Разговор II

Недалеко от самой Карелии, что красива своей скальной природой, находится остров, а чуть ближе к острову находилась своей душой и любовью потерянная семья… – Каково черта ты не проверил катер перед этой поездкой? Ты хочешь нас угробить?! – голосила стойкая женщина своему супругу. – Не ори на меня! Думаешь, я все наперед знаю, что бездействую по собственному желанию? Ты еще скажи, что я тебя с дочерью хочу рыбам скормить! – вопил Олег Курсанов, своей спутнице жизни, что так ему осточертела. Дочка их сидела в молчании, смотря пусто в даль, сморщено улыбаясь от мерзости происходящего с ее семьей, что будто самая тошная тина запуталась, обвивавши ноги пловца. Казалось бы, что может быть хуже семейной поездки куда-либо, когда она подобно ядерной бомбе на голову? Застрявши на водной глади, семья Курсановых, бьющиеся в панике своей обыкновенно человечной, и в непонимании дальнейшего плана… выход нашли они очень приятный на идею, но не особо тот практичный. Выносить друг другу мозг кажется весьма недальновидно и совершенно не полезно для дела, но порой эта семейная перепалка творит чудо, ведь, когда Курсановы закончили совместный спор, проблема уж была-то совершенно решена. – Марьяша, родная, – начал отец, – ты самая молодая тут, в трезвости ума и трезвом зрении… – с дрожащим голосом продолжал он. – Как оказались мы тут? Пред ними остров будто бы совершил поклон, будто занесло их сильнейшим течением, иль катер сам ожил, да доставил их к ядру. И скалы грозные расступились перед катером малейшим, чтобы пропустить сквозь них и воду, коль семья Курсановых ступила на эту землю. – Ну как тебе сказать отец, чувствовала я как сюда, будто бы, нас силы годами невидимые толкали. Но как оказались мы в такой жалкой конечной я не запечатлила, ведь занята была собой, хоть смотрела я на вас. Олечка Курсанова глаза свои округлила, да спросила удивленно, – Марьяша, ты вообще про что? Тебя спрашивают как оказались мы на этом берегу, а ты нам свои сонеты затираешь! – сделав паузу, еще с большей злостью продолжила в сторону мужа. – Что делать будем мы, а? Ты хоть знаешь, обитаема ли земля эта? Есть ли связь у них, если говорить о меньшем? Никто не понял, о чем кричала Марьяшенька. И хоть были шум и вопли, хоть и были ссоры, но ничего не было страшнее безразличия, ничего не было страшнее молчания, что будто бы загробная тишь, не откликающаяся на голос мольб и просьб о спасение единого целого. Та самая тишина, которая своей печалью резала слух. Марьяша долго смотрела на садившееся солнце, лучи которого бились бликами об воду, не желая в нее уходить, ведь для Марьяши солнце тонуло. И не было никакого разговора, было лишь молчание во всех словах и во всех криках, была лишь губительная тоска, что семейное счастье проглотило. – «Подымайся» – сказал отец, подав ей свою крепкую руку. Семья ступила на землю, оставив катер, что был будто бы прикован к песку этого берега. Может на милю секунды им могло показаться, что столь большой объект вовсе не подвижен, будто бы на смерть встал, прилипнув к песку, что даже сильное течение не могло немного его качнуть. Отец, нервно поджигая сигарету, огляделся, пряча свою стыдливость за произошедшее, да затянул крепкий табак, когда зрачки его бегали, туда-сюда, туда-сюда! То – не было страхом, то – было злостью и чувством безответственности. Ольга Курсанова бросила на мужа суровый взгляд, который по истине говорил лишь о счастье за редкую возможность зацепить супруга за его проколы и слабые места, ведь если говорить по-честному – Олег Курсанов являлся прекрасным мужем и прекрасным отцом, что не требует доказательств даже тут. И если описание мое вам интересно, то глава семьи по всем почестям ею и являлся. Без выходных и без проколов сильных, красив собой для своих лет, весел на публику, но закрыт душою к самым родным, а разговор по душам для него сравним с пулей, застрявшей в горле. Он любил посвящать время свое книгам в жанре фэнтези и любил курить в коридоре, быстро переворачивая страницы, впитывая в себя с корнем тот мир, в котором ему существовать не предоставлялось. Олег Курсанов слишком чувственный для сравнения с другими мужчинами, кого зовет он друзьями иль коллегами с ноткой приятельства. Олег Курсанов романтик, любитель хорошей музыки и ее сочинения, любитель всего тонкого и изящного по своему преподношению к умам человеческим, только б там было все самое главное и ценное, отголоски его морали, вот, что любит Курсанов. Тяжело ближайшим его, когда нравственность не была разделена, он сразу становился угрюм и челюсть его ходила ходуном. – Стойте здесь, я пойду проверю, что да как тут, – холодно отрезал мужчина. На что Ольга принципиально пошла в другую сторону с целью найти выход из данной ситуации первой, едва справляясь с чувством тревоги. Марьяша же безразлично разглядывала наступающую темень, что с быстротой света окутывала воду, небо, остров и последний трезвый ум. Ольга Курсанова подымаясь в небольшую гору еще больше затряслась от предстоящей темени, которую им с семьей придется пережить. Она вдруг всмотрелась в зелень обзора… Ей вдруг зрение открыло, что сквозь кусты могильный крест стоит. «Не уж то ли кладбище?» подумала она, и обернулась. Хрусть! Хруст веток под ногами и нежданный гость, милый старик, ей уперся чуть ли не в лоб. – Аккильз меня зовут, добро пожаловать! Не видели вы тут мою пятнистую кошечку? – чуть ли сам не начал мурлыкать мужчина. – Так вот же она! – мило стал хохотать он на пустоту. – Шучу! Что ж вы молчите? Я напугал вас своей глупой шуткой? Простите, простите меня барышня, ну скажите хоть слово! – Здравствуйте, – с растерянностью сказала Ольга. Вдруг под ногами послышался шелест и появилась кошка, что начала ласково тереться об ногу женщины. – Вы не терпите кошек? – спросил Аккильз. – Люблю. – Так почему же не проявляйте к ней взаимную нежность? – У меня аллергия, увы, – грустно ответила Ольга. – Это не правда, – спокойно произнес старик. – Так что же правда? – усмехнулась она. – Ваш муж не любит их. Ольга напряглась, не ожидая услышать правду. – А еще вы очень одинока, Ольга. Ваш муж лежит вам бок об бок, но вы грейтесь теплом об батарею перед сном, нежели об его теплую спину. – Аккильз, не знаю я вас, простите, но вы мне говорите, то что я и сама вижу по своего уставшему лицу. Я хороша… была, когда-то, когда не горевала по мужу, который жив, когда не плакала я бесконечные дни и бесконечные месяцы по тому, кто больше открываться мне не хочет. И любовь, и ласка, и теплота иль может холод, но не берет его за душу ничего… не нужна я ему больше, Аккильз, хоть вы не поминайте о семейном горе. – Мудