Да как не тот-то? Вдохни поглубже! Вот пыль, бумага, благовония какие-то и… Мммм… Молоко что ли?! Да быть того не может! — А ты чего не пьешь? Тоже не вырастешь. — Пью! Смотри! Одним глотком Эйгон осушил кубок, до краев полный теплого молока до одури сладкого, и широко улыбнулся, демонстрируя Рейнору полнейшее довольство от сего деяния. — А ты, мама? Ты тоже! Королева должна быть сильной! — принц перевел на Денейру пытливый фиалковый взор, и той пришлось последовать примеру супруга. Молоко с медом было теплым, тягучим, и Денейра чувствовала, как сладость обволакивает горло, оседая где-то в груди приятным, уютным теплом. Это напоминало о доме, матушке и тех временах, когда она сама была беззаботной девчонкой. Она поставила кубок на низкий столик черного дерева, и промокнула губы тыльной стороной ладони. Эйгон смотрел на нее с таким торжеством, будто выиграл нешуточное сражение, а не уговорил жену выпить парного молока перед сном. Пусть и устами сына. — Мама, ты теперь сильная, как дракон? — серьезно спросил Рейнор, взбираясь на колени к отцу. Его светлые волосы, мягкие и тонкие, путались от вечной беготни, а на щеке красовалась свежая царапина — днем он умудрился упасть со смирной лошадки, выданной ему для катания. — Сильнее. — ответил за королеву Эйгон, легко взъерошив сыну волосы. — Она же вас родила. А это, я тебе скажу, потруднее, чем драконице отложить яйца. Эйнис, сидевший на ковре у ног матери, сосредоточенно пытался нацепить на деревянного дракона веревочку. Дракон был игрушечным, но трехлетний принц обращался с ним с той же важностью, с какой следовало обращаться с настоящим. У него не получалось, губы надулись, и Денейра, заметив это, мягко накрыла его ладошку своей. — Давай помогу. — шепнула она, и мальчик, доверчиво повернувшись, сунул ей дракона вместе с веревкой. Бейлон, самый маленький, уже клевал носом в колыбельке, стоящей тут же, у камина. Нянька ушла по распоряжению Короля — Эгг любил, чтобы вечерами, хотя бы на час, комната принадлежала только им. Малыш держал во сне сжатый кулачок у подбородка, и губы его подрагивали, будто он все еще причмокивал. Живой свет мириад свечей отбрасывал тени на детские лица, делая их по-особенному красивыми, словно сошедшими со старых картин с изображением валирийских Божеств. — Ну, что, Рей, какие битвы сегодня выиграл его высочество наследник? — спросил Эйгон, подкидывая на колене сына, и тот заливисто рассмеялся. — Я поймал ящерицу! — выпалил принц, сияя глазами. — В саду, под тем кустом, где осенью висели белые ягоды. Она была зеленая и злая, но я не испугался! — А дракон? — поддел отец, и Рейнор на мгновение задумался, но тут же нашелся: — Это была ящерица-дракон! Просто не выросла еще. Эйгон захохотал, откинув голову, и Денейра поймала себя на мысли, что давно не слышала этот звук — простой, беззаботный, такой редкий для королевских покоев, где смех часто бывает натянутым, как струна арфы. Она обвела взглядом комнату: гобелены с драконами и цветами лилий, тяжелые шторы из синего бархата, расшитые золотом, свечи в тяжелых подсвечниках, оплывшие, мерцающие теплым янтарем. Все было, как всегда, и иначе. Словно сюда вдохнули жизнь и радость. Денейра повела носиком, внимательнее присматриваясь к мужу. Нет, не мир изменился вокруг! Сам Эйгон будто светился изнутри. С лица сошло напряженное суровое выражение, разгладились первые морщинки, сделав его моложе. Чуткие уголки губ живо подрагивали от увлечения. В каждом взгляде, движении, слове была непривычная концентрированная нежность. Эгг поймал ее взгляд и улыбнулся. — Какая она была, твоя ящерица? — спросила она, и Рейнор принялся рассказывать, размахивая руками, путая драконов и ящериц, но главное — увлеченно, искренне. Эйгон ловил его ладони, когда те пролетали мимо лица, и притворно уворачивался, подыгрывая, а Эйнис, наконец справившийся с драконом, уселся на полу и начал возить игрушку по ковру, издавая звук, похожий на шипение уголька, брошенного в воду. В комнате пахло теплым воском, деревом, молоком и детской кожей, и Денейра поймала себя на том, что не помнит, когда в последний раз здесь было так спокойно. И это спокойствие беспокоило ее сильнее, чем самая грозная буря. — Теперь расскажи сказку. — потребовал Рейнор, поворачиваясь к отцу, и Эйгон, со вздохом покачав головой, начал: — Жил-был дракон, черный как ночь, и было у него три яйца… Денейра опустила руку на голову Эйниса, и мальчик прижался к ее ноге, слушая отца. Бейлон тихонько вздохнул, пока Королева не сводила глаз с Эйгона — с резкого профиля, с легкой улыбки, скользящей по губам. … Что-то случилось… Что-то, что сделало его таким — живым, теплым, настоящим. И это что-то пугало до ужаса. — Первое яйцо было синим, как утреннее небо… — голос лился мягко, убаюкивающе, и скоро, не заметив того, малыши начали присыпать, погружаясь в мир сказок, где у каждого из них было свое собственное драконье яйцо… Сказка текла и текла, свободная и сильная, а Денейра, глядя на мужа, чувствовала, как в груди разрастается комок гадкой тревоги. Его голос, мягкий, что весенний ветерок, рассказывал о драконьих яйцах, но королева слышала в нем отрешенность и пугающую непривычную мечтательность. Она не могла отвести взгляда от его рук, которые гладили сына по спине, и каждая секунда этой идиллии казалась последней. Когда глаза Рейнора сомкнулись, а Эйнис уронил голову на колени матери, Эйгон сделал знак, и бесшумно вошедшая прислуга подхватила детей с почтительной ловкостью. Дверь за ними закрылась, и в комнате повисла тишина, такая густая, что Денейра слышала, как потрескивают фитильки в свечах. — Останься. — голос Эйгона был негромок, но в нем не было просьбы, скорее тихое повеление, которого она не могла ослушаться. Денейра замешкалась на мгновение, чувствуя, как щеки заливает стыдливый румянец. Все эти дни муж не прикасался к ней, и она, привыкшая к его горячей, иногда грубоватой ласке, истолковала это как молчаливый приговор. Ее связь с Альбертом, которая стала слишком явной, ощущалась меж ними невидимой стеной. Под ребрами заныло от стыда. … Она предала его. Не один раз, а десятки… Может быть, сотни. Нарушила все клятвы, что они дали друг другу в день свадьбы. Мыслимые и немыслимые… Теперь Эгг не искал ее тела, не