PS. Часть 2. Анна

***

— Дороги? Что дороги?! Кому они в*рались дороги его?! Жили себе и жили, а тут на те — дороги! Я, бывало, по своей разбитой колее по колено в грязи три бочки солонины до Стокворта две седмицы тянул. Теперь одну, но довожу только две! Две! Мразь эта все сжирает, все высасывает! Уууух, мать их, кровопийцы! Эйгон безотрывно пялился в костер, сооруженный на обочине Королевского тракта. Большой пребольшой! Чтобы всем хватило обогреться! Здесь уместился и королевский отряд, и пшеничный обоз из недр Речных земель, и четвертый лордов сынок, следующий на обучение ученым премудростям, и несколько одиноких шаромыг, пытающихся сбыть кто, что имел. До Гавани оставался день пути, и порывистый ветер приносил издалека когда дурманящий запах моря, когда смрад многотысячного города. Миновало уж без малого три седмицы, как милость его покинул Винтерфелл, что принял его как сына, а отпустил как Короля. Сухо. Официально. Горько. Эйгон знал, что больше не имел права называть это место домом. Да, там осталась мать, братья, милая сестрица с доверчивыми темными глазками и краснощекий племянник, но само ощущение домашнего уюта и принятия развеялось под холодным взглядом отца. Криган принял королевскую волю, но не смирился с ней. Как не смирился с тем, что сын превратился в мужчину со стальным характером и своими, чуждыми Северу, принципами. Кровь — не водица. Драконья кровь — лава. Эйгон превратился в Таргариена, походя отринув все, что дал ему Север. По крайней мере, так мнилось лорду Старку, на долю которого не выпало созерцать мучений молодого Короля в ночь перед казнью. Эйгон знал, что виноват. В бойне у Королевских ворот, что нет, нет да и всплывала в жутких ночных кошмарах. Чудовищный проступок, которому не было оправдания. Он снова и снова возвращался назад в поисках другого пути, другого способа вскрыть долбанные ворота, но его не было. Он был виноват в той глупой слабости, что толкнула бедняжку Мэри в его постель. Хотела ли она этого по-настоящему или просто не смела отказать Королю? Боги! Никто… Никто не смел ему отказать. И в этом была особая, ни с чем несравнимая тяжесть. Он не мог, не имел права терять над собой контроль. Даже на сраный миг! Даже когда задыхался под бременем власти! Каждая слабость неизменно оборачивалась ударом… … похожим на тот, что отсек бедовую голову кузнеца от крепкого, полного жизни, тела. Отец сам казнил его. Меч поднимает тот, кто выносит приговор. А лорд Старк здесь был единственным судьей. По крайней мере, пока. Криган был собран и зол. Он не считал Альфреда виновным. Да, тот произнес ужасные вещи, что шепотом переходили из уст в уста, будоража умы, но не выходя на поверхность. Даже самая глупая болтовня, озвученная прилюдно, обретает вес, а здесь была… Правда. Эйгон поднял взгляд выше — туда, где языки пламени пожирали новую порцию сухих веток. Правда… Горькая, как полынь, и такая же ядовитая. Альфред сказал вслух то, о чем молчали многие: что Король, выросший на Севере, не имеет права носить драконью корону. Что кровь его не чиста. Что Эйгон — всего лишь ошибка, случайность, результат похоти, а если даже и великой любви, то кому до того дело есть? Кузнец назвал его выродком, и Криган Старк не мог спустить этого. И все же… Как бы это ни выглядело со стороны, вина лежала на Эйгоне. И теперь он пережевывал эту правду снова и снова, понимая, что совершил ошибку — казнил человека за слова, которые могли не прозвучать, не поддайся он слабости… — Милорд… — раздался голос сбоку. Седрик, один из королевских гвардейцев, протягивал железную кружку с густым горячим вином. — Выпейте. Холод пробирает до костей, а завтра нам въезжать в город. Эйгон принял кружку, ощущая, как тепло обжигает ладони. Он смотрел на Седрика — парня, который был на два года младше него самого, но чьи глаза уже успели потерять юношеский блеск. Его отец погиб при штурме Гавани. Где-то как-то… Совсем не по-геройски. Но мальчишке это не помешало стать рыцарем, заиметь белый плащ за спиной и смотреть на Эгга щенячье преданными глазами. — Ты когда-нибудь думал, Седрик, что именно МЫ делаем это все? — Эйгон кивнул на обоз, на солдат, на торговцев, жмущихся к огню. — Мы тащим на себе мир. А он благодарит нас проклятиями. Седрик на мгновение задумался, затем пожал плечами. — Мир не обязан благодарить, ваша милость. Он обязан жить. Это мы должны сделать так, чтобы он жил. Даже если цена тому — наши шкуры. Эйгон криво усмехнулся, скользнув по фигуре парня долгим изучающим взглядом. Звучало красиво! Чертовски красиво! Великолепно! Правильно! Особенно из уст того, кто уже отрекся от всего мирского, дав клятву всего себя посвятить служению его милости Королю. Аскеза, смирение, долг… Отречение от мужского начала… Когда-то Эггу казалось, что он тоже сможет так. Выкует мейстерскую цепь, произнесет клятву и все. Те клятвы, что он давал, стоя на коленях перед Железным троном и всем Королевством, были другими. Более размытыми, но более весомыми. И для каждой были нужны силы, источника для которых Эйгон не имел. Их не было внутри и не было снаружи. Ни сил, ни счастья…

***

… Денейра врала… Эйгон рисовал не только Анну. В тугих кожаных этюдниках плотно жались друг к дружке изображения милых сердцу юного Короля людей, вещиц, мест. Здесь жили толстые сытые чайки, что нередко дневали на высоком балконе королевских покоев; изящные драконы — огромные, как горы, и маленькие, что пташки; наброски Стены во всем ее могуществе и великолепии; густой Волчий лес, бережно скрывающий в своих недрах северные тайны; Винтерфелл и Красный замок, а еще добрая сотня эскизов возрожденного из пепла Высокого прилива. Эйгон рисовал украшения, мечтая однажды обучиться ювелирному делу. Очень уж ему хотелось, чтобы на груди его Королевы, обожающей миленькие безделушки, лежало ожерелье, хранящее тепло его рук. Все! Все было здесь! По кусочкам сложи и увидишь душу молодого Короля. Вот матушка. Молодая и ужасно красивая! Танцует об руку с Криганом Старком под сводами Большого Чертога. Глазки так и блестят! Еще не разбитая. Целая. А вот Альберт. Непривычно серьезный. Такой, каким Эгг запомнил его в Харренхолле. Склонился над какими-то бумажками, задумчиво вплетя пальцы в непослушную пшеничную гриву. А это сама Денейра. Томная и немного развратная. Раскинулась прямиком на его королевской постельке в чем мать родила! Оооох! С натуры рисовал! А она и не стеснялась вовсе! А вот! Вот! Смотри! Мальчишки! Малыши совсем. Рейнор, хоть и мал, а прирожденный Таргариен. Будущий Король! Личико острое! Эймондово. Ну, удалось так! Что поделаешь! Волосы — чистое серебро. Эгг его в честь бабки назвал. Пусть и не знал он ее, а все одно отчасти властью своей ей обязан. Дальше Эйнис. Ему три. Играет в кораблики в фонтане в саду. Пусть его! По статусу положено! Лордом Приливов вырастет. Этот да Денейру похож. Да и вообще на девчонку больше! Волосики вьются и золотом отливают. Самый маленький — Бейлон. Спит на руках матери. Темненький, весь в отца. А чего ему? Он Трону ничего не должен! Да позволят Боги свободным вырастет! Вот его Эйгон любил, пусть чуточку, а все одно больше других. Ну, малышей всегда больше любят! Он и сам от себя не ожидал, что к детям так сильно тянуться будет. Каждый из них — его долг перед Троном и Королевством. Долг из плоти и крови. Каждый на веки с железными остриями связан. Но о том совсем как-то не думалось, стоило только взглянуть на пухлые щечки, перепачканные свежей ягодой. Любить их было легко, а через них и их мать… Пусть не ярко и безрассудно, не до дрожи в пальцах и пустоты в голове, но по-особенному нежно. Как любят, быть может, сестру. Днем солнце в Гавани палило немилосердно, но в тени миртовых деревьев, что роняли редкие листья в чашу фонтана, было прохладно и сонно. Эйгон вернулся час назад — пропахший дорогой, конским потом и всей пылью Королевского тракта, не успев даже сменить дорожный плащ. Он не пошел в покои, не потребовал вина или ванны. Первым делом — в сад. Где теперь стоял, прислонившись плечом к стволу крепкого дуба, и смотрел, как трое его мальчишек возятся в зеленой траве. Рейнор, вытянувшийся за время разлуки почти на ладонь, командовал младшими: он отобрал у Эйниса деревянного дракона и учил того правильно держать щит, будто готовил к битве не брата, а самого себя. Эйнис, весь перемазанный соком раздавленных вишен, пытался надуться, но щурился от солнца и в итоге задорно рассмеялся. А Бейлон — кроха крохой — сидел тут же на расстеленном пледе, задумчиво тыкая пальцем в жука, бегущего по его пухлой ножке. В груди вдруг сделалось так тепло, что Эгг почти забыл, как чуть не околел в седле, пересекая Перешеек. Лед таял, уступая место чему-то мягкому, вязкому — будто теплый мед. Он не зря возвращался. Не зря вставал затемно, гнал лошадей, менял их на почтовых станциях, ругался с капитаном стражи, требовавшим отдыха. Рейнор первым заметил его. Замер на полуслове, выронил щит и, взвизгнув, помчался к отцу, путаясь в траве ногами. Эйгон опустился на одно колено, раскрыл объятия, и мальчик влетел в них, стукнувшись головой о подбородок отца, обхватил мощную шею тонкими ручками. — Ты вернулся! — голос Рейнора звенел, почти срываясь. — Тебя так долго не было! Я думал, ты не приедешь к моему турниру! Я выиграл! Я всех победил в учебном бою! Даже сира Артура! Он сказал, что у меня рука Эймонда Таргариена! — мальчишка тараторил, путаясь в радости, и Эйгон, пряча улыбку в макушке сына, чувствовал, как тот дрожит от гордости. Он подхватил Рейнора на руки, хотя тот уже был тяжеловат для подобного, и шагнул вперед, к остальным. Эйнис тут же повис на его левой ноге, требуя внимания, а Бейлон, оставив жука, капризно скривился, готовясь расплакаться. Отца он, конечно, не помнил. Эйгон хохотал, пытаясь удержать детей, целуя их в макушки, в щеки, в перепачканные подбородки, и чувствовал себя не королем, не полководцем, а самым богатым человеком на свете. Сладкое мимолетное чувство… И только потом поднял голову и увидел Денейру, что стояла в тени колоннады, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. На ней было непривычно скромное летнее платье цвета слоновой кости, волосы рассыпаны по плечам, на губах — натянутая, почти виноватая улыбка. Она ждала, пока уляжется возня с детьми, и Эгг понял это — отпустил мальчишек, велев нянькам увести их умываться. Денейра шагнула ближе, обняла коротко, неловко, и коснулась губами его лба, носа, губ — быстро, будто стеснялась — и сразу отстранилась, пряча взгляд. Эйгон нахмурился. Что-то было не так. Обычно Королева шумно радовалась его возвращению. Глуповато и неуместно. Так старательно, что совсем уж не верилось в полноту ее искренности. Эгг привык. А сейчас что? Вся дерганая, пальцы теребят кружево на поясе, глаза бегают. — Дени... — тихо позвал он, беря ее за руку. — Идем? Он увел ее в тень миртовой аллеи, туда, где ветви сплетались в плотный шатер, и остановился, не отпуская холодных пальчиков. Она не смотрела на него, опустив голову так низко, что видно было только дрожащие ресницы. Он молчал, ждал. И Денейра сдалась — медленно, с надрывом, с усилием выталкивая слова. — Альберт… — начала она и сразу покраснела не к месту. — Пропал. Уже три дня. Сказал, что спустится в город. Там ремесленники бунтуют, налоги давят, десница хотел уладить миром. И не вернулся. Лорд Анвин отказывается искать, пожимает плечами, говорит явится, как протрезвеет. С каждым словом голос ее становился все слабее, ломался, дрожал. Да милая Дени и сама вся дрожала! Что лист на ветру. Тронь — улетит. — Ты только не подумай… лишнего… Это просто… Она боялась. Боялась сказать, боялась, что Эйгон всрыхнет, что обвинит ее в том, что она слишком уж печется об Альберте. Слишком для замужней дамы и Королевы. Обвинит в постыдном, неправильном. Дени сжалась, приготовившись к буре. Эйгон пристально смотрел на жену, и ей казалось, что он видит ее насквозь, до самого дна, где все билось и трепетало, точно насмерть перепуганный зверек. Но вместо гнева или холода, Эгг просто вздохнул, шумно, устало, разминая затекшую шею. Потом притянул ее к себе, обхватил за плечи и сказал твердо, почти грубо: — Я найду его. Слышишь? Из-под земли вытащу, если понадобится. Денейра всхлипнула, уткнувшись носом в его насквозь пропыленный камзол, и почувствовала, как от его больших сильных рук, бережно сжимающих ее плечи, расходится горячая, спокойная волна — будто бы Эгг окутал ее собой, спрятал от страха.

***

Альберту, конечно, никто не запрещал нажираться и по несколько дней ползать вне замка, но расстраивать Королеву… Это было уже слишком! Беда в том была, что милая Дени не могла так запросто, не привлекая лишнего внимания, отправить людей на поиски любовника. Боги! Какая разом болтовня начнется! Хватит и того, что Пик с малышами непрестанно в саду возится. Оно вроде и чудно, а вроде и как обычно. Раньше-то он одно с детками Эймонда скакал, что дурачок, теперь с этими вот. Альберт проводил с ней каждую ночь, неизменно уходя на рассвете. Вместе было совсем не то, что порознь! Они рассказывали друг други стихи и даже сочиняли их вместе. Когда красивые, про любовь, а когда пошленькие, веселые и глупенькие. Пили вино, смеялись, танцевали, целовались… Ну, и тосковали маленечко. Время оно ж — вода! Кап, кап и нету! А тут вышло, что он их последние деньки на свалку выкинул. Долг! Пусть в Пекло катится этот долг! Он и без того вот уже где… Единственный, к кому Королева могла обратиться, ничем не рискуя, был лорд десница. Но тот поглядел на нее тяжело так, осуждающе, и аккуратно выговорил: — Несомненно, ваша забота о моем сыне лестна, но… Не стоит ради его пьяных выходок отвлекаться от забот наследников Железного трона. Альберт вернется, как возвращается всегда. — То есть вы не поможете мне?.. — растерянно спросила Королева. — Только меж нами, ваше величество… — лорд Анвин сократил до благопристойного минимума расстояние, их разделявшее. — Вам следует быть аккуратнее. То, что узнал один, — узнают сотни. — Это несправедливо… — губы Денейры предательски задрожали. — Несправедливо? Справедливости нет там, где речь заходит о власти. Только долг и выгода. Вы — взрослая женщина, миледи. Мать. Будущее принцев зависит не только от Эйгона, но и от Вас. Поддаваясь слабости, вы рискуете многим. Своим положением, статусом. Эйгон резок. Вы знаете это лучше меня. Если тень омрачит вашу честь, кто знает на что он пойдет… Денейра тяжело сглотнула. Широко распахнутые прекрасные глаза ее неверяще пялились на лорда Пика. Признаться, с ней давно никто не говорил столь откровенно, и молодая Королева чувствовала себя уязвимой, словно вмиг оставшись без одежды. Он знал все ее грехи, все грязные мыслишки. Долбанный паук знал все! И от этого было гадко и грязно одновременно. — Я могу приказать вам. — внезапно выпалила она, дерзко и гордо выпрямив поникшие было плечи. — Несомненно, ваша милость… Несомненно… — понимающе улыбнулся лорд Анвин. — А я передам ваш приказ напрямую ниже. Подумайте… Стоит ли мой сын того… Лорд десница не волновался. Он знал, что Альберт, покинув замок с отрядом гвардейцев, отправился вниз, где пара бунтовщиков с ходу лишились голов, а более сговорчивые угодили ровнехонько в руки мальчишке Пику. И теперь они договаривались. Как? Ну, ясно как! Хорошая сделка без вина не сложится! Лорд Анвин запросто мог бы успокоить Денейру словом или и вовсе выудить бесчувственное тело сына из серых масс ему подобных, но, Боги милостивые, этой связи пора было положить конец. Чистое безумие! В Гавани тысячи женщин, благородных до мозга костей или распоследних шлюх, в Вестеросе и того больше, но мальчишка прицепился именно к той, что одним титулом сулила позор, опасность и, возможно, смерть. Лорд десница и предположить не мог какова будет реакция Эйгона на измену. Тем неожиданнее вышли слова Денейры: — Тогда вам прикажет Король. Отчаянные. Безрассудные. Глупые. Просить Эйгона напрямую — все равно что в открытую признаться во всех грехах разом! Конечно, же девчонка не посмеет! Слова! Глупая бравада! Лорд Анвин лишь усмехнулся… … чтобы сутки спустя лицезреть перед собой взбешенного Короля, желающего лично отыскать нерадивого друга. — Вы знаете где он. Ведь так? — перекатывая желваки под тонкой кожей, спрашивал Эйгон, которого не успокоила даже горячая ванна и плотный ужин. О, Эгг не нуждался в дознании! Он прекрасно знал чем и с кем занимается Королева в его отсутствие. Боги! Именно для нее он лично выволок Альберта из его родового захолустья! Ибо та бледнела и чахла день ото дня. Никто не видел, но для Эйгона каждый ее тусклый взгляд выходил ударом под дых. Денейра могла быть счастлива! По-настоящему! Не с ним. А он принес ее в жертву своему долгу и Трону… И мига не задумавшись о ее желании, о ее судьбе, о ее сердце. Вина давила так сильно, что однажды, застав супругу за перечитыванием старого альбертова стишка, под аккомпанемент тихих всхлипов, он не выдержал. Сжал челюсти до боли и вышел. Дверью еще от души приложил так, что милая Дени аж подпрыгнула, решив, что это ревность. Ну, можно же ревновать и того, кого не любишь… А то была боль… Та самая, что обычно выходила сбитыми в кровь руками. Альберт принес хаос, восторг и сумятицу. Щеки Королевы стали розовее, глаза ярче. Даже поцелуи будто бы слаще! Но боль осталась. Густая, смешанная с одиночеством, разъедала изнутри ядовитым варевом. Иногда Эйгон спасался работой. Иногда уходил в город, где бродил часами, и на миг себе не признавшись, что в каждой женщине ищет Анну… Эгг свел их и поплотнее закрыл глаза, заткнул уши, переживая лишь о том, как бы от подобной связи не удалось бастарда с глазами чистейшей лазури. Он не желал знать ничего о них! А теперь Денейра оказалась перед ним с глазами полными слез и душевной муки. Пекло! Седьмое, мать его, Пекло! Руки так и сжимались в кулаки под приступом удушливого бессильного гнева. На них… На себя… На все то дерьмо, в которое они так крепко влипли… — У какой-то очередной шлюхи в Ремесленном квартале. — пожал плечами лорд Анвин. — Это не стоит внимания, ваша милость. Кровь отлила от лица Эйгона вся до последней капли. Такой, бледный и злой, он походил на отца, как никогда раньше, и лорд десница невольно отступил на шаг. — Шлюхи?.. — с шипением переспросил Эгг. — У шлюхи?! Пока Де.. Он задохнулся, но десница и без того понял недосказанное. Эйгон замер, борясь с желанием разбить что-нибудь вдребезги, и, кое-как переборов себя, сделал несколько шагов к выходу, но остановился, вперив тяжелый взгляд в пустоту перед собой. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Он сжимал и разжимал кулаки, словно проверяя, подчиняются ли ему собственные руки. В голове билась одна мысль: пока Дени там, у себя, ломает пальцы в ожидании вестей, пока ее сердце обливается кровью за этого недоумка, Альберт, возможно, валяется в луже собственной блевотины в какой-то вонючей каморе, и даже не вспоминает о той, что ждет его наверху. Эйгон стиснул зубы с такой силой, что скулы побелели. — Где именно? — голос его прозвучал глухо, почти мертво, лишенный былой резкости. — Назови улицу, или я прикажу разнести весь этот проклятый квартал по кирпичику. Лорд Анвин выдержал паузу, изучая лицо короля с холодным, почти хирургическим интересом. Он видел, как Эйгон мечется между долгом и болью, но молчал, взвешивая каждое слово. Наконец, он вздохнул, признавая поражение: — Пересечение улицы Кузнецов и переулка Святого Эмброуза, ваша милость. Но предупреждаю: мой сын не заслуживает столь высокого внимания. Он всего лишь разменная монета в вашей семейной игре, и если вы вытащите его оттуда сейчас, вы лишь отсрочите неизбежное. Проблема не в том, где он, а в том, что он есть. Эйгон не ответил. Вышел вон, хлопнув дверью так, что со стены отошло облачко пыли. Он спустился во двор, на ходу отдавая приказ седлать лошадь, и, не обращая внимания на удивленные взгляды стражи, пытавшейся поспеть за ним следом, вылетел за ворота. Ему нужно было увидеть все своими глазами. Нужно было понять, ради кого его жена проливает слезы, пока он сам задыхается под гнетом собственной вины.

***

— Я сам. Эйгон решительно шагнул к двери, пылая праведным гневом. Ладонь, сжавшись в кулак, взлетела вверх. … Замерла… Вроде как, дом как дом. Два этажа. Решетки на окнах. Ставенки. Таких здесь десятки. … Но… Мозг еще ничего не понял, но сердце больно-больно толкнулось за грудиной. Больное и одинокое раньше дурной головы трепыхнулось, отравленное до одури знакомым ароматом. Сухие травы и яблоки… Запах пряно щекотал ноздри, сбивая с толку, дезориентируя, заставляя вновь думать о том, чего не могло быть. Полное безумие! Должно быть, последний разум покинул его… Эгг до боли сжал челюсти, тряхнул головой, отгоняя наваждение и толкнул ладонью теплую шершавую створку. Дверь поддалась без скрипа. Просто с тихим шорохом скользнула внутрь, явив взгляду просторную комнату, простую, но уютную и невозможно чистую. Посредине громоздился огромный стол, заменявший прилавок, застреленный темно-зеленой скатеркой с золотой бахромой. На нем лежали толстые тетради, какие продавцы вели для подсчета прибыли, стояли чернила, перья, в стороне смирно дремали весы с гирьками и какие-то склянки. По обе стороны от входа громоздились бесконечный стеллажи. Высоченные! Под самый потолок! Занавешенные веселыми зелеными шторками, что по низу были расшиты цветочками, мелкими и крупненькими. Кое-где в просвет виднелись банки, склянки, лекарские приблуды. На стенах висели букеты сухих травушек и цветочков. Красивые, страсть! Ароматные! В уголку приткнулся рукомойник и бочка, должно быть, полнехонькая воды, а на крышке высилась горка из спелых красных яблок. Эйгон моргнул, слегка опешив. Совсем уж это не походило на бордель или дом какой-нибудь приживалки. Это определенно был… — Доброго вечера, милорд… — из-за стола вынырнула розовощекая запыхавшаяся девчушка лет семи на вид в скромном сереньком платьишке и косынке. Большие фиалковые глаза любопытно изучали гостя без тени испуга, а выбившаяся белая прядка колыхалась у лица в такт дыханию. Острое личико, прямой носик, ослепительно белая кожа… Она кого-то напоминала. Кого-то из прошлого. Кого-то, о ком было больно думать. Эйгон сглотнул, замявшись. Должно быть, ублюдки ошиблись. Что Алу делать в доме какой-то лекарки? Или торговки… — Мы уже час как закрыты… Но если вам очень нужна помощь, то мама там… Девчонка тряпкой указала на дверку, частично скрытую портьерой, и тут же нырнула обратно вниз, загремев ведерком. Полы сами себя не помоют! А за день, бывает, тааааак наследят… Уууу… Будто не люди, а дикие кабаны! Эйгон застыл на пороге, не решаясь войти. "Мама там"… Значит, хозяйка — женщина. И у нее есть дочь. Или… Или… Боги, нет! Он сошел с ума, но пульс уже бился в висках нарастающей, нелепой надеждой, которую он яростно пытался заглушить. Это было невозможно. Абсолютно. — Кто там еще?! Мы закрыты!!! Неужели во всей Гавани перевелись лекари?! — из-за портьеры донесся голос. Возмущенный, задорный, звонкий. Невероятно знакомый. Он знал каждую интонацию, угадывал манеру и даже то, как невидимая женщина недовольно фыркнула, точно рассерженная лисица. У Эйгона похолодели пальцы, в ушах зазвенело. В два шага он преодолел расстояние до дверки, чтобы с силой дернуть ее. Она стояла на стульчике. На самых мысочках! Недовольно ворча под нос, тянулась вверх — туда, где на самой верхней полке огромного шкафа покоились небольшие холщовые мешочки, в каких хозяйки обычно хранят крупы, специи или травки какие. Каштановые кудри, кажется, стали еще длиннее, кончиками щекоча поясницу, затянутую в простую темно-синюю ткань. Вот прямо бантика от кипенно белого передничка касались! Рукава были закатаны до самого локтя. Изящные пальчики, знакомые каждым дюймом, подцепили мешочек за край, когда Эйгон выдохнул свое удивленное хриплое: — Анна… Женщина вздрогнула. Ручки дернулись, и мешочки посыпались вниз. Развязанные! Чтоб их! Или порванные. Пес их знает! Может, мышь проела! Белые лепестки закружились вихрем, подхваченный внезапным порывом ветра, шаловливо скользнувшим в окно. Волшебный ромашковый снег кружился в воздухе, замедляя время, делая каждый взгляд, каждое движение невесомым и значительным. Она медленно, неловко повернулась на стульчике, и Эгг увидел ее лицо. То же самое. Может, чуть старше, с легкой тенью усталости вокруг фиалковых глаз, но то же. Бесконечно родное. Бесконечно красивое. Бесконечно желанное. Она смотрела на него, широко распахнув глаза, в которых смешались шок, страх и что-то неуловимо светлое, чтобы, тихо пискнув… … Потерять равновесие… Эйгон бросился вперед, чтобы подхватить ее, пахнущую сухими травами и солнцем. Она упала не в пустоту, а в его объятия, жесткие от напряжения, но готовые держать до последнего вздоха. Он прижал ее к себе, чувствуя, как тонкое тело вздрагивает, а ручки — эти знакомые, нежные ручки — неуверенно касаются его плеч, шеи, как будто проверяя реален ли он. — Эйгон… Эйгон… — Анна повторяла его имя, шепотом, сдавленно, будто отказываясь верить, что звук может материализоваться в плоть, в грубую ткань плаща, в запах вишни и мяты, который он принес с собой. Пальцы ее дрожали, ощупывая плечи, что сильно раздались вширь с тех пор, как она трогала их в последний раз. Огромный, живой, горячий, задыхающийся Эйгон был слишком реален. Даже будто бы чересчур! Он не мог говорить. Слова застряли где-то глубоко, перекрытые внезапным, болезненным приливом всего, что он гасил в себе эти бесконечно долгие семь лет. Эгг держал ее, чувствуя, как легкий вес наполняет пустоту, что была внутри все эти годы. И смотрел на белую прядь, выбившуюся из под ее косынки, на губы, беззвучно шепчущие его имя. Ему не нужно было слов, пустых и нелепых. В каждой черте милого личика, в глубине дивных фиалковых глаз он видел любовь. Анна по-прежнему любила его! И Анна… … грубо отпихнув огромное мощное тело, со всей дури влепила ему пощечину! Аж в голове зазвенело! Щека вспыхнула, окрасившись алым, а сама девчонка живо затрясла ушибленной ручкой. — Подлец! — злобно фыркнула Анна, отступая назад. — Явился, чтобы вернуть должок своему Мастеру над кораблями?! Или хочешь прощения попросить?! А?! Повернется у тебя язык сказать «прости»?! Ублюдок ты… Чего уставился? Чего смотришь? Ты у меня все забрал! Все, что было! Больше брать нечего! Моя семья мертва. Мой дом рухнул. Весь мой мир рухнул! Даже сердце мое… А теперь ты стоишь тут… Чтобы что?! У тебя есть власть, трон, весь гребанный Вестерос! Но ты стоишь здесь… Анна на миг запнулась о какую-то внезапную мысль. — Я ему башку оторву! Альберт! Альберт, мать твою! — запищала она, злая и яркая. — Так и знала, что однажды он проболтается! Будто нужен ты здесь! Катись ты знаешь… Эйгон развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, ветром подняв очередной ромашковый шторм. Одна. Следом другая. — … куда… — шепотом договорила Анна, пока губки задрожали сами собой. — Ты чего кричишь, а?.. — за спиной девчонки возник помятый заспанный Пик, с бодуна соображающий примерно ничего, и тупо воззрился на то, как Анна, меленько всхлипывая, опустилась на четвереньки и принялась руками сгребать сухие беленькие лепесточки. Только те того вовсе и не желали! Уворачивались, поднимались в воздух, точно малюсенькие непокорные птички. И, отчаявшись поймать их, девчонка горько-горько заревела. — Ну, что, кошечка?.. Что стряслось?.. — ласково спросил Альберт, опускаясь к ней на пол. Обхватив подругу за плечи, он прижал к себе вздрагивающее хрупкое тельце и принялся укачивать, нежнее, чем бывало собственного сыночка. Пик молчал, гладя ее по волосам, пока рыдания не стихли, превратившись в редкие судорожные вздохи. Он знал, что вопросы сейчас бесполезны. Знакомый запах вишни и мяты еще витал в комнате, смешиваясь с ромашковой пылью, и Альберту не нужно было объяснений. Он видел следы сапог на чистом полу и понял все. Что понял? Что пи*да ему! Эйгон его в порошок сотрет! За что?! Ясен пень за что! За молчание. — Он ушел. — тихо всхлипнула Анна, вытирая лицо краем передника. — Я сказала, чтобы он катился, а он ушел! Развернулся и ушел, подлец! Представляешь?.. Хитрющие альбертовы глаза прямо на лоб так и полезли. О, Пекло! Как же сложно с женщинами! Не пришел — слезы, пришел — тоже слезы, пришел и ушел — истерика! Матерь всеблагая, хоть ты скажи как надо, а?! Ал и для себя запомнит на всякий случай! — Он не придет… Боги… Он не придет больше… — слова сыпались с припухших алых губок прямо из сердца, минуя сознание, и от того выходили до ужаса честными. — Придет. Придет, конечно. — Альберт чуть отстранился, пытаясь понять не свихнулась ли Анна ненароком. — Он по-прежнему рисует только тебя. Девчонка икнула и неверяще вытаращилась на старого друга, которому запрещала болтать обо всем, что творится в замке. И особенно об Эйгоне! Еще чего не хватало — раны старые бередить! Они и без того все кровят и кровят! — У него жена есть… Пусть ее рисует! Не нужен он здесь! — злобной лисицей ощерилась Анна, заставив Альберта снова закатить глаза. До чего ж упрямая! Не лисица, а ослица какая-то! За портьерой послышались осторожные шаги. Девчушка возникла в дверях, держа в руках скомканную тряпку. Фиалковые глаза ее, так похожие на глаза Анны, были полны недетского понимания. — Мама… — тихо сказала она. — Этот большой милорд… Он очень грустный был. Он… Кто он?.. Анна вздохнула, подтянула к себе ребенка, прижала к плечу. — Он… Он — тот, кого я люблю, Ней. — тихо-тихо призналась Анна, будто и не сестре вовсе, а самой себе. — Он не должен возвращаться. — сказала Анна уже Альберту. — Здесь для него ничего нет. Но тот лишь хмыкнул. Кто сможет удержать пламя?

***

… Это было слишком… Он не сбежал — отшатнулся. Ноги сами понесли прочь от этого ромашкового ада, от дурманящего запаха трав и яблок, от ее голоса, который резал больнее любого клинка. Эйгон вывалился на улицу, в гулкую, сырую темноту Гавани. Воздух, насквозь пропахший рыбой, тиной и угольным дымом, ударил в нос, бессильный перебить тот, другой запах. Ее запах. Он все еще чувствовал его на своей одежде, на своих руках. Мозг отказывался складывать картинку в целое. Анна. Живая. Здесь. С девочкой. С Альбертом. Она била его. Кричала. Смотрела на него с ненавистью, за которой все еще теплилось что-то, от чего у него свело живот. Это был бред. Или ловушка. Или наваждение, порожденное усталостью, виной и той вечной, грызущей пустотой, что он носил в себе все эти годы. Кажется, он послал в Пекло или дальше личную охрану, что, порядком опешив, не знала можно ли подчиниться приказу того, кто невменяем. Он сбежал, пока гвардейцы растерянно переглядывались. Скрылся в путаном лабиринте ненавистного города, что так долго прятал Анну в своей смрадной утробе. Эйгон прислонился лбом к холодному, шершавому камню стены какой-то разбитой халупы. Камень был реальным. Твёрдым. Холод просачивался сквозь кожу, пытаясь унять огонь, болью пульсирующий в висках. Эгг сжал кулаки так, что хрустнули кости. Глубокий, хриплый вдох. Еще и еще один. Дыхание стало резким, коротким. В груди, где раньше было только напряжение и сталь, теперь бушевал хаос. Он видел её глаза. Не страх, не покорность — яркую, живую злость. И в этой злости была она. Та самая. Не тень, не память. Она жила. У нее был дом с ромашками. И Нейрис. У нее был целый мир, о котором он не знал ничего. Мир, в котором ему места не было. Пальцы судорожно сжались, ударили по каменной кладке. Один раз. Другой. Тупо, механически, без мысли. Он должен был чувствовать гнев сейчас. Гнев на себя, на Альберта, на весь этот день. Но вместо гнева было лишь огромное, немое удивление. Выдох. Ещё один. Боль не отрезвила. Вместо привычной ясности, приходящей вслед за сбитыми кулаками, Эйгон ощутил лишь нарастающую волну тошноты и абсолютной, парализующей дезориентации. … Где он? Зачем он здесь? Что он только что делал?.. Он пришел за одним — найти Ала, чтобы влепить тому затрещину. А столкнулся с призраком. С единственным призраком, который мог его сломать. В ушах гудел последний крик Анны: «Катись ты знаешь куда!». И он покатился. Бессмысленно, не глядя, петляя по темным переулкам, отталкиваясь от стен, спотыкаясь о булыжники. Он бежал не от нее. Он бежал от того, что рвалось наружу: от шести лет молчаливого отчаяния, от ярости на самого себя, от дикой, нелепой, предательской надежды, которая вопреки всему вспыхнула где-то глубоко внутри, стоило только коснуться ее. Эта надежда была страшнее любой встречной ненависти. Она грозила разрушить все, что он выстроил на руинах прошлого. Все, чем он стал. Эйгон остановился, только когда в легких загорелось, а ноги подкосились. Он оказался где-то на пустынной пристани. Темная вода чавкала о сваи, вдали маячили огни кораблей. Бессильный и жалкий он примостился на груду мокрых канатов, понурив голову. Дрожь, начавшаяся где-то внутри, теперь сотрясала все тело — мелкая, неконтролируемая, как в лихорадке. Это был слом. Чистый, окончательный нервный слом. Мир раскалывался на «до» и «после», и Эгг застрял между ними, не в силах ни вернуться, ни двинуться вперед. Реальность она или бред — не имело значения. Боль была абсолютно реальной. И от нее некуда было бежать.

