Разговор I

– Я жене своей изменяю, – с наигранной легкостью и финским акцентом произнес мужчина, пряча глубоко в себе сущую ненависть к своему животному двигателю его образа жизни. – Мне ничуть не стыдно, нет… – задумался вновь он, смотря на своего старого собеседника. – Нет… точно нет. На против юного глупца сидел мужчина, возраста, если на глаз, конечно, стоило бы примечать, то лет семидесяти трех, что потирал свои иссыхающие, дряхлые костяшки, искренне пребывающий в печали от услышанного. Возможно, если кому-то из читателей искренне сейчас интересно, какие еще могли проявиться самые глубочайшие чувства, и, казалось бы, застывшие временем, волнующие его сознание аффекты и пыл, то рассказ этот вам западет в душу, если поверите вы старому Аккильзу, что мечтает лишь спасти себя же, застрявши в безвременной пучине самоистязания и мук души его будучи уже закаменевшей. – Сынок, сколько тебе от рождения? – говорит Аккильз с таким же акцентом, что почти уж не мешает его русской речи, что в детстве, из-за раннего переезда, запятнала его чистую, именно, что родную речь; сначала – говором чужим, потом уж и языком чужой финской земли. – Мне сорок пять в ноябре уж будет. Не так я молод как на вид, да мужик? – произнес собеседник Аккильза, распушив павлиньи перышки образного мужского самолюбия, что равнялось на самом-то деле со страхом старения, на грани безумия, и надеждой на исключение в природе. – Не живи боязнью внешней непривлекательности, а боязнью одиночества, – начал говорить старик. – Но уж если ты думаешь, что это одно целое и звено собой взаимосвязанное, тогда на ум тебе бы я дал с милосердием лет так восемнадцать для юноши с такой недальновидной позицией. – Именно так я и думаю, Аккильз, чего же мне стесняться своего мировоззрения, если ты молодые нравы вовсе не понимаешь? Аккильз улыбнулся по-доброму, зарядил свой служебный пистолет и положил на стол, что разделял двух не понимающих друг друга людей. – Мальчик мой, прошу, одумайся. Мне не чужды эти аргументы, с ними жил я бок об бок, и понимаю я виденье твое полноценно и четко, но знаю куда оно нас привело. – Нас? Мне нет дела до вас или до судеб чужих. Я начал жене изменять не от счастья знаете ли, а от морозящего меня холода, такого, что сердце начинает сводить от шума, от гама, от вечных слез, от вечного ворчания и от ненужных воплей жены. Тебе знакомо это старик? Буду честен, я боюсь потерять бабу свою, но лишь из привычки. – Лишь огонь разжечь надо, лишь потерять и настрадаться вдоволь, и ты скажешь, что из-за великой любви боишься потерять, – стыдливо сказал старый Аккильз, зная, как сам обманывал себя. – Ну какая любовь, старик? – начал посмеиваться парень. – Уж надеюсь я не буду таким сентиментальным под старость. Знаешь, это ты веру потерял, что твоя жизнь не может иметь продолжение и смысл, ты одинок, безумен и мечтаешь лишь о человеческом тепле, тебя съела твоя же ошибка, по сей день обгладывая твои кости, ты жалок до невозможности и открываешь истину свою даже не жене. – Вернись домой, лишь прошу тебя об этом, и скажи Людочке, что любишь ее, как любишь любую живую душонку на этом острове, – молил он слезно. – Аккильз, я пришел не просьбы выполнять твои и не исправлять ошибки. Поручен нам лишь разговор. – О, глупое дитя, ты портишь себе жизнь! Езжай к жене, не нужен ты Риточке, за которую цепляешься, как за молодость единственную, но она не жизнь, она – разруха, она – хаос жизни твоей. Езжай домой к жене, ты избавишь себя от страданий и одиночества. – Я не одинок, Аккильз, мы тут с тобой надолго, к сожалению. Ты успеешь еще проронить слезы. Не нужно… Это ты осуждаешь меня, но я тебя лишь жалею со всей болью в виске… – сказал мужчина, смотревши на пистолет, что давно уж оказался в руке старика. – Я виноват перед тобой старый Аккильз, очень виноват, но нам уж не помочь. Чуть сделав паузу, мужчина, что даже не представился читателем, встал и сказал: – Нальешь нам любимый травяной чай с кардамоном? Не стоит спешить, можно еще подумать, правда ведь, Аккильз? – Чая нет, – как отрезал старик. Его собеседник разочаровано сел обратно, не пряча свои карие очи, что в секунду наполнялись слезами скорби и смирения с примесью маленькой жалкой надеждой на прощение. Тишина, погашенный светильник, травяной чай, что лежал на открытой полке, плотно закрытая дверь, порог, который никто кроме старого Аккильза не переступал уже двадцать три года как он заселился на своем рабочем месте. На окнах, сквозь лунное свечение, виднелись кровавые отпечатки прошедшего разговора, отпечатки его выводов, его решения и его безвыходности, отпечатки несчастной жизни старого Аккильза. На вопрос: «Был ли использован пистолет?» Ответ я дам вам по всей быстроте однозначный и ясный: пистолет же отработал свое и обрел покой в хладной руке смотрителя финского кладбища. Вот только сам он покой не обрел. Он, с тяжестью в сердце, покромсал кардамон и продолжил, тяжелый для души его, разговор.