тянулся к ней по ночам. Значит настал час расплаты. Что он готовит для нее? Изгнание? Или… Боги! Вот почему Альберт стал таким чужим, уклончивым, прячущим взгляд! — Как прошел твой день, Эгг? — спросила она, подходя к нему с той робкой нежностью, что бывает у виноватой жены. Ладонь ее скользнула по мощному плечу, ощущая жар его тела сквозь ткань камзола, и Дени прильнула ближе, касаясь пальцами щеки, мягко проводя по острой линии челюсти. Она поцеловала его в уголок рта, почти зажмурившись от страха, что он отстранится. Но Эйгон не отстранился. Его рука легла на ее спину, легкая, успокаивающая, скользнула вниз по позвоночнику, и на миг Денейре показалось, что все можно исправить, что тепло его ладони прощает ее. — Нам надо поговорить. — выдохнул он, и ее сердце пропустило удар. Она отпрянула ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза — фиалковые, с золотыми искрами, которые вдруг показались чужими. Внутри все оборвалось. Рухнуло вниз живота, оставив после себя сосущую пустоту. Сейчас, сейчас он скажет: «Я все знаю», и мир превратится в пепел. Дени уже открыла было рот, чтобы заговорить первой, чтобы признаться, вымолить прощение, но Эйгон, заметив ее испуг, нахмурился и осторожно сжал ее пальчики. — Завтра в замок вернется принцесса Анна. — произнес он. Денейра застыла, глупо по-птичьи моргнув. … Анна... Его первая любовь. Та самая, чье место она заняла. Избалованная девчонка, всегда получавшая желаемое, будь то милые камушки или целая лечебница. Та, которую он рисует ночами. Та, чьи покои не тронули, даже когда Королева решила обустроить в них детскую. Он нашел ее. Денейра смотрела на мужа и видела, как его глаза горят светом, которого она не замечала никогда прежде — не для нее. То счастье, что пронизывало его весь вечер, та нежность, что разливалась в каждом движении, все это было не про семью и детей. Это было предвкушение. Денейра стояла, не в силах пошевелиться. Опустошенная и испуганная. Он нашел свою любовь, ту, что потерял так глупо, ту, что была до нее, до сыновей. Ей стало страшно — холодно, до дрожи, до тошноты. Боги… Что это означает для нее? Вышвырнут ли ее, как старую куклу, или оставят тенью при троне, пока Анна будет сиять рядом с Эйгоном? Да, это сложно, практически невероятно, но… Денейра неловко отдернула руку, чувствуя, как подкашиваются колени, и только усилием воли удержалась, чтобы не осесть на ковер, где минуту назад сидели их дети. Эйгон увидел, как побледнела Денейра, и в его глазах мелькнуло что-то — не торжество, не злорадство, а глубокая, почти болезненная печаль. Он мягко потянул ее к себе, заставляя сесть вместе с ним на край дивана, и, не отпуская, заговорил тихо, но твердо, уверенно: — Я знаю, что ты сейчас думаешь, но, прошу, дослушай. Я устал от лжи между нами. Между мной и тобой ее быть не должно. Я загнал нас в эту ловушку сам, по собственной глупости, и теперь нам приднтся выживать в ней вместе — мне, тебе, Анне, Альберту. При имени Альберта Денейра вздрогнула, словно ее ударили. Последняя кровь отхлынула от лица, руки похолодели. Он знал. Знал все — каждую тайную встречу, каждый сорванный поцелуй, каждую ночь, когда она приходила к мальчишке Пику и когда тот приходил к ней. Боги, как давно? С самого начала? С того дня, когда она впервые позволила себе слабость? Эгг притянул ее к себе крепче, обнял, уткнувшись носом в роскошное серебро волос, вдыхая их аромат — знакомый, домашний, горьковатый от страха. — Тише, тише… — прошептал он, ласково поглаживая ее спинку широкой ладонью. — Я знаю тебя всю, Дени. Знаю, что ты считаешь себя виноватой, что ты ждала приговора. Но посмотри на меня. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Прямо, открыто, без тени осуждения. — Ты думаешь, что ты мне безразлична. Это не так. Ты носишь мою Корону, ты родила мне трех сыновей. Ты с честью несешь последствия моей ошибки — той глупости, что я совершил много лет назад, сделав нас всех несчастными. Я ценил тебя и буду ценить всегда. Ты — моя семья. И я буду беречь тебя, что бы ни случилось. Голос Эгга дрогнул на мгновение, но он справился с собой. А Денейра нет — слезы неимоверного напряжения сами собой покатились по щекам мелкими горячими бриллиантами. Неконтролируемо, беспомощно. Тихо всхлипывая, она втягивала носиком причудливый аромат его тела — ледяная сладкая вишня, притягивающая и отталкивающая одновременно, как и он сам. Хотелось оттолкнуть его, сбежать, но Дени лишь крепче прижималась к мощной широкой груди, зная, что возможно это первый и последний раз когда Эйгон говорит с ней открыто и честно, не закрываясь за стенами ледяного холодного безразличия. Губы дрогнули в неприметной улыбке. Горькой и вымученной. … Драконий выродок знал каждое ее больное место, пока Денейра думала, что он и вовсе не видит ее… — Я рад, что смог вернуть тебе Альберта. Я видел, как ты светишься рядом с ним, как твои глаза становятся живыми. Я не хочу отнимать у тебя это счастье. Ты заслужила его больше, чем кто-либо. — Эйгон гладил жену в особом магическом трансе, каждым движением пытаясь успокоить не только ее, но и себя. Непривычная откровенность сводила с ума. Боги! Да он не верил, что говорит все это вслух, разрушая последнюю видимость их союза. — Я прошу тебя только об одном — помоги мне. Денейра отстранилась в смятении, и Эйгон тут же перехватил ее руки, бережно сжал ладони. Прикосновение не давало отстраниться, закрыться. Они были вместе, пока чувствовали друг друга кожей. — Анна появится в Красном замке завтра. Всего один раз. Но ты должна будешь принять ее как Королева — с улыбкой, с достоинством, с той силой, которой я всегда восхищался. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал — ты снесешь это. Ради нас. Ради того, чтобы мы все выжили в этой ловушке, которую я построил. Сможешь, Дени? Ты сможешь? Тишина повисла между ними тяжелым бархатным пологом. Денейра смотрела на мужа — на его лицо, изрезанное тенями от свечей, на руки, которые держали ее так бережно, словно она была из стекла. Внутри кипело дикое варево из горечи, обиды и странного, почти болезненного облегчения. Эйгон не прогонял ее. Не отнимал у нее Альберта. Он просил стать его союзником — не женой, не любовницей, а кем-то большим. Кем-то по-настоящему ценным.