***

У Альберта было много пташек. Дивные певчие птички гнездились там, где их не мог обнаружить даже самый зоркий глаз. О! Это у лорда Анвина ушами и глазами были прислужники да шлюхи. Как пошло! Как однообразно! Неинтересно опять же! Альберт не цеплялся к роду занятия, предпочитая смотреть внутрь паршивенького человечка. Если пошире раскрыть глаза, слабость можно сыскать у каждого, а значит подчинить, привязать за лапку к хитровыдолбанной паутине, заставить бодро чирикать. Но лучше, когда пташке самой нравится ее дело. Тогда и голосок ее звонче и песня заливистей. За пару лет армия шептунов Королевской гавани разительно преобразилась. К привычным мордочкам добавились и одухотворенные лица септ, и мужественные физиономии кузнецов, пекарей, моряков, гвардейцев… Ох, да всех и не перечислить! Разные люди. Каждый в своей норке сидит, в две дырки сопит, ушки востро держит. Роднило их одно только: все они не в меру живенькие удались, из тех, что и тут и там успевают. Как и их предводитель! Им же все равно где да с кем болтать. Вот и с Альбертом и его избранной когортой живенько так болтали. Аж подпрыгивали! А он им монетку, похвалу. Человек, что нужным себя чувствует, в два раза больше старается! Вот и старались. Так Ал нашел Анну. Папаша искал — не нашел. Эйгон искал — не нашел. А мальчишке Пику на юбилейный тридцатый день его нахождения в почетной должности Мастера над информацией плащик золотой — детина поперек себя шире, бородища во, лыба до ушей — шепнул, мол, принцесса с его дружбаном путается. Бред?! Ну, чисто бред же! Или нет?.. Бредом звучало до тех пор пока малец тот девку ту не описал. У Пика ноги чуть не отнялись! Боги милостивые! Такой второй во всем мире не сыщешь! Анна! Анна, конечно! И глаза фиалковые, и волосы — зрелый каштан с серебром! И дите у ней есть беленькое. В дерьме! В полнейшем дерьме нашел их Альберт. А, если точнее, в преддверии Блошиного конца в лачугу тетушки Алис. Ага! Именно к ней пошла Анна, шагнув в Королевскую гавань. В приют Святой Бенжикотты и свою любименькую лечебницу — единственное спокойное место, где девчонка чувствовала себя в безопасности. Кроме папочкиных объятий, разумеется. Навеки утерянных… Анна искала успокоение и пристанище, а нашла мать. Теперь, когда Эймонд был мертв, ничто не мешало Алис сказать правду. Девчонка поверила. Глупо сердцу своему не верить, что к тетушке тянулось с самого первого взгляда, будто узнало само. Так Анна при ней и осталась. За малышкой ходила, травки варила, воду таскала — жила простую жизнь, где мелкие непривычные дела отвлекали от горьких дум. А главное — пряталась. Здесь, на дне, было просто. Любого возьми — ранен. Кто бедностью, кто потерями, кто отчаянием. На дне бедок много — выбирай любую! Разбитого тут никто не приметит. Дела нет никому до чужих ран и трещин, когда свои ноют. А в замке… Боги… Анна на него и смотреть не могла! Так больно было, точно кожу живьем сдирают. Вошла она туда только один разочек всего! Тайной тропкою мышкой тихою заползла, чтобы мартышечку свою забрать, леди Джемму. Ненужная же она там никому! Так год минул, второй, третий… Прижилась Анна. Ранки хоть и не затянулись вовсе, а ныть меньше стали. Пустота за грудиной тянула не так болезненно. Может, попривыкла она, а может благие дела ее мельче сделали. Без толку чего сидеть-то?! Насмотрелась девчонка тут и там всякого и давай шевелиться! У самой за душой ни медяшки, а другим помогать полезла! Тем, кто уж черту перешагнул, за которой путь только в могилу. Вся она такая, наша принцесса… Альберт ворвался в их жизнь ураганом. Разом все с ног на голову перевернул! Перепугал опять же. Анна так ему и сказала, мол, сдаст он ее Эйгону, на блюдечке принесет, что псинка верная. Обидела ужасно и заставила дважды поклясться, что Пик и не пикнет в королевское ушко про свою дивную находку. Ни к чему это! Раньше ни к чему было, а теперь и подавно. У него, у Эйгона, вон жизнь новая, семья и вообще… Убийца он! Предатель! Анну хотел Баратеону отдать! Из-за него все умерли! Одна вон Ней чудом уцелела… Алу и взгляда хватило, чтобы понять: любит Анна своего Эйгона. Через боль, обиду, через смерти даже! Только вот что теперь поделаешь?.. И совсем ее не интересовало, что Эймонда леди Старк убила, а Баратеон скорее бы сталь в кадык получил, чем Анну, что Эйгону власть эта поперек горла, а жена и подавно. На все альбертовы речи Анна лишь затыкала ушки тонкими пальчиками да шипела, что знать она ничего не желает. Ну, и ладно! Главное, что помощь приняла! Это ж совершенно невозможно принцессе, двум даже, обретаться в какой-то крысиной норе! Альберт из отцовской казны золото увел да купил им домик в тихом местечке — два этажа, дворик малюсенький. Внизу лавочку открыть можно… Тут Анна и развернулась! Ней-то подросла! На шее уж не висит непрестанно! И пошло-поехало: покупать, собирать, варить, настаивать, продавать, лечить, монетки на благотворительность с соседей сбивать, беднякам помогать… Ух! Везде Анна успела! Кроме любви только… Сперва оно и не хотелось вовсе. Какая любовь, если внутри все мертвое, обугленное? Больное-больное! Разве до того, когда каждое утро себя по кусочкам складываешь, а после силой заставляешь сердце биться, тело двигаться, и каждую секунду ум в узде держишь, чтобы в черную яму ужаса не скатиться? Не до того, конечно! Только вот время прошло, и мамочка стала чаще косо поглядывать на Анну. Задумчиво так! С грустинкой. Плечо, говорит, тебе крепкое надо. Век женский короткий — хоп и старушка! А у многих в ее возрасте уже детки растут… Застывала Анна, точно пришибленная. Потом отмахивалась, уходила в работу, в хлопоты с Ней. Но зерно было брошено. И прорастало тихо, против воли. Иногда, застигнутая врасплох тишиной, она ловила себя на мысли о тепле чужой ладони на своей спине, о твердом плече рядом в темноте. И тут же яро гасила эти искры — они были предательством по отношению к самой ее крови, что могла признать только равного себе. Только ЕГО… Боги… Анна помнила каждую родинку, каждую трещинку на его коже, каждый волосок на груди, вкус губ. Помнила, как страшно Эйгон стонал в жару в той крысиной норе, где их держали, и как сладко шептал слова любви в их первую и последнюю ночь. Неосознанно она искала в других его черты. Но, будь все проклято, других таких не было! Не могло быть! Однажды, загуляв на праздничке, девчонка позволила себе поцелуй. Вспомнить бы теперь с кем… Нет, не вспомнишь! Легкое прикосновение губ, смазанное движение языка… И… Ничего! Ни мурашек по коже, ни пустоты в голове. Вообще ничего! Одно только смущение и неудобство. Будто в чужую обувь залез и не поймешь велика она или наоборот — мала. — Он тебя забыл давно. — буркнула как-то Алис, заприметив, как Анна завороженно пялится на шпиль Красного замка, выглядывающий поверх крыш. Ту прямо передернуло всю. От макушки до пяточек! — А я не могу. — отозвалась девчонка, бессильно уронив ручки. Алис ничего не сказала, только обняла за плечи, прижав поближе к сердцу. Чем тут поможешь? Любовь — зараза неизлечимая! Либо сам переболеешь, либо всю жизнь доходить от нее будешь… Альберт приходил так часто, как только мог. Иногда приносил сплетни, новости, иногда заказики на лекарства, а чаще себя — пьяненького да веселенького. Ну, такого, каким в замок грех при его должности показываться! И если трезвый он был нем, как рыба, то в подпитии болтал не задумываясь. Что болело, о том и болтал! О сердце своем разбитом. О связи с Королевой. Об Эйгоне… Анна ловила каждое слово. Больно, как иглы под ребра, а все одно тянешься! Да знала она! Знала, что Ал — ее слабое место. Знала, что не надо помощи от него принимать и самого его принимать не след. Что сдаст он ее рано или поздно. А может… Желала того? Не умом! Сердцем! Сердце оно хитренькое — найдет путь, вопреки разуму, воле, логике. Ага! Само ниточку к Эйгону проложила, а теперь ревела на полу, что припадочная, сама не зная от чего — от того, что пришел он, или от того, что ушел. — Там это… Милость его… Того… — замямлил было гвардеец, засунувшись в комнатушку, всю усыпанную ромашковым снегом. Анна аж заткнулась, удушившись воздухом на всхлипе. … Того… Это чего?.. Ручки хвать Альберта, а в глазах испуг. Дикий такой. Животный. — Нет-нет-нет… — запричитала Анна, словно в этом «того» страшное что было. — Тише! Я догоню его. — жестом остановил ее Ал и закорячился рядом, что жук. Седьмое Пекло, ему бы с перепою лежать и лежать, а не вот это вот все! Одна волосы на себе рвет. Чего хочет не ведает! Другой сбежал невесть куда. Ну, не о*уеть ли?! Ал сказал — Ал нашел. Не, не потому что умный такой! Просто одному из гвардейцев ума хватило следом пойти. Не все ж кругом идиоты! А белый плащ за плечами — это в первую очередь клятва, а потом уже предмет хвастовства. Альберт шагал по пристани, раздумывая над тем стоит ли подходить близко к его милости или лучше оставить пространство для маневра. Раненый зверь опасен! Раненый дракон опасен смертельно! А в том, что Эйгон ранен, сомнений не было. В каждом изгибе его мощного, вмиг обессилевшего тела, была видна боль. А тишина вокруг производила гораздо более гнетущее впечатление, чем истерика Анны. Так тихо бывает только перед штормом! — Б*яяяять… — шепотом протянул мальчишка Пик, издали наблюдая за тем, как Эйгон разглядывает в полутьме шрам на руке. — Ты знал. — ровно произнес Эгг, ничего не выражающим голосом. — Знал и молчал. Оборачиваться не было необходимости. Шаги Альберта он мог узнать где угодно. — Она взяла с меня слово. — Пик решил все же, что расстояние может спасти ему жизнь, и замер поодаль. — Я два года закрывал глаза на ваши с Денейрой игры. Ставил под удар собственных детей, позволяя вам бросать тень на их происхождение. — голос медленно наполнялся силой и гневом, увечная рука сжималась в кулак, а тело Эйгона напрягалось, готовое к броску. — Да, я виновен. Во многом. Я признаю это. Но ты… Ты не имел права… По добродушному открытому лицу Альберта пробежала судорога. Незнакомое темное удовлетворение накатило волной, прогоняя остатки винного дурмана. Он сделал шаг вперед, и привычная мягкость покинула его черты. Да, страх был — холодный и острый, как лезвие. От него неприятно крутило чуть выше пупа и гадко подташнивало. Раскрытая тайна, которую он и Денейра так бережно хранили, теперь висела в воздухе, обнаженная и опасная. Этот страх шептал ему бежать, спрятаться за словесной шелухой, как он делал всегда. Но не сейчас. Не когда Эйгон коснулся самого главного. Волна темного удовлетворения не отступала — застыла внутри, давая мальчишке Пику твердую опору. Горькая, ядовитая решимость переполнила его, побуждая к действию. Наконец-то исчезла эта невыносимая ложь, это тягостное молчание, копившееся, как гной в ране. Все карты были брошены стол. Пусть Эйгон — хренов Король, Таргариен со злобным драконом и огнем в крови, а Альберт — тень у его престола, но сейчас они стояли на равных. Как мужчина перед мужчиной. Альберт выпрямил спину, и его плечи расправились, стали шире, свободнее, будто сбросив тяжелый груз вынужденной лжи, следом за которым полетел и шутовской плащ беззаботного прожигателя жизни. Он смотрел в горящие глаза Короля, не отводя взгляда. Пусть Эйгон видел в них и вину, и вызов. Речь больше не шла о политике или скрытой принцессе. Речь шла о Денейре. О ее выборе. О ее праве на кусочек счастья в этой золотой клетке. И о его, Альберта, праве любить ее, даже если эта любовь была преступной. Отступить сейчас — значило бы признать, что все это было просто изменой, постыдной глупостью, недостойной защиты. Отступить — значило лишиться ее навсегда. — Ты прав. — голос Альберта прозвучал непривычно низко и глухо, без единой ноты привычного балагурства. — Не имел. Никакого права. Но и ты тоже. Ты не имел права делать Денейру несчастной. Мы оба виновны. Ты — в своем равнодушии. Я — в своей тяге. А Анна… Она была не готова к новой боли. Я видел, Эйгон. Я пообещал ей и сдержал слово. Может, я и слабак, но не в этом. Пик шагнул еще ближе, принимая на себя всю тяжесть неприятного разговора и гнев друга. В воздухе, пропахшем гнилыми водорослями и старыми обидами, теперь висела хрупкая, колючая честность. Страх отступил, превратившись в ледяное спокойствие. Пусть будет, что будет. Пусть грянет буря, которую они питали два долгих года или все семь. Отступать было некуда — за его спиной была она. И ради этого Альберт готов был выдержать любой шторм. — Хочешь ударить меня? — спросил он, не отводя глаз. Эйгон сидел неподвижный, что скала. Словно гребанный кусок Стены, чудом отколовшийся да прикатившийся в Королевскую гавань. Его дивные драконьи глаза, обычно сверкавшие холодным огнем, сейчас были темными и пустыми. Гнев, что рвался наружу, ушел, оставив лишь тяжелую усталость. — Ударить? Нет… — голос вышел тихим, почти беззвучным. Он опустил взгляд на свой собственный кулак, на ту самую увечную руку, которая так и не разжалась. — Я хочу… — на миг Эгг запнулся. — … перестать дышать. Внутри Альберта все скрутило от жалости — к сломавшемуся Эйгону, Анне с ее ромашковым хаосом, к Денейре, к себе самому, наконец. Он шагнул еще ближе, чтобы ласково хлопнуть друга по спине. — Брось… Анна по-прежнему любит тебя. Я знаю. — сказал он нарочито аккуратно, стараясь не ранить Эйгон сверх меры. — Она предпочла жизнь в грязи только, чтобы не быть со мной. — хмыкнул тот, вновь возвращаясь к созерцанию шрама. — А я… Я ничего не могу. — Ты?! Не можешь?! Ты — долбанный Король! Таргариен! Чистая кровь дракона! Ты можешь все! — воскликнул Альберт, отрезвляюще резко шлепнув товарища меж лопаток. — А если ты чего не можешь, то знаешь кто может?! — Ты что ли? — невесело буркнул Эйгон, дернув все же уголком рта. — Любовь! Любовь все может! Мы же любим друг друга! Ты, Дени, Анна, я… Мы вместе. А значит все сможем… А?.. Ну! — Ты — идиот, Ал… — Зато твой. — Альберт присел на корточки рядом, чтобы оказаться на одном уровне с сидящим другом. — И пока я твой, ты не перестанешь дышать. Понял? Потому что если ты… ну… то кого я буду спаивать вечерами? А? Эйгон молчал, глядя куда-то поверх воды, где лживым миражом покачивался далекий корабль. Камень в его позе медленно таял, оставляя лишь горькую усталость и опустошение. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, будто после долгого ныряния, и улыбнулся. Так они сидели — Король и его Мастер над тайнами — слушая, как вода плещется о камни. Двое сломленных мужчин, у которых не было правильных ответов на загадки судьбы. Только шрам на руке одного и разбитое сердце — у другого.