***

Эйгон не любил Тронный зал. Конечно, он никогда бы не сказал подобного вслух, но каждый раз, переступая его порог, чувствовал, будто сам воздух давит на плечи, вдобавок к Короне, которую обошлась ему слишком дорого. Не раз и не два спрашивал он себя стоило ли оно того… Но ответа не было. Только тяжесть на плечах и бесконечные ряды колонн, похожих на окаменевшие деревья из легенд про Старых Богов. Здесь, под этими сводами, даже шепот становился громким эхом, превращая любое слово в клятву или приговор. Эйгону казалось, что зал дышит — медленно, тяжело, как древний зверь, родичи которого остались только в легендах. Эгга до тошноты воротило от холодного, выверенного церемониала. Обезличивающего, механического, бездушного. Одна и та же последовательность действий, статичная в своей глупости больше сотни лет. Но особенно остро Король ненавидел утренние аудиенции, во время которых время текло иначе: застывало, растягивалось, пока просители перечисляли свои бесконечные беды — сожженные урожаи, украденный скот, убитых в распрях меж домами родичей, глупые наследственные споры. Эйгон слушал, стараясь не показывать раздражения, но внутри нарастала глухая злоба. Не на людей — они были лишь пешками в игре, которую он не выбирал. Злоба на само устройство мира: один человек сидит на груде мечей, а тысячи других стоят на коленях, ожидая милости. И еще немножко на остряки, немилосердно впивающиеся в спину, на сиденье, с которого соскальзывал зад. Тронный зал стал для него местом, где ложь становилась правдой. Здесь он научился улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда слова могли стоить жизней. Еще мальчишкой в стенах Винтерфелла Эгг усвоил простое правило: «не показывай слабости, иначе стервятники слетятся быстрее, чем вороны на мертвечину». Теперь стервятники действительно ждали за каждой колонной — лорды с притворной преданностью, мейстеры с их вечными интригами, септоны, прикрывающиеся верой, чтобы пропихнуть своих ставленников да урвать кусок пожирнее. Иногда Эйгон ловил себя на мысли, что зал напоминает пасть дракона: сверху — золотые глаза витражей, снизу — красные языки ковров, а в центре — Железный трон, острый, как зубы. У каждого, кто садился на него, рано или поздно появлялись порезы. Не случайно! Трон проверял, стоит ли хозяин крови, которую пролили, чтобы его построить. Эйгон стоил. Пока… Иногда Эгг думал, что Тронный зал забирает у человека душу, капля за каплей, каждый день, на каждой аудиенции. Он помнил все, что случилось с его родичами. Раны Визериса, которого Железный трон пожирал по частям в прямом смысле этого слова. Кровь Рейниры, коричневыми кляксами застывшую на хищных лезвиях. Слепая и слабая она верила в свою исключительность, забывая что любая власть, любой трон, даже этот, стоит на хребтах людей. Помнил холодную жесткость Эймонда, пережавшего глотки половине Королевства так сильно, что оно всколыхнулось вновь, выбросив на поверхность самого Эйгона… Что теперь день за днем скрупулезно перебирал уроки прошлого, как драгоценные бусины, боясь своей крови и судьбы предков. Сегодня у подножия Железного трона было много людей. Лорд Анвин долго и муторно зачитывал поправки к законам. Голос его, сухой и монотонный, эхом разносился по каменному залу, сливаясь с шепотом придворных и звоном доспехов стражи. Он говорил о налогах на зерно, о праве наследования для бастардов в особо исключительных случаях, о новых пошлинах на ввоз железа с Железных островов. Большинство присутствующих слушали вполуха, переглядываясь и обмениваясь короткими фразами. Для них все это было болтовней, пустым трепом, бесконечно далеким от жизни. Да, молодой Король умен и ретив, но он здесь, а они там… Эйгон не слушал тоже. Точнее слушал, но не зудение десницы, а шум, доносившийся со двора через настежь распахнутые окна. Пальцы в нетерпении барабанили по навершию эфеса одного из мечей, вплавленных в Трон аккурат там, где лежала увечная кисть Короля. Да и сам Эгг совсем не походил на застывшее изваяние, каким его привык видеть придворный люд. Нога его, обутая в высокий сапог из мягкой черной кожи, принялась отбивать дробь по нижней ступени трона — мерный, почти неприметный стук, который, впрочем, улавливал каждый, кто стоял достаточно близко. Пальцы левой руки, стиснувшие подлокотник, побелели в суставах. Он то сжимал их до хруста, то расслаблял, проводя по вечно холодному металлу, что не нагревался даже под его прикосновением. Взгляд скользил от каменных плит пола к высоким окнам, от гербов на стенах к фигуре Альберта, застывшей в тени ближней колонны. Король ждал знака, ждал хоть какой-то весточки, но Мастер над шептунами лишь пожимал плечами. В груди разрасталась ледяная пустота. Каждая секунда, что лорд Анвин бубнил про очередной параграф, превращалась в вечность. «Не придет. — пронеслось в голове. — Я перегнул палку. Слишком быстро...» В последнюю их встречу Анна смотрела на него с сомнением и… Страхом. Пекло! Седьмое, мать его, Пекло! Она боялась до ужаса… Вернуться в дом, где больше никогда не будет тех, кого она любила. Тех, кто любил ее. Вернуться туда, где от открытых насмешек и пересудов ее берегла только одержимая любовь отца. Боялась оказаться один на один с этой стаей гиен, что теперь лениво позевывала у ног Эйгона, в ожидании теплой крови. Что, если страх пересилил? Что, если Анна собрала пожитки и рванула куда глаза глядят, оставив его одного с этим дурацким залом и гудящей толпой? Сердце кольнуло острой болью, и Эйгон на мгновение прикрыл глаза, чтобы не выдать волнения. Он уже представлял, как встанет, объявит перерыв и велит седлать коня, чтобы догнать… Хоть бы даже на краю света! Но тут, сквозь гул голосов и занудное чтение, прорвался новый звук. Сначала — далекий цокот копыт, затем — скрип колес у самого крыльца. Эйгон замер, прислушиваясь. Голос Лорда Анвина на секунду запнулся, заметив, что внимание зала переключилось на шум за окном, но затем упрямо продолжил: «…а также утвердить размер сбора с мельниц…». Стража у дверей сделала шаг вперед, и один из гвардейцев, незаметно поймав взгляд короля, коротко кивнул — знак, что карета прибыла и гостья поднимается по ступеням. Эйгон выдохнул. Без облегчения. Просто потому что надо было дышать. Лорд Анвин как раз дочитывал последний пункт, когда Король небрежным, почти вызывающим движением оттолкнулся от спинки Трона и поднялся, одним этим движением породив сумятицу в зале. Шепот мгновенно стих — обычно Эйгон поднимался только в конце заседания, и это стало негласным ритуалом. Но сейчас он стоял, очевидно, не собираясь уходить, и все замерли в недоумении. Десница опустил свиток и открыл рот, чтобы объявить об окончании слушаний, но Король жестом остановил его. В наступившей тишине тяжелые массивные двери распахнулись, и в из тьмы проступила хрупкая женственная фигурка, затянутая в зеленое. С золотом. … Вызов… Анна всегда была вызовом. Слишком живая, слишком яркая. Ошибка Эймонда Таргариена, выставленная на показ, в пику морали и закону божьему. И теперь она не могла не плюнуть в лица тем, кто предал ее отца, за его спиной живенько сменив зеленые знамена на знамена Визериса. Платье струилось по фигурке жидким изумрудом. Зеленый — цвет знамен, под которыми Эймонд вел свои армии, под которыми поставил на колени весь Вестерос — был вызовом, брошенным прямо в лица придворным. Золотые драконы, вышитые на ткани, извивались от плеч до самого подола, их крылья расправлялись на груди, а глаза сверкали мелкими топазами. Каждый стежок хранил память об отце, о его неукротимой силе, которая была и в ней, в Анне. Не жестокая, не злая, но созидательная и несокрушимая. Она не просто надела это платье — она облачилась в его наследие, в его гордость, в его непокорность. И когда свет из окон упал на ткань, зеленый вспыхнул так ярко, что у стоящих ближе лордов перехватило дыхание. Эйгон шагнул вперед. Гулкий отзвук его шагов прокатился под сводами, заглушая потревоженный шепот придворных. Он не смотрел на лорда Анвина и уж тем более на отвратительную алчную толпу, застывшую с глупыми лицами. Весь мир схлопнулся до фигуры в зеленом, стоявшей на том конце зала. Он спускался медленно, намеренно неспешно, давая время ей и всему залу осознать происходящее. Каждый шаг отдавалась гулом в тишине, и по мере того как Король приближался, лица придворных вытягивались все сильнее. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Но это было. Анна стояла неподвижно, лишь легкая улыбка тронула ее губы, когда она встретила взгляд Эйгона. Она знала, какое впечатление производит. Знала, что каждый стежок на ее платье — манифест, пощечина тем, кто меняет сторону быстрее ветра. Она обвела взглядом зал — высокомерно, медленно, словно пересчитывая тех, кто когда-то сидел за одним столом с Эймондом, а теперь прятал глаза. Леди Харроуэй, вдова, чей муж пал на стенах Гавани, опустила взгляд в пол. Лорд Ландон дернул кадыком и отвернулся. Только старый сир Робин Рутгер, ветеран Танца Драконов, смотрел на Анну с чем-то похожим на уважение. Она не опустила головы. Она шагнула навстречу Королю, и ее шаги вышли такими же уверенными, как его — ни тени сомнения, ни капли страха. Снаружи. Внутри же было не сыскать живого места. Все здесь, до боли знакомое и невероятно чужое, выворачивало наизнанку. Все эти люди, трон… Даже лорд Анвин, постаревший, но по-прежнему уверенный. Вот только вместо отца был Эйгон. В Короне Завоевателя, с мечом Завоевателя. И в каждом его жесте, в каждой черте девчонка видела призрак Эймонда. Легкий, почти неуловимый. Едва ли кто-то здесь, кроме нее, мог узнать мертвого Короля в улыбке нового, в хищном прищуре фиалковых глаз, в манере прятать руки за спину. Но Анна видела драконье наследие в Эйгоне так же четко, как и в первый день, на балу. Они встретились ровно посередине зала. Анна остановилась в двух футах от Эйгона — достаточно близко, чтобы говорить тихо, достаточно далеко, чтобы сохранить достоинство. Но Эйгон потянулся к ней, и она позволила ему коснуться своих рук. На виду у всего Двора его пальцы сомкнулись на ее запястьях — теплые, живые, нервные. Он наклонил голову, чуть заметно, и произнес так, чтобы слышали все: — Добро пожаловать домой, принцесса. Кто-то ахнул. Кто-то поперхнулся воздухом. … Принцесса… Бастард не мог носить этот титул. Но Эйгон произнес его без тени сомнения, и это звучало не как милость, а как утверждение факта, который все предпочли забыть. Он смотрел только на Анну, вниманием подчеркивая ее значимость. О, они помнили… Они отлично помнили слухи, что ходили на заре войны об их связи. Слаааадкие-слаааадкие слухи, которые так приятно пережевывать вновь и вновь у камина за рюмкой крепкого бренди. Теперь все подтверждалось. Драконий выродок вернул бастардку. Вытащил из какой-то дыры, где та пряталась. Они смотрели. Десятки глаз пялились на Эйгона, на Анну, переходили к Денейре, что стояла в первом ряду с приятной улыбкой на устах, словно не понимая отчего ее супруг столь демонстративно касается опальной принцессы. Эйгон медленно отпустил запястья Анны и согнул левую руку в локте — приглашение, от которого у придворных перехватило дыхание. Анна, не колеблясь ни мгновения, вцепилась в его локоть, и вместе они двинулись к Железному Трону. Как пара. — Рада вас видеть, принцесса. Вы принесли с собой радость. — церемонно произнесла Королева, когда Анна остановилась, поравнявшись с ней. — Благодарю, ваше Величество. — откликнулась та, склонившись в скромном поклоне, на ходу отцепившись от Эйгона. Возможно, резче, чем следовало. … Анна поклонилась Королеве. Не Королю… Эйгон шагнул на первую ступень, ведущую к Трону, и обернулся к залу. — Лорды и леди! — голос Эйгона зазвенел металлом. — Я безмерно рад видеть принцессу Анну под сводами Красного Замка. И уверен, что вы разделяете мою радость. — он сделал паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих. Тот, кто посмел бы не разделить его радость, рисковал навлечь на себя беду. — Мы все знаем, как тяжело пережить потери. Особенно те, что обрушились на принцессу. Она потеряла отца, семью. Она потеряла дом. И все же она нашла в себе силы сегодня быть здесь, среди нас. Эйгон перевел дыхание, и его взгляд на мгновение смягчился, когда он снова посмотрел на Анну. Она стояла подле Денейры прямо, с высоко поднятой головой, и только легкая дрожь в пальцах выдавала ее волнение. Король продолжил, и теперь в его голосе слышалась неподдельная теплота: — Я восхищен ее смелостью и стойкостью. Потому что только по-настоящему чистое и благородное сердце в страдании может отыскать утешение в помощи нуждающимся. Принцесса Анна — не из тех, кто прячется в слезах. Она из тех, кто, упав, поднимает других. Все это время принцесса помогала обездоленным, следуя заветам Матери. Она превратила свое горе в спасение для других. Корона гордится ею, и заявляет… — шепот в зале стал громче. Кто-то переглядывался, кто-то хмурился, но никто не осмеливался перебить короля. Эйгон шагнул на вторую ступень, возвышаясь над толпой. — Отныне принцесса Анна и ее единокровная сестра, принцесса Нейрис, — части Двора. Обе находятся под моей личной защитой. Он прищелкнул пальцами, и из ниоткуда появился кастелян с плотным свитком в руках. — И чтобы поддержать ее благие начинания, я объявляю, что Корона учреждает фонд помощи неимущим. Принцесса Анна становится его главной распорядительницей. Каждый из вас может внести свою лепту в благое дело и пожертвовать часть собственных средств, как это уже сделал лорд Пик. Эйгон указал взглядом на Альберта, и тому пришлось отлепиться от колонны и поклониться публике, что обратила на него по-особенному пристальное внимание. Последовал их примеру и лорд Анвин, на ходу понимая куда именно испарялись деньги из семейной казны последние пару лет. Анна растерянно обернулась к Эйгону. Она не ожидала такого. Никто не ожидал. Фонд — это не титул, это власть. Реальная власть над деньгами, над людьми. А еще… Это свобода. Она вольна была поступать как захочет и сделать что-то по-настоящему значимое. Гораздо больше, чем разносить хлеб и лекарства по лачугам. Они не договаривались ни о чем подобном. Анна должна была показаться Двору, чтобы все поняли, что Король признает ее и ее сестру, что они по-прежнему имеют все привелегии и титулы. Но не это. Эйгон заметил ее растерянность и едва заметно улыбнулся той самой улыбкой, что так напоминала об их отце. Он шагнул обратно вниз, приблизившись к Анне, и положил ладонь на ее плечо невероятно собственническим жестом. — Я знаю, ты не просила об этом, — тихо произнес он одними губами, чтобы не слышали остальные. — Но ты заслужила больше, чем просто право стоять в этом зале. Ты заслужила право менять мир так, как считаешь нужным.