***

— Да что же это такое! — гневно пискнула Анна, задергивая занавесочку на окошке. Совершенно невозможное действо! Ибо больше всего на света девчонка любила глазеть на то, что творится на улице. О! Там много чего происходило, и каждый день новенькое! То подвода застрянет, то золотые плащи кого защимят, то торговка забредет чулки и прочие женские приблуды продавать, то ткани новые привезут… Напротив как раз пожилой дорниец тканями торговал. Любезный такой дядечка! Всегда улыбочки, комплиментики, воздушные поцелуи. Но все просто так… Без грязи. Анне очень нравилось. Обычно мужики на девок как на товар смотрят. Сверху вниз так гаденько глазками масляными оближут, а может еще скабрезность какую брякнут. Фу, просто! А тут все чистенько было. Вообще Анна отлично прижилась в этом райончике — ровно меж приютом Святой Бенжикотты и Базарной площадью. Местечко хорошее! Безопасное, но и не роскошное. Так что никто пальцем не тыкал и не шарахлся, если вдруг к ним с матушкой заглядывали их новые подопечные, что не всегда пахли розами. Чаще дерьмецом да нуждой великой. Люди заходили, выходили, кланялись, болтали по делу и без. Сегодня, хвала Богам, болючных считай и не было. Так по мелочи! С утра мальчишка забежал с длиииииным таким порезом во все плечо. Пес его знает где шлялся! Волком исподлобья смотрел. Ну, Анна заштопала аккуратненько, мазючкой намазала, повязочку сделала, а потом еще чайку травяного предложила. С пирогом сливовым. Ага! Сама пекла! Диво, да? Ну, так за шесть лет чему не научишься. Она всегда с собой что-нибудь да брала. Никогда не знаешь кого нелегкая принесет. Иной раз глянешь и сразу ясно, что не лекарь доходяге какому нужен, а кружка молока да ломоть хлеба. Вооот… Потом еще девчонку с лишаем на полголовы приводили. Ну, и все… А потом только за травками, настоечками, отварчиками, мазючками там всякими. Так и денек прошел. Анна работала, а Ней разбирала свежие травы, резала полотно на бинты, читала по складам Семиконечную звезду. То еще чтиво, конечно! Но всяко лучше, чем про Таргариенов и драконов. Про это Анна совсем уж не могла слушать! Сразу ком в горле и слезы. — Погляди ушел или торчит еще. — недовольно надувшись, бросила Анна. Ручки подсчитывали выручку, совсем, к слову сказать, не кислую! Добрая половина Гавани бы завистью изошлась, поглядев сколько можно на травках заработать. Ну, да кто им мешает?! Анна точно не мешает. Пусть берут да варят! Не умеют? Ну, тогда и завидовать нечего. Можно подумать, она эти деньги себе оставит. Нет, конечно! Послезавтра сир Эндрю придет, и вместе они все денежки спустят… Нейрис ужиком устремилась к оконцу и высунула острый носик за занавесочку. — Тут еще. — сказала она, заприметив темную фигуру, что жалась в тени проулка ровно за углом магазинчика с тканями. — Чего ему надо, а? Анна злобно фыркнула, отбросила прочь монетки и, на ходу засучивая рукава, направилась к выходу. — Ясно чего! — гневно рыкнула она, пока Нейрис поспевала следом, попискивая «Мамочка, может не надо?..». Но Анну было не остановить. Решительно распахнув дверь, она вперилась сверкающими лисьими глазками в мужчину, что за последние дни успел уже мозоль на глазах натереть! Припрется едва не на рассвете и стоит, стоит! С места не сходит! И все на них пялится. Анна его и в толпе на рынке видела, и возле приюта, и вообще везде! А если не его, то того другого, что ростом чуть пониже удался. Да тут руку может на отсечение отдать, что и ночью под домом такого красавца застать можно! — Ты! — крикнула она, нагло ткнув пальцем в сторону скучающего молодца, заставив того подскочить от неожиданности. — Подойди! Ну, вообще Анна и сама могла бы подойти, подскочить, подбежать… Даже, может, оплеуху или затрещину какую влепить… Но к чему человека гневить, что не по своей воле тут днюет и ночует? Мужчина неохотно повиновался, вперив карие глаза в землю. — Что угодно, миледи? — буркнул, останавливаясь от девчонки на почтительном расстоянии. Ох, ты ж, Боги милостивые… Здоровенный какой! Плечи шире телеги! Борода. Руки во! А в глазах сталь. Северянин! По всему видать. Анна таких насмотрелась, когда в певерженный город вошла через Речные ворота с малюткой наперевес. — Скажи своему… благодетелю… — ядовито выплюнула девчонка, уперев ручку в бок. — … если ему так интересно то, что происходит в моем доме, пусть сам приходит и торчит тут сутками напролет! А тебя я больше не желаю видеть! Невыносимо просто! Точно удавка на шее. Анна привыкла быть свободной. Да ее даже отец не мог ни в чем ограничить! А тут на те — надсмотрщика приставили! Точно она преступница какая! Мужчина молчал, уставившись куда-то мимо ее плеча. Видно было, что слова его не задели даже и на медяшку. Исполнитель есть исполнитель. Анна вздохнула бы с облегчением, если бы тот, наконец, убрался, но он лишь переминался с ноги на ногу, словно мерин на привязи. — Слышал меня? — уже без прежней ярости, но с ледяной четкостью спросила она. — Исчезни. Сейчас же. — Не могу, миледи. — глухо отозвался северянин. — Мой приказ — быть здесь. Нейрис, притихшая за спиной Анны, робко потянула ее за подол. «Мама, давай зайдем…» — прошептала она. Но отступать было поздно. Отступишь раз — и уже никогда не отвяжешься от этой назойливой тени. Мысль о том, что за ней следят, докладывая каждый шаг, каждый визит бедняка или торговца, заставляла сердце сжиматься вредным колючим ежом. — Или он будет стоять здесь сам, или я солью все свои отвары в Черноводную, а сама уеду туда, где круглый год лето. Или зима. Тогда уж точно не сыщет! Она повернулась, чтобы уйти, не ожидая и уж тем более не требуя ответа. Но тот последовал — тихий, негромкий, но такой, что у нее похолодели пальцы, а сердце предательски трепыхнулось в груди. — Это не наблюдение, миледи. Это охрана. Анна замерла на пороге, не оборачиваясь. Охрана? От кого? От пьяных матросов с Базарной площади? От воришек? Смешно. Она давно стала частью этого района, его стены и закоулки знала лучше любого стражника. Ее здесь уважали. Ее здесь… боялись. Потому что уважение простого люда всегда граничит со страхом перед тем, кто может как исцелить, так и навредить. — Охрана не нужна. — бросила она через плечо. — Скажи своему господину, что лучшая охрана для меня — моя репутация. Анна вошла в дом, прислонилась к стене. В душе все крутилось в пламенном водовороте. Потревоженные воспоминания, которыми девчонка отказывалась жить, запирая их поглубже да подальше. Обида… На Эйгона, на весь мир, на судьбу, что забрала у нее самое дорогое. Жестоко и больно вырвала из рук, из сердца. Боль от потерь. И… Странное глупое тепло от мысли, что он думает о ней. — Какая дура… — сказала одними губами, встряхнулась и пошла дела делать. Их вон сколько, дел этих! Не до глупостей! Или до?..