***

Усадьба, выкупленная Эйгоном для Анны, хоть и звалась в народе «Белым замком», а все ж с замком ничего общего не имела. У замков стены толстые, окна узкие! Ибо замок есть крепость, что должна всенепременно стерпеть многодневную осаду и удары всех видов орудий. Хоть в ворота, хоть в стены. Здесь этого отродясь не было! Только воздушная легкость, открытость, сияние. Окна огромные, свет, тюли, мрамор с золотыми прожилками. Мирийские гобелены на стенах и зелень в кадках. — С ума сойти… — только и смогла сказать Анна, впервые переступив порог своего нового дома. Шустрые мозги ее как ни напрягались, а так и не смогли вообразить в какую сумму Короне обошелся столь щедрый подарок для опальной принцессы… Ой, то есть любовницы Короля! Слово-то какое! … Лю-бов-ни-ца… Даже так и не поймешь как к нему подойти! Оно, вроде как, гадкое, нехорошее, а с другой стороны… Как может быть плохим слово, где главная часть любовь?! Анна вот думала, что не может. Особенно, если в других местах, а точнее воооон за тем кроваво-красным забором, никакой любви отродясь и не было. А у нее была! Самая что ни на есть настоящая! Такая горячая, что у любого, кто рядом с ними оказывался, волоски по всему телом дыбом шли. Эйгон теперь у нее чаще, чем в Тронном зале бывал. Анна его прогонять устала! У нее дел полным полно, а он под ногами мешается! Ну, и что что Король?! Тьфу на него! Ей вон надо понять что да как организовать, чтобы денежки попусту не разбазаривать. А это ой как непросто! Деньги — это всегда ответственность. Еще мамочка смотрит косо. Даже в новый дом переезжать не хотела! Уперлась что твой ишак. Говорит, мол, стыд это — связь греховную выпячивать на весь свет. Говорит, что стыдно мужика от детей забирать. Можно подумать, Анна его забирала! Сам нашел — сам остался. — А здесь как? А? Как? — шипела Алис, тыкая дочери в грудь, аккурат над самым сердечком. — Каково знать, что от тебя он к ней уходит и в постель ее ложится? Мерзость это! Анна все молчала, губки обижено поджимала. Больно! Больно, чтоб его! И без маменькиных слов больно, а с ними будто корку с раны сдирают! Снова! Снова! И снова! Да, нехорошо это все, но зато она свободна! Никто над ней не стоит. А боль любую можно стерпеть. После того, что было, эта вообще ерундой казалась. А когда Эйгон был рядом, смотрел, как помешанный, обнимал до остановки дыхания, целовал, то все остальное и вовсе становилось ненастоящим, пустым. Божечки… Ты хоть знаешь, как его целовать приятно?! Слаще любого вина, пьяней любого наркотика! Эйгон мог прервать заседание любого Совета и примчаться к ней только ради того, чтобы прильнуть к ее губам на пороге, прямо в прихожей, где слуги тактично отводили глаза и исчезали кто куда. По углам прятались, что мышки перепуганные! Анна ругалась, топала ножкой, но стоило ему обхватить ее лицо ладонями — большими, горячими, чуть шершавыми — как вся ее воля куда-то исчезала. Она таяла, как сливочное маслице на свежем хлебе, и даже не замечала, как ручки сами цеплялись за его камзол, а сама она повисала на нем, забыв, что вокруг существует целый мир. Эгг смеялся испуганно-счастливому выражению ее глаз и шептал, что ради такого стоило нажить себе репутацию величайшего грешника во всех Семи королевствах. А ночами?! Ночами поцелуи ожогами рассыпались по телу. Бесконечные, нежные, невыносимо сладкие. В особом любовном помешательстве Эйгон не мог остановиться, каждую ночь оставляя Анну без сил. И даже когда она засыпала на его груди, изможденная и невероятно счастливая, он подолгу прислушивался к ее размеренному легкому дыханию. Вновь и вновь касался губами ее волос, пока сердце больно-больно билось в груди. Теперь уже от счастья. Ну, и доцеловались, конечно. До того, что однажды утром Анну вывернуло наизнанку прямо за завтраком. Сначала она списала все на нервное напряжение, на переезд, на бесконечные споры с матерью, на то, что фонд требовал решений прямо сейчас, а не когда-нибудь потом. Но тошнота возвращалась с упорством весеннего дождя, и вместе с ней пришла острая, почти пугающая догадка, от которой сердце ухнуло куда-то в пятки. Девчонка сложила два и два, сообразив, что лунные крови не пришли в срок и, более того, в теле не было на них даже жалкого намека! Только тошнота, слабость и ужасная чувствительность в миленьких розовых сосочках, какие Эггу очень нравилось ласкать языком, губами, пальцами. Анна стояла перед высоким зеркалом в просторной уютной спаленке, прижимая ладони к животу. Там, под тканью платья, еще ничего не угадывалось — ни округлости, ни движения. Но она уже знала. Знала так же отчетливо, как то, что солнце встает на востоке. Эйгоново семя пустило корни, и теперь внутри нее росла новая жизнь — маленькая, слабая, но уже горячо любимая. Она поймала в отражении свое лицо — бледное, с расширенными зрачками, с губами, искусанными от волнения. Страх и счастье мешались в груди так тесно, что трудно было дышать. Пекло! Что скажет Двор? Что скажет мать? А главное — что скажет сам Эйгон, когда узнает, что их безумие обернулось таким явным доказательством? Когда на закате Эйгон влетел в спальню без стука, Анна бродила из угла в угол, не находя себе места. Неестественно прямая и ужасно тревожная. Слов не было. Как, впрочем, и сил. Поэтому она просто взяла его руку, большую, теплую, невероятно красивую, и положила себе на живот. Стыдливо шепнув одно только слово: «Там». И все. Эйгон замер, соображая. Мужчины они ж туго соображают, когда речь идет о всяких там женских делах! Но молодой Король явно не был обычным мужчиной! Он был самым-самым! Уж для Анны-то точно! А от того влет сообразил что тут к чему. — Так быстро… — удивленно шепнул он, заставив Анну сжаться комочком. Эгг смотрел на ее живот, потом в дивные фиалковые глаза, напрочь перепуганные потом снова на живот. — Я только первый раз чай заварила… А после нет… — начала было она оправдываться. — Боги, о чем я думала… — Я думал, это займет больше времени. — не слушая ее и секунды, завершил Эйгон. А затем сделал то, чего девчонка никак не ожидала: опустился на колени прямо на пол, прижался щекой к ее животу, бережно обхватив руками бедра. — Моя… Навсегда моя… — довольно пробормотал он с улыбкой в голосе. За грудиной медленно расслаблялось что-то напряженное, до предела стянутое пружиной — страх… Страх, что Анна исчезнет, бросит его вновь. Куда уж теперь бежать-то?! С животом наперевес далеко не убежишь как ни старайся! Глупо улыбаясь, Анна гладила его по волосам, с запозданием соображая, что опять угодила в ловушку. До чего ж хитрый подлец!

***

Роды пришли на рассвете. Оно ж обычно так и бывает: дело, начатое в ночи, тогда же и должно разрешиться! Анна, до последнего храбрившаяся и уверявшая всех, что справится с этим не хуже любой простолюдинки, что в поле младенцев выплевывают, как семечки, и дальше идут пахать, уже через несколько часов пищала так, что в конюшне забеспокоились лошади. Эйгон мерил шагами коридор под дверью спальни, и каждый новый писк вонзался ему в грудь раскаленным ножом. Он был бледен до синевы, на лбу выступил липкий пот, а руки дрожали так, что не получалось сжать их в кулаки. — Я войду. — решительно проговорил он, стоило только тетушке Алис высунуть нос за дверь. Она тоже была бледна, губы поджаты, седые волосы выбились из строгой причёски. Женщина выставила ладонь ему в грудь и посмотрела с такой ледяной решимостью, что любой другой на месте Короля отступил бы. — Не смей. — тихо, но твердо сказала она. — Мужчине не пристало быть с роженицей. Это бабье дело. Ты только помешаешь, напугаешь ее еще больше. Глядишь, еще в обморок грохнешься. Ступай в Тронный зал, молись, пей вино — делай что обычно делают мужики… Или лорды. Не мешай женщинам работать. Не мешай ей. Эйгон встрепенулся, как бык, которого стеганули плеткой. Глаза его — обычно полные обожания, когда он смотрел на Анну, — налились алым. Он шагнул вперед, скалой нависнув над матерью своей возлюбленной, и голос его стал низким, почти звериным. — Я не просто мужчина, тётушка. Я — Эйгон из дома Таргариенов, Король андалов и Первых Людей, ваш Король. Я — брат Анны, ее кровь, ее защитник. И я — отец этого ребенка. Если я не могу быть с ней — скажи, кто тогда может? Кто во всех Семи королевствах имеет больше права держать её за руку, чем я? Ты? Мейстер? Чужая бабка с корявыми руками? Нет. Я войду. Алис на миг замялась, но в глазах старухи мелькнуло что-то странное — то ли гордость за упрямство мальчишки, то ли страх перед ним. Эйгон не стал ждать ответа. Он отодвинул плечом женщину, толкнул дверь и шагнул в комнату, где пахло железом и потом — запахом борьбы. Анна лежала на широкой кровати, мокрая, как выловленная из моря рыба. Темные волосы прилипли к вискам, глаза закрыты, губы закушены до крови. Она сжимала простыню так, что костяшки побелели, и тихо постанывала сквозь стиснутые зубы. Эйгон медленно опустился на пол подле нее. Он пережил это уже шесть раз — дважды, когда мать рожала братьев, один раз в Харренхолле и еще три с Денейрой. И каждый было невыносимо страшно. — Я здесь… С тобой… — он взял ее руку, горячую и влажную, прижался губами к костяшкам пальцев. Анна приоткрыла мутные от боли глаза и весьма четко проговорила: — Шел бы ты… В Пекло!.. Эйгон не сдержал улыбки — нервной, почти безумной, той самой, что появляется в минуты запредельного напряжения. — В Пекло я ещё успею. — прошептал он, мягко убирая прядь волос с ее лица. — Но сначала я хочу увидеть, как наш малыш сделает первый вдох. А потом, если прикажешь — хоть в Пекло, хоть за Стену. Анна хотела ответить что-то колкое, ядовитое, куснуть, чтобы ему стало так же больно, как теперь было ей, но очередная волна накрыла с головой, и все, что она смогла — лишь стиснуть его пальцы так, что хрустнули суставы. Эйгон не отдернул руку. Он держал. … Держал и держал… Держал так же крепко, как сама Анна держала его в могильной сырой тьме подземелья. Кусал губы вместе с ней и молился. Старым Богам, Новым, Семерым, валирийским — любым, что готовы были его услышать. Времени не было. Не было вообще ничего. Только ее рука в его руке, прерывистое дыхание и тугая, пульсирующая тишина меж схватками. Эйгон считал удары собственного сердца, пытаясь подстроиться под ритм чужой боли, и чувствовал, как с каждым стоном что-то внутри него рвется. Он никогда не был трусом, но здесь, в этой душной комнате, насквозь пропитанной ароматом борьбы и работы, он снова почувствовал, как накатывает настоящий, ни с чем несравнимый, животный ужас. От бессилия. От того, что никакой меч, никакая корона и никакое имя не помогут. Есть только она, ребенок, и природа, равнодушная к титулам. Перед глазами плыло, и Эйгон уже не знал было ли у всего этого начало и настанет ли конец. А от того не понял, что значит эта внезапная тишина. Другая, вовсе непохожая на ту, что была прежде. Потом раздался писк. Ужасно тонкий и пронзительный, он иглой всверливался в дезориентированное сознание, что отказывалось понимать очевидное. — Девочка. — словно издалека донесся голос тетушки Алис.— Хвала Богам, у тебя дочь, Анна. Совершенно здоровая. Волосы темные, а лицо его вон... И орёт так, что заложило уши. — она засмеялась сквозь усталость, а следом за ней, истерично всхлипывая, засмеялась Анна. Старуха всунула дочери в руки младенца, какого-то синего и совсем-совсем некрасивого. — Ну, привет… Так вот ты какая… — восторженно прошептала Анна, с удивлением рассматривая крохотное сморщенное личико, что и правда больше походило на Эйгона. — Э! Э! Не смей! — Алис шлепнула Эгга по лицу, заметив, как тот стремительно бледнеет, а потом для верности еще раз. Невменяемый фиалковый взгляд поднялся к ней, постепенно обретая признаки осознанности. — Вот так! Дыши… Дыши давай, папаша! — Уже все… — механически проговорил тот, не в состоянии понять, что все завершилось, а потом вмиг вцепился в плечо старой лекарки, с силой потянув на себя. — Скажи правду! С ними все хорошо?! — Отцепились бы вы, ваша милость! — скривилась старуха, ничуть не смущаясь такой реакции. — Нормально все с ними! Или ослеп ты?! Эйгон с трудом выдохнул. Вдохнул. Еще раз и еще. Невероятное напряжение не уходило, отдаваясь дрожью в руках, пока Анна устало, но любопытно пялилась на него, очевидно, сравнивая с малышкой. Эйгон склонился к Анне, коснувшись губами ее влажного лба. Она пахла потом и немного кровью, но ему казалось, что