***

— Это меньше, чем в прошлый раз. — вздохнула Анна, взвешивая в ручке мешочек совсем уж не туго набитый серебряными монетками. Эх, прошли те времена, когда миледи принцесса презирала любую монетку, достоинством ниже золотого дракончика… Да меньше у нее и не водилось! Жизнь быстро уму разуму учит! Как монетки беречь, как с хлеба на воду перебиваться. До голода, правда, не дошло, но девчонка отлично усвоила как непросто дается простому человеку каждая медяшка. — Сколько вышло. — потупился сир Эндрю. Детина двадцати пяти лет от роду с золотом за плечами. И не просто с золотом, а с каким никаким званием! Капитан! Да, целый капитан городской стражи, а еще славный малый из самых грязных низов Королевской Гавани с бооооольшим таким сердцем, что не мешало, однако, голове его иметь вполне себе неплохие мозги. Именно сир Эндрю помог Анне в тот проклятый день, когда девчонка вернулась в город с младенцем на руках, — провел через сожженные кварталы, перекрытые улицы, местами еще засыпанные гниющими телами, прямиком к порогу приюта Святой Бенжикотты. К мамочке… Анна попросила, а он не смог отказать. Пекло! А кто бы смог?! Грустная, растерянная, разбитая в дребезги, Анна все равно оставалась магнитом. Доля ее такая — хоть принцесса, хоть нищенка, а все одно мужиков так и тянет! Вот и сир Эндрю с первого взгляда фиалковых еённых глазищ попался! Попался да так с тех пор и таскался следом, что пес на привязи. Оно, конечно, миленько, только Анне не до того было. Алис ей сотню раз говорила, мол, не дури парню голову! Ему семья нужна, жена, детки, а он за девчонкой хвостиком бродит да в глаза заглядывает. А Анна что?! Можно подумать, держит она его! Хочет — пусть женится, да плодится. Что хочет делает! Самой ей теперь уж ничего такого вовек не понадобится. Но держать ведь по-разному можно! Иной девице вовсе и нет нужды слова говорить или еще что. Вот Анне достаточно было глазками стрельнуть лисьими, волосики поправить небрежно, улыбнуться ласково и все — молодой сир был готов за ней хоть на край света ползти. А она до конца силы своей волшебной и не ведала, дурачком его полагая. Дурачком, но полезным! По хозяйству помочь — Эндрю, на город за травами и прочей ерундой Оливера сгонять — Эндрю, ибо одной страшновато, по морде дать приставучему ухажеру — тоже Эндрю! Ну, а теперь вот Анна и вовсе его приладила поборы чинить незаконные. Да, да! По принцессиному наущению капитан Уотерс сбивал с торгашей, бордельных хозяек и прочих обладателей тугой мошны монетки за спокойную жизнь, и ей же все и приносил, считай, до медяшки. Ой, чего, скажешь, такого? Все так делают! Все да не все! Простак Эндрю все направдок делал и жил только на свои, кровно заработанные. Сам делал и людям своим велел. Те, конечно, ерепенились, но терпели дурака этакого. Но Анна его живо в оборот взяла! У нее эвон сколько ртов некормленных, а он деньги стесняется загрести там, где вся стража кормится! Так не на пропив же! На благое дело! Сама Матерь за такое с Небес спустится и в маковку поцелует, а если нет, то Анна сама его поцелует — в щечку. Не устоял бедняга! А кто б устоял бы? Она ж как лисица вокруг вертится, уговаривает, очаровывает, да и сам он, без девчонки, знал скольким помощь нужна в Блошином. Там и старики, и сироты, инвалиды всякие… Ужас просто! В общем, целую седмицу сир Эндрю собирал монетку к монетке, Анна добавляла что можно было из лавки, плюс еще пожертвования всякие от прихожан обители Святой Бенжикотты, и в крайний день старичок Оливер выезжал к преддверию ада на земле, то есть Блошиного конца, чтобы тетушка Алис, Анна, сир Эндрю, пара септ и несколько гвардейцев прошлись да раздали посильную помощь тем, кто без нее в край загибался. Кому надо — лекарства. Другим — молочка от козочки, чтобы младенчика прокормить. Третьим — одежку какую-никакую. Что могли, то и делали! Святое дело! — Ладно. Завтра на рассвете приходи… Как обычно. Анна лихо припрятала денежки и подозрительно повела носиком. Вдруг кто подсматривает?! Вдруг кто хочет на их добро покуситься?! Тут вам не Красный замок — ухо востро держать нужно. Глядь, а сир-то ее как стоял так и стоит. Смотрит на нее так ожидающе, будто милости какой ждет. Задрала девчонка подбородок повыше и улыбнулась. Хитрая, что лиса! И пальчиком его поманила ближе к себе. Тот и шагнул, неловко так. Поднялась Анна на носочки и в челюсть его чмок. — Теперь все? — еще хитрее улыбнулась она, пока тот не знал покраснеть ему или побледнеть. — Анна, ты… Я… — замямлил сир Эндрю, как делал это с завидной периодичностью, не зная как подступиться к дерзкой девице. Боги! Да над ним вся казарма потешалась уж лет пять как! Где это видано, чтобы вдова (а Анну все полагали вдовой) с дочерью носом перед целым капитаном вертела, к себе не подпускала, а тот бы терпел да рядом так и терся, что дурачок?! — До завтра! — девчонка очаровательно взмахнула невозможно длинными ресницами, вздохнула, а выдохнула только когда мужчина покинул пределы ее маленького королевства. — Эндрю хороший. И чего тебе надо? — один в один повторив тетушку Алис, заметила Нейрис, вынырнувшая из смежной комнатки. — Принца? — Неа, Ней… Только Короля… — горько хмыкнула Анна.

***

Рассвет только-только впился золотистыми лучами в липкую предутреннюю мглу над Гаванью, а Анна уже стояла у ворот домика, кутаясь в потасканный плащ с капюшоном, что делал ее похожей на простолюдинку, а не на ту, что совсем недавно птичкой порхала у подножья Железного трона. Тетушка Алис, ворча, грузила в телегу мешки с крупой и вяленым мясом, то и дело пихая в бок старичка Оливера, который косился на нее с непередаваемым ослиным презрением. — Ишь, лорд выискался! — фыркнула старуха, когда Оливер демонстративно отвернулся и притворился, что разглядывает трещину в стене. — Твоей наглости хватит меня в оглобли запрячь! Сир Эндрю, уже без доспехов и золотой тряпки, в простой холщовой рубахе и добротной стеганой куртке, молча помогал двоим своим людям — парням из Блошиного, которых взял не за монету и не по чьему наущению, а за кулаки. Они тоже были переодеты: никаких мечей, никаких королевских гербов. Одни только топорные лица простых работяг, что везут добро невесть куда и зачем. Телега жалобно скрипнула, когда Оливер нехотя переступил копытами. Анна легко запрыгнула на мешки, поправила юбку и махнула рукой: — За мной, мальчики. Не отставайте. Они двинулись в путь, когда город ещё спал. Узкие улочки Королевской Гавани — скользкие булыжники, кое-где мокрые от ночной росы — встречали их тишиной и серым полумраком. Только редкие патрули лениво ползли мимо, зевая и не обращая внимания на странную процессию. Мало ли кто везет товар спозаранку. Сегодня базарный день. Все по-честному, все на виду. Анна сидела на мешках, болтая ногами, и тихонько напевала балладу, что совсем недавно тренькал на арфе бард в солнечной галерее Красного замка: Жил однажды пастушеский сын, Пас овец он и в дудочку дул. Как-то раз, посох свой отложив, На склоне холма уснул. Пробудившись, на запад он поглядел, А потом взглянул на восток, И нагую прелестницу вдруг увидал Внизу, где шумел поток. Серебряный голосок разносился звонким эхом от неуютных стен засраных по самое не могу проулочков, и даже Оливер притих, прислушавшись. К тому времени, как солнце золотом брызнуло по крышам и лавки начали открываться, они уже свернули в переулок, где пахло мочой, гарью, сыростью, а больше того человеческой бедой. Блошиный Конец не спал никогда, но утро здесь изо дня в день удавалось особенно горьким: дети плакали, старики кашляли в углах, женщины с пустыми глазами смотрели на такие же пустые руки. Анна спрыгнула с телеги, и сапожки ее чвакнули в грязь. Эндрю и его парни молча взяли мешки со жратвой и разошлись в разные стороны — он лично знал каждую дыру, каждую лачугу, каждую семью, где ждали помощи. Они не лезли на глаза, не кричали, просто стучали в двери, совали в руки узелки и шли дальше. Анна осталась у телеги. И тут же к ней потянулись — сначала несмело, как звери к воде, потом веселее. — Благослови, матушка… — прошамкала старуха с гноящимся глазом, протягивая трясущиеся руки. Здесь многие принимали Анну и тетушку Алис за септ. Ибо кому еще взбредет в голову возиться в такой грязи? — Не матушка я. — улыбнулась Анна, ловко отрезая краюху хлеба и всовывая в ладони старухи. — На, держи. А глазик чем промываешь? Ромашкой? Нет? Сейчас у мамы спрошу, у неё настой с медом есть, она тебе даст. — Ох, милая, да кто ты такая? — старуха всплакнула. От нее разило болезнью, давно немытым телом и старостью. — Я? Анна. Просто Анна. Ешь давай, не стой. Подходили другие: мужик с перевязанной рукой, из-под тряпки сочилась сукровица; девочка лет десяти — худая, что щепка, с младенцем на руках; двое пацанов с синяками под глазами, что явно не от голода, а от кулаков родителя появились. Анна каждому находила слово, каждому совала либо хлеб, либо лекарство, либо просто гладила по голове. Если надо было, она опускалась на корточки и говорила не свысока, а глаза в глаза, как с равными. — А ты чего такой хмурый? Иди сюда, дядя. — окликнула она хромого ветерана, что стоял в стороне, сжимая костыль. — Нога снова ноет? Знаю я такое. Держи мазь. Такую и в Красном замке не сыщешь. Мигом пройдет все! Ветеран хмыкнул, но мазь взял, кивнул коротко и заковылял прочь. Анна оглянулась — Эндрю уже вернулся. Стоял в тени навеса, пялился на нее и, похоже, вовсе и не моргал даже. Улыбнулся, как мальчишка, глупо и открыто. Она фыркнула, поправила выбившийся локон и вновь повернулась к очереди из нищих, что терпеливо ждали своей порции тепла. И каждый, кто уходил от нее, уносил не только хлеб, но и чудо — знание, что кто-то в этом проклятом городе о них еще помнит. Блошиный Конец не прощал доверия. Здесь каждый камень знал предательство, каждая тень хранила чью-то боль, и люди научились не верить ни улыбке, ни хлебу, если за ними не стояло годами проверенное лицо. Анна и тетушка Алис поняли это в первый же день, когда старуха с пустыми глазами выплюнула кусок хлеба, который Анна ей сунула, и прошептала: «Отравой кормите, стервятники». Пришлось самой откусить от каждой краюхи, самой выпить глоток из каждой фляги, самой просидеть на пороге вонючей лачуги, пока старуха не поняла, что девчонка эта не угроза вовсе. Много месяцев ушло на то, чтобы первая мать подпустила Алис к своему дитя, и то лишь потому, что тот уж синел от лихорадки, а тетушка обещала жаропонижающий отвар. После этого слух пошел быстрее. Но даже теперь, через несколько лет, Анна чувствовала спиной сотни взглядов, что следили из щелей и подворотен, и каждый был готов в любую секунду превратиться в нож или камень. Она уже раздала последний узелок с крупой, когда из проулка, что вел к старой, напрочь протухшей, кожевенной мастерской, вывалилась ватага. Шестеро, не меньше — плечистые, в кожанках, с поясами, увешанными ножами, с рожами, что не чтут ни божье слово, ни королевский указ. Они шли вразвалочку, с ленцой сытых хищников, пока люди в толпе расступались, шарахались в стороны, вжимались в стены, прятали глаза. Старший — кривой шрам через всю щеку, редкая борода, усы вялые — остановился в двух шагах от телеги и сплюнул под ноги Анне. Тетушка Алис, что как раз выползла из-за телеги со склянкой в руках, замерла, побелела, но смолчала. Неловкое слово теперь стоило жизни. — Ты кто такая, что на нашей земле хозяйничаешь за просто так? — голос у него был низкий, с хрипотцой, неприятный ужасно. — Я тут спрашивал. Из моих никто не знает никакой Анны. А ты, гляди, и хлеб раздаешь, и к людям трешься. Может, шпионка ты? Или подстилка чья? Он шагнул ближе. От него густо смердело прокисшим пивом и потом. Анна внутренне сжалась, но улыбнулась той самой улыбкой, что равно очаровывала и лордов, и стражников, и торговцев на рынке: легонько так, с намеком на глупость. — Ой, да какая с меня шпионка? — она всплеснула руками, изображая простушку. — Тетушка Алис вот, знаете ее? Ее все знают! Все-все! Кругом спроси! Люди тут голодные, ну как не помочь? Мы ж не со зла, мы с миром. — Анна кокетливо склонила голову, намотала прядь волос на палец, но в глазах у неё было холодно и пусто, что у рыбы на прилавке. Она знала: этих людей ей называли — отребье, что держит в страхе всю южную часть Блошиного Конца, берет дань с лавок и режет по ночам. Раньше она с ними не сталкивалась, везло, а теперь вот они сами пришли, и улыбкой их не проймешь. — Золото, значит, есть лишнее?.. — поднял мужик ловхматую бровь. — Подаяние это! Милостыня! По медяшки для них выпрашивает то тут, то там! — запищала Анна, чувствуя, что либо они сейчас расстанутся с денежками, либо чуть позже с жизнью. Старший слушал ее щебетание с кривой усмешкой, а потом вдруг рванул ее ручку, перехватив тонкое запястье. Пальцы у него были злые, жесткие, как корни дерева, и сжались так, что кости хрустнули. Анна охнула, попыталась выдернуть — бесполезно. — Слушай сюда, девка! — прошипел он, наклоняясь к самому лицу. — Стоять здесь можно только через мое слово! Будешь сперва мне кланяться, а дальше как я скажу. Иначе я тебя сам на суд к Неведомому отправлю — куски собирать будут. Усекла? Анна беспомощно разявила рот, бессильная вырвать руку из целого захвата, как воздух разрезал дробный топот копыт. Десяток конных золотых плащей вылетел из-за поворота так внезапно, будто они ждали в засаде. В руках у каждого были хлысты, и делить людей на правых и виноватых никто не пробовпл — тугая кожа со свистом всекла по спинам, по лицам, по головам. Крики, мат, визг. Толпа бросилась врассыпную. Старший бандит выпустил руку Анны и отшатнулся, но один из стражников налетел на него, сбив с ног ударом хлыста по роже. Девчонка попятилась к телеге — в глазах рябило от мельтешения длинных конских ног и развевающихся плащей. А потом она увидела, как один из гвардейцев — молодой, с красным от ярости лицом — развернул коня прямо на нее и взмахнул плетью. — А ну, шваль! Пошла прочь! — орал он, надвигаясь на Анну. Она не успела даже вскрикнуть, оцепенев от шока. Сир Эндрю возник ниоткуда — бросился наперерез, подставил плечо, и удар пришёлся ему по спине, разорвав куртку в клочья и вспоров кожу. Стражник взбесился еще больше — никто не смел идти против воли закона, а законом здесь были они. Конь взвился на дыбы, Эндрю рванул стражника за ногу, стягивая с седла, и в следующую секунду оба уже катались по грязи, обмениваясь ударами. Его парни — из Блошиного, языкастые и быстрые — кинулись было на помощь, но тут же получили по спинам от других стражников, и потасовка закипела со всех сторон. Анна нырнула под телегу, вжалась спиной в мокрое дерево, слыша только свист, хрипы и чей-то надрывный крик: «Вяжи его! Вяжи этого пса!» Когда все стихло, она выглянула — Эндрю стоял на коленях, руки скручены за спиной, из рассеченной брови текла кровь, но он смотрел только на нее и чуть заметно качнул головой: не вылезай, мол, сиди. Золотые плащи уводили его и других прочь, подхватив под локти. Анна кое-как вылезла из-под телеги только когда копыта стихли вдали. Тетушка Алис, бледная как полотно, подбежала к ней, схватила за плечи, затрясла: — Цела? Крови нет? Анна не слушала. Она смотрела на грязь под ногами, на кровавый след, что тянулся по булыжникам, и внутри у нее все горело ледяным огнем. Она знала, чьих это рук дело. Знала, кто отдал приказ прочесать Блошиный Конец именно сейчас, когда она здесь. Анна медленно подняла голову, посмотрела в сторону Красного Замка, и пальцы ее сами сжались в кулаки до белых костяшек.