это самый сладкий запах в мире. Анна по-лисьи лукаво прищурилась и слабо, но с подозрительной живостью проворчала: — Если ты думаешь, что после этого я ещё хоть раз пущу тебя в свою постель — ты безнадежный дурак, Эйгон Таргариен. Клянусь всеми Богами, что спать ты отныне будешь в Тронном зале. Прямиком на Железном Троне. Как Мейгор. Эйгон рассмеялся — хрипло, с надрывом, но искренне. Он осторожно коснулся пальцем крошечной щечки дочери. Кожа была бархатистой, горячей, живой. Девочка сморщила носик, чмокнула губами и на мгновение приоткрыла глазки — еще неопределившегося цвета, но Эйгон уже видел в них фиалковую бездну древней Валирии. — Анна… — выдохнул он, не в силах сдержать рвущееся из груди тепло. — Я признаю ее. При всех лордах, перед Семерыми и перед всей страной. Она — моя дочь. Принцесса Дома Дракона. Рейнис… Имя сорвалось с губ само, полное жара и почти безумной нежности. — Рейнис… Слышишь? Это звучит… Как любовь… Анна не отвела взгляда. Смотрела на него долго, пристально, с вредной строптивой усмешкой, от которой Эйгон терял рассудок. Она бережно поправила пеленку на головке дочери, какую успела набросить Алис, и тихо, но с непоколебимой твердостью сказала: — Ее зовут Эймма, Эйгон. Эймма, и ничего больше. Она родилась свободной — и свободной будет жить. Ей не нужны твои венценосные побрякушки и титулы, которые пахнут кровью. А тебе не стоит повторять ошибок отца. Не делай из неё пешку в большой игре. Дай ей просто быть. Эйгон хотел возразить, но тетушка Алис опередила его, въедливо заметив: — Если следующий выйдет пацаном, тоже признаешь? Эгг промолчал, упрямо сжал губы. Старуха была права. Тысячу, миллион раз права! И все равно слова сильно уязвили его, лишний раз показав всю пропасть законности, что была меж ним и Анной. Он перевёл взгляд на крошечное личико, на темный пушок волос, на сжатый кулачок, торчащий из пелёнки. Он хотел возразить, сказать, что хочет дать дочери все — весь мир, всю власть, всю защиту своего имени. Но понял, что спорить бесполезно. И, быть может, и вовсе не нужно.

***

— Ваше величество. Дверь хлопнула излишне сильно, и Эйгон выронил камушек, что старательно так пинцетиком приглаживал в брошку. Должна была выйти дивная ромашечка для Анны на день Матери. Ей — ромашечка, а Денейре — лилия. Матушке — роза. — Пекло! — ругнулся Эгг, пытаясь подцепить дивно отшлифованный цитрин обратно. Сколько там годков минуло? М? Пять, семь, больше? Кто его знает! Если смотреть на Альберта, то, вроде как, и вовсе на месте стояло! Дурь в башке та же. Озорства ни на медяшку не убавилось. Вот только если пара морщинок в уголках глаз да три малыша где-то там в Звездном Пике, Неведомый знает как получившихся. Ну, может еще один, что по замку бегает, но то уж и не разберешь вовсе! Малышечка один в один леди Дени удалась, а кто там ее сотворил одни лишь Семеро ведают. Вот сама Королева даже и на миг не сомневается, что эйгонова она. А мы что? Верим ей, конечно! Не может же она Династию опорочить. Не тратя попусту и секундочки, Альберт булькнул в бокал разбавленного вина и распластался на диванчике в ожидании разговора. Оно ж ежели Король сам зовет да еще гвардейца своего личного присылает — дело важное! Как пить дать. — Ты стал меньше пить… — Эйгон сосредоточено нахмурился, не глядя на друга. — Не лезет. — пожал тот плечами, взбалтывая содержимое кубка небрежным жестом, но к губам не поднося. — Годы свое берут! Раньше я мог седмицу к ряду пить, и ничего! Бодрячком. Теперь не выходит… — Хорошо… — прошелестел Эгг, запихивая камушек в самую сердцевину цветочка. — Там на столе… приказ… Эйгон мотнул головой в сторону письменного стола, где в коем-то веке не было привычного хаоса. На идеально отполированной столешнице лежал один единственный кипенно-белый лист бумаги с едва подсохшими чернилами. С королевской подписью и не менее королевской печатью. Альберт нехотя оторвал задницу от мягкого дивана, донельзя тяжко вздохнул и, вразвалочку, пошел к столу. Он ожидал чего угодно — указ о новых налогах, просьбу расследовать какое-нибудь интимное дельце, а может нелепую просьбу его величества раздобыть веселеньких заморских шутов для королевских деток. Взял он лист пальцами левой руки, поднес к самым глазам. Сначала взгляд его был скучающим. Потом брови медленно поползли вверх. Глаза округлились. Он перечитал раз, другой, третий. Кубок с вином, что держал в правой, дрогнул, и рубиновые капли брызнули на манжету камзола. — О*ереть… — выдохнул Альберт, чувствуя, как в горле пересохло, что в самой знойной пустыне Эсосса. Он не глядя опрокинул в себя остатки вина, почти залпом, и скривился от терпкой горечи, которая, впрочем, сейчас показалась слаще меда. Пальцы свободной руки взъерошили пшеничные волосы, превращая прическу в воронье гнездо. — Эгг, ты это серьезно? Или еб.. С ума сошел? Эйгон, не поднимая головы от броши, усмехнулся, чуть склонив голову набок. Он как раз закончил с первым лепестком, и теперь осторожно прилаживал второй, на место. Пинцет его ни разу не дрогнул. — Лорд Анвин честно отработал свой срок, Ал. Хорошо послужил Короне. Но возраст… Пора и честь знать. А ты всю эту кухню знаешь лучше любого другого стервятника из Малого Совета. — Король легко пожал плечами, будто речь шла о заказе очередной бочки вина. — Если не согласен — так и скажи. Я эту бумажку раньше времени никому не показывал. Ее еще никто не видел. Спрячем, забудем, и лорд Анвин потянет лямку дальше. Альберт стоял, ошалело вытаращив глаза на друга, что сейчас напоминал не великого драконьего правителя, а ювелира-затворника. В голове перепуганной мухой бились слова приказа. Седьмое, мать его, Пекло! … Десница… Подумать только! Будь на месте Эгга кто другой, Пик принял бы подобное за насмешку. Но Эйгон всегда видел в нем равного и не раз восхищался умениями Альберта, коих сам отродясь не имел. Тому, что папаша Анвин полагал минусами, требующими полного и безоговорочного искоренения, молодой Король находил применение, а Альберт и рад стараться! Только вот одна беда — тут хоть из шкуры вылези, а хорошим для папаши не станешь! Будто родился с клеймом каким! Годы шли, а лорд десница не желал видеть в сыне умелого верткого политика, в которого тот со временем превратился. А теперь вот Эйгон предложил ему брошь… Брошь отца. Безумное доверие, которое Ал боялся не оправдать, ибо всегда чувствовал себя недостойным и немного бракованным. Он хотел возразить, сказать, что не справится, что недостаточно хорош. Но Эгг, словно почувствовав его колебания, хмыкнул и аккуратно отложил пинцет. — Слушай. — Король наконец поднял на него взгляд. — Ты же знаешь: силой я никого не тащу. Хочешь — вздрочни здесь над бумажкой, покриви душой, а потом мы сожжем ее в камине. Но подумай вот о чем: если не ты, то кто? Мне нужен человек, которому я верю, как себе. А таких, Ал, у меня больше нет. Ни одного. Он взял брошку и повертел в руках, ловя солнечный зайчик от камня. На дне дивных фиалковых глаз Эйгона плеснулась тень — не то усталость, не то грусть, которую он прятал за этой новой дурацкой привычкой ювелирничать. Альберт вздохнул, покачал головой, снова взглянул на приказ, чувствуя, как тяжесть невесомого, казалось бы, листочка прожигает пальцы, и наконец тихо, почти себе под нос, буркнул: — Ладно. *ер с ним! Но если я облажаюсь, вина на тебе будет! — Договорились. — усмехнулся Эйгон. Облажается?! Да Эгг знал, что с брошью на груди Альберт землю рыть носом будет, заново Вестерос перестроит, горы на месте равнин воздвигнет, только бы не меркнуть на фоне папаши Анвина! И пусть его. У самого Эгга больше времени будет на семью — на ту, которая жила здесь, в замке, и на ту, что оставалась за его пределами. — Завтра мы с Анной летим на восток. Леди Эшфорд пришлась по нраву работа Анны в Гавани и Росби. Она желает заняться благотворительностью на столь же высоком уровне и открывает первый дом призрения для обездоленных женщин. После… После я объявлю лорду Анвину о своем решении. Ты справишься, Ал. Эгг шагнул ближе. Тяжелая увечная ладонь легла на плечо Альберта, тепло, но твердо, придав тому немного уверенности. И Пик накрыл ее своей, меленько закивав. Альберт стоял недвижимо, чувствуя, как сквозь тонкую ткань рубахи пробивается жар королевской ладони. Он привык к этому жесту — Эйгон всегда был щедр на прикосновения, будто пытаясь через них передать часть своей драконьей силы тем, кого считал своими. И сейчас Пик ощущал, как эта сила вливается в него, разгоняя липкий страх, что поселился где-то под ребрами. Он перевел взгляд на брошь, что все еще держал Эгг, на этот нехитрый цветок с цитриновой сердцевиной, и вдруг остро осознал: его друг и его Король прямо сейчас вручает ему еще один кусочек собственной уязвимости. Это не просто должность. Это еще один шаг к самому Эйгону. Боги! Да еще немного и они сольются будто сиамские близнецы! А еще это неслыханное доверие было защитой. Самой сильной из всех возможных. Разом покрывающей все разговорчики, что так или иначе, а ходили за их спинами. — Папаша будет удивлён… — отозвался Альберт, криво улыбнувшись, и эта улыбка вышла по особому мальчишеской, почти дерзкой, будто он снова был тем сорванцом, что встретил Эгга у ворот Гавани много лет назад. Он аккуратно свернул приказ в трубочку, сунул за пазуху, туда, где билось сердце — словно хотел запомнить этот миг не только головой, но и грудной клеткой. Развернулся к двери и уже положил ладонь на холодную бронзовую ручку, когда голос Короля остановил его: — Пить пойдешь? Альберт обернулся через плечо, и в полумраке кабинета его глаза блеснули странным, почти виноватым светом. Он покачал головой, мотнув непослушной пшеничной гривой: — Нет, Ваше Величество. Я спешу в порт. Я задолжал Королеве морскую прогулку. — Ал усмехнулся, но в усмешке этой не было бравады, только тихая, теплая нежность. — Глотать устриц и смотреть на волны. Завтра. На рассвете. Эйгон замер, не сводя с него глаз. Взгляд его стал вдруг тяжёлым, пронзительным, словно он видел не просто друга, стоящего в дверях, а всю цепочку минувших дней, каждую трещину, каждую рану — свою и чужую. Тишина затянулась на три удара сердца, а потом Эгг тихо, почти неслышно, произнес: — Будь осторожен, брат. Альберт расплылся в улыбке. Широкой, искренней, до дивных морщинок у глаз. Он щегольски, почти театрально поклонился и, выпрямившись, бросил голосом, полным иронии и правды одновременно: — Ваше Величество, я — самый осторожный изменник во всех Семи Королевствах. Он вышел, притворив дверь за собой с той же излишней силой, с какой ее открыл, и теперь шагал по длинному коридору, освещенному редкими факелами. Шаги его были неторопливы, почти ленивы, но внутри все бурлило: кровь стучала в висках, сердце колотилось, а на губах до сих пор дрожала улыбка, которую он не мог и не хотел сдерживать. Он шагал вперед и чувствовал, как за спиной остается часть души — та самая, что была связана с Эйгоном крепче любых клятв. Ради этого человека, ради этого глупого и великого Короля, который вытащил чужую войну, взвалил на себя терновый венец Завоевателя и разом весь Вестерос, Альберт был готов перегрызть глотку любому. И не потому, что так велит долг. А потому что, глядя на Эйгона, он видел не правителя — он видел друга, брата, часть себя самого, которую ни за что не отдаст ни смерти, ни предательству, ни времени. Он вышел на свежий воздух, вдохнул соленый ветер с Узкого моря, и, подняв голову к темному высокому небу, тихо, одними губами, пообещал: — Я сделаю для тебя всё, Эгг. Всё, что смогу. И даже то, что не смогу. — а потом добавил, усмехнувшись самому себе: — Потому что люблю.