***

— Ступай домой, Ней. Бабушка уже ждёт. Нейрис вздохнула, нехотя кивнув. Вообще ей хотелось пройтись до Базарной площади, как они с мамой бывало делали. На закате за медяшку можно было купить то, что днем стоило серебра. А ей бывало еще и просто так торговки дарили милые безделушечки, восхищаясь кукольной красотой. «Просто принцесса!» — умильно вздыхали простоватые толстощекие бабы, разглядывая сребровласое дитя. А мамочка злилась! Не говорила ничего, но Ней чувствовала, как напрягается все ее тело, поджимаются губы. А чего тут такого-то? Они всех принцессочками зовут, у кого мордочка чистая да беленькая. Сегодня прогулка отменялась. После вчерашнего мать была сильно зла. Пыхтела с самого утра, что котелок на огне, фыркала, бормотала под нос ругательства всякие, даже руку обожгла, пока настой от хвори желудочной варила. Дергала все, кидала, а теперь вот и вовсе девчонку прогнала. Что, вообще, крайне редко бывало! Нейрис за мамочкой везде хвостиком ходила. Поменьше была — за подол хваталась, теперь — за ручку. — Иди, иди. — надувшись, что добрый хомяк, Анна указала взглядом на дверь, и девчонке осталось только подчиниться. Шмыг наружу да за угол! Вход в жилую часть домика со двора был. Стоило Нейрис скрыться с глаз, как Анна выскочила на улицу поскорее ошпаренной кошки, на ходу злобно кутаясь в шаль. — Ты что себе позволяешь?! Думаешь, я вещь твоя?! — на ходу заверещала она, ловко перепрыгивая через кучу навоза, оставленную случайной лошадкой. Хоп и ручка взлетела, чтобы вновь хлестануть Эйгона по лицу. Ах, жарче любого поцелуя будет! Тонкие губы невольно растянулись в усмешке, когда он перехватил ее запястье да сжал покрепче. Анна приметила его из оконца уж полчаса как. Ага! Ровно на том самом месте, где его привычный соглядатай терся. Она и не думала, что ему наглости хватит самому припереться. Как-никак Король он теперь! А Королям не пристало углы подпирать. Но он был здесь, а она слишком зла, чтобы проигнорировать его появление. — Мои люди позаботились о тебе. — негромко сказал он, пока девчонка трепыхалась в безуспешной попытке вырвать ручку. Какой там! За последние годы мальчишку сильно разнесло вширь. К девятнадцати Эгг прибавил в росте еще пару дюймов, а мышцы и вовсе росли неукротимыми темпами. Приходилось только вздыхать, поглядывая на себя в зеркало. От былого таргариеновского изящества не осталось и следа! Кровь Стронгов взяла таки свое. — Позаботились?! Мне не нужна забота! — пищала Анна, подпрыгивая, что воробей на жердочке. Злые глазки метали молнии, щечки дивно алели, а губки… Боги! Эйгон и глаз оторвать не мог! — Ты хоть знаешь сколько сил я потратила, чтобы эти люди стали доверять мне?! А теперь все придется начинать сначала! — Эти люди — не твоя забота. Принцесса не должна возиться в грязи. От ее близости кровь быстрее бежала по венам, смывая привычную меланхоличность, топя ледяной панцирь на сердце, и Эйгон вновь почувствовал себя невероятно живым. И ужасно виноватым за то, что потерял ее… Выпустил из рук это чистое пламя. Променял сердце на власть. — Я не принцесса! — выплюнула Анна, наконец выдернув руку. Кожа на запястье горела, обожженная его прикосновением. — Принцессой я была, пока меня любил отец. Пока он был жив. Теперь я — Анна Риверс, дочь Алис Риверс. И я свободна. От титулов, от дворцовых церемонностей, от всей этой лживой мишуры! И мне это нравится! Она отступила на шаг, спрятав дрожащие пальцы в складках шали. Дыхание сбивалось, образуя в прохладном воздухе короткие, яростные облачка пара. Эйгон стоял неподвижно, и в его глазах читалась боль. — Самая мерзкая грязь… — прошипела Анна, снижая голос до опасного шепота. — … это не сироты из Блошиного Конца. Не шлюхи, умирающие от сифилиса в подворотнях. Это мразь, что лицемерно шепчется у подножия Железного Трона. Которая продаст, предаст, убьет за твою улыбку или кивок. Если думаешь, что я скучаю за этим, ты — конченый идиот! Яростно фыркнув, девчонка развернулась, чтобы умчаться прочь, когда в спину кинжалом прилетело то, что рвало душу Эйгона больше ее оскорблений и колкостей. — Ты его любишь? — спросил он чужим напряженным голосом. Не к месту, невпопад, ломая разговор, переворачивая все с ног на голову. — Говорят, ты просила за него. Анна замерла на один удар сердца, чтобы скрыться в лавке, бросив на Эгга уничижающий взгляд. Боги, как земля только носит этого идиота?! Дверь лавки не захлопнулась, и Эйгон последовал внутрь, будто преследуя дичь. Атмосфера комнаты, где Анна проводила дни, обжигала: запахи трав, сушеных грибов, воска и долбанных яблок, что так и лежали в уголку на бочке с водой. Здесь не было ни золота, ни бархата – лишь деревянный стол, глиняные горшки и ее жизнь, которую он не знал. — Ты любишь его? — повторил он, неосознанно впившись ногтем в шрам на руке. — Кого? Кого его, Эйгон?! — Анна выпрямилась, словно от удара. Глаза, широкие и яркие, наполнились не гневом, а холодным, недоуменным презрением. — Ты спрашиваешь о том, кого я люблю? У тебя хватает на это совести? Ты ушел от меня, бросил, забрав мою честь, а остальное пообещав Баратеону! Ты предпочел мне свою сраную северную честь и трон! У тебя есть семья! Прекрасная жена с идеально чистой кровью! Настоящая валирийка! Дети! Боги, Эйгон! Трое детей! И ты лезешь мне в сердце?! Разогреваясь все больше, Анна чувствовала, что еще немного и ее накроет истерика. Тем более, что Эгг медленно наступал на нее, тяжелый, неумолимый, и тень его накрывала ее целиком. Глаза, прежде полные боли, теперь горели мутным, опасным огнем. Семь лет. Семь лет она жила без него. Семь лет он представлял ее в постелях других мужчин — сначала как фантазию, потом как навязчивое, грызущее подозрение, что теперь рисковало обернуться уверенностью и окончательно свести с ума. — Думаешь, я не имею права? — его голос был низким, сдавленным, как рычание животного, загнанного в угол. Анна пыталась отступить, но он был слишком близко. Его запах — кожа, сладкая вишня и ледяная мята — обволакивал, отравлял, знакомый и чужой одновременно. Больно! Видеть его. Ощущать. Говорить. Все! Все больно. — Это ты виновата, Анна. — Эгг сказал это тихо, почти с придыханием, склоняясь к ней ближе. — Ты могла дать о себе знать. Я оттягивал свадьбу больше года. Я рыскал по всем закоулкам Гавани и дальше. Залез в каждую щель! Заглянул в каждую подворотню! Одно слово, Анна. Один только знак. Я расторг бы все договоренности, сломал все, опорочил свою честь и имя. Но выбрал бы тебя. Анна смотрела на него огромными темными глазами. Лицо ее побелело от напряжения. Она видела в его зрачках не ложь — страшную, отчаянную правду, которая всегда делала Эйгона опасным. Правду, которая сжигала его самого. — Выбрал? — ее голос дрогнул, но сдаваться девчонка не собиралась. — Ты выбрал Железный Трон. Ты выбрал быть Королем. А я выбрала свободу от всего этого дерьма. Мы оба сделали свой выбор, Эйгон. И мой не даёт тебе права преследовать меня на улицах и вопрошать о моих… чувствах. — Не дает права? — он почти крикнул, и его рука, тяжелая и горячая, схватила ее плечо, не для боли, но чтобы остановить, приковать к этому моменту, к себе. — Да, я не могу ничего требовать. Но каждый удар моего сердца — твое имя. Это сводит с ума, Анна. Ты сводишь меня с ума. Эйгон смотрел на ее губы. Невероятно красивый в своей растерянной ярости. Он не мог перестать любить ее. И если раньше чувство его было простым и естественным, то теперь граничило с помешательством. — Уйди, пожалуйста… — еле слышно выдохнула Анна. Контроль терялся. Взгляд метался от его дивных фиалковых глаз к губам. Чуткий носик втягивал аромат его дыхания. Она помнила каково это целовать его. Помнила его вкус. И помнила, как жарко становится от прикосновений. Боги, еще мгновение, и она не выдержит — сама вопьется жадным поцелуем в его рот. Сдастся, как последняя идиотка! — Уйди! — закричала она, не желая терять последние крохи достоинства. — Здесь могут находиться только те, кому нужна помощь! Тебе она не нужна! — Не нужна? — с вызовом повторил Эйгон, раздувая точеные ноздри. — А теперь? Молниеносным гибким движением он выхватил кинжал из-за пояса и, не думая и секунды, полоснул им ладонь на увечной руке. Кровь не потекла — брызнула во все стороны! Будто прорвало чего. Ужас просто! Анна взвизгнула, широко распахнув глаза. На мгновение она разучилась дышать, ошеломленная этим безумным, кровавым жестом. Намеренно или нет Эйгон пробил все преграды, все стены, которыми девчонка отгородилась от прошлого, скинув в затхлое подземелье, где она боролась за его жизнь, держа своей любовью так крепко, что сам Неведомый не сумел отнять. Он мог воткнуть долбанную сталь в ногу, в бок — куда угодно, и это было бы иначе, но его увечная рука оказалась снова в крови, и девчонка не выдержала. На смену первому шоку пришел инстинкт. Все личные обиды, вся боль были сметены волной первобытного животного испуга. — Дурак! Безумный, несчастный идиот! — выкрикнула она, бросаясь к нему. Ее пальцы впились в запястье его здоровой руки, вырывая кинжал, который он тут же выпустил. Эгг не противился, лишь смотрел на нее темным, горящим взглядом, полным торжества и отчаяния. Кровь продолжала хлестать из глубокого разреза, алой лентой стекая по бледной коже искалеченной кисти. Не думая ни о чем, Анна прижала ладонь к ране, пытаясь сдавить края. Теплая, липкая влага тут же залила пальчики, напрочь их перепачкав. — Зажми! — приказала она резко, цепляя зубами подол нижней юбки, чтобы оторвать лоскут побольше. Голос дрожал, но руки были тверды. — Дави что есть силы, пока я бинтую! Эйгон послушно, почти механически, уперся большим пальцем здоровой руки выше раны. Его дыхание было частым и прерывистым, но кто знает — от боли или от того, что ее руки снова касаются его кожи… Анна наскоро наложила тугую повязку из грубого полотна, ее движения были точными и быстрыми — годы практики брали свое. Только когда основное кровотечение было остановлено, она позволила себе вздохнуть и поднять на него глаза. Гнев не ушел, он превратился во что-то холодное и острое. — Доволен? — прошипела она. — Доказал свою правоту? Что дальше? Каждый раз, когда захочешь моих прикосновений, будешь резать себя до кости? Эйгон молчал. Внезапная слабость от потери крови затуманила взгляд. Он облокотился на стену, не отпуская ее запястья, которое держал все это время. — Твои руки… помнят меня, — глухо произнес он. — Они дрожат. Видишь? Анна отшатнулась, будто обожженная. Она хотела вырваться, сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Под толстым слоем обид ее пальцы помнили каждый шрам на его теле, каждую выпуклость мышц, ритм пульса. Она помнила, как эти руки обнимали ее, дарили блаженство, помнила, как исступленно касалась его пальцев губами в их последнюю ночь. Она отвернулась, чтобы не смотреть ему в лицо. Виноватое и по-прежнему прекрасное. Адреналин отступал, оставляя тело больным и дрожащим, бессильным. Чувствуя, что вот-вот грохнется в обморок, Анна опустилась на лавку у стеллажа, запрокинула голову, упершись затылком в стену. … Вдох… Выдох… Вдох… — Мне было так больно, Эйгон… — тихо обронила она, прикрыв глаза. — Я дышать не могла. У меня не осталось ничего… Ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы выжить. Только Нейрис и вера бабушки. Я просто не могла вернуться туда… — она не сказала, но Эгг понял, что Анна имела ввиду Красный замок. — В это змеиное логово. Оно было мне домом пока там жили те, кто любил меня. После… Нет. Эйгон шагнул ближе, неуверенно, боясь, что она вновь вспыхнет, прогонит его прочь, как нашкодившего пса. — Войти туда вновь означало надеть маску… Стать сильной! А я не могла! Не могла понимаешь?! Взгляды их терпеть не могла. Я сломалась… — Анна судорожно вздохнула, пытаясь подавить подступавшие слезы. — Я видела, как умирала Джей. Моя светлая, маленькая Джей… Она была со мной всегда. Я и мира то без нее не знала. А они… Все говорили, что отца убил ты… И Баратеон… Ты обещал ему меня… Эйгон медленно опустился перед ней на колени. Его движения были лишены прежней яростной силы, лишь глубокая, отчаянная покорность вела его. Теплая, тяжелая ладонь легла на ее икру, смиренно поглаживая сквозь тонкую ткань платья. Потом он приник лицом к ее коленям, мощные плечи содрогнулись в нервном спазме. Он вдыхал ее запах — травы, мед, яблоки, жаркое летнего солнца и еще что-то неуловимое, что было просто ею, — и не мог надышаться. — Я пыталась забыть. — отрешенно проговорила Анна, глядя поверх его головы в темноту. — Перестать быть принцессой. Перестать быть дочерью мертвого короля. Просто жить. Рвать травы, мешать мази, слушать, как мама ворчит на погоду. Это так просто, Эйгон. И так трудно. Его пальцы, все еще липкие от запекшейся крови, скользнули ниже, коснулись стопы в легкой туфельке, а затем — обнаженной кожи чуть выше щиколотки. Прикосновение было таким знакомым, таким запретным, что Анна вздрогнула, будто от удара током. Реальность вернулась к ней стремительно и жестоко. — У тебя есть жена. — выдохнула она, и слова резали ей горло осколками битого стекла. — Денейра. Ваши дети. А у меня… у меня теперь простая жизнь. Свобода. Я не хочу больше интриг, дворцовых тайн, этой вечной игры на лезвии. Это не для меня. Не для той, кем я стала. Эйгон не слышал. Он был невменяем, похож на загнанного зверя и на дракона одновременно — сгорбленный, полный разрушительной мощи, которая обратилась теперь внутрь него самого. Он прижался шершавой щекой к ее ладони, терся об нее, оставляя на тонкой коже следы своей боли. — Одно твое слово… — прохрипел он в ее пальцы, и голос его был глух и страшен. — Одно слово, Анна… и я уйду. Навсегда. Анна задохнулась. Воздух в комнате стал густым, что сироп, каждый глоток давался с трудом. Возможно, она могла бы прогнать его раньше, когда он стоял с окровавленной рукой, или когда говорил свои колкости. Но теперь он касался ее кожи своей, и эта связь, физическая, животная, настоящая, разрывала все логические доводы в клочья. Драконья кровь снова, снова и снова выбирала его. Как выбрала тогда на балу. Слезки сами потекли по нежным девичьим щечкам. Живые и горячие капали вниз, кляксами впитываясь в грубую темно-зеленую ткань, пока пальчики путались в темных волосах брата, скользили по лицу, что каждую ночь приходило во снах. Мальчишка распрямился, телом раздвинув бедра Анны. Близко! Так близко, что видно лучики в ее прекрасных глазах. — Скажи, чтобы я ушел. — голос его был низким и разбитым, но в фиалковых глазах плясали искры безумия. Эйгон смотрел на ее влажные губы жадно и дико, будто видел в них единственный смысл жизни. — Только скажи. Я не вернусь. Буду жить с этим… с этой пустотой. Отпусти меня сейчас, или я никогда не отпущу тебя. Анна вздохнула — глубоко, с дрожью в самом основании грудной клетки. — Не могу… — слова вышли простыми. Правда всегда простая! Только сказать ее сложно. Правда была в её руках, которые не отпускали его волосы. Правда была в ее губах, которые жаждали прикоснуться к его губам. Правда была в том, что она уже давно выбрала. Очень давно… Эйгон почувствовал это — дрожь в тонких пальчиках, незаконченный вздох, что остановился на полпути. Он не стал ждать. Он не стал просить еще раз. Он просто взял ее — одной рукой, сильной и уверенной, несмотря на рану и боль, несмотря на кровь, которая сочилась сквозь грубую ткань повязки. Он притянул девчонку к себе так близко, что их дыхание смешалось, стало одним целым, горячим и влажным. Анна не противилась: обвила его шею руками, вжалась в мощную грудь, и в этот момент все тщательно выстраиваемые стены, вся защита, все клятвы, которые она давала себе долгими одинокими ночами, рассыпались в прах. Она целовала его так, как целовала в их последнюю ночь — жадно, безумно, с той же смесью любви и гнева, которая всегда была их проклятием. Она целовала его, и в этих поцелуях было прощение за все: за его поступки, за его выбор, за кровь на его руках , за то, что он ушел от нее и позволил ей пытаться жить без него. Эйгон отвечал ей с той же яростной силой. Он целовал ее, и его губы говорили все то, что он не мог сказать словами: «Я никогда не отпускал тебя. Никогда не забывал. Ты была в каждой моей мысли, в каждом ударе сердца, даже когда я стоял рядом с другой женщиной и называл ее своей женой». Комната исчезла. Не было ни стеллажей с травами, ни грубого дерева лавки, ни запаха сушёных яблок и меда. Было только это — их тела, их дыхание, их руки, которые помнили каждую линию, каждый изгиб, каждый шрам. Была только эта жгучая правда, что оказалась сильнее всех слов, всех попыток сбежать, всех попыток забыть. Когда они остановились, потому что дыхание было напрочь сбито, потому что сердца бились так, что казалось вот-вот разорвут грудные клетки, Эйгон просто держал ее — свою взбалмошную принцессу, без которой не мог жить. Рана пульсировала, кровь пропитывала повязку, но он не обращал внимания. Весь он был в ней — в ее глазах, полные до краев того же огня, который он не мог забыть, от которого не мог отказаться; на ее губах, алых и волнующе припухших от его поцелуев. Анна все еще держала его, будто никогда не собиралась отпускать. — Я жить без тебя не могу… — сказала она, отчаянно цепляясь за его плечи. Эйгон прижал ее голову к груди, позволив ей услышать его дурное одинокое сердце, трепетно отбивающее ее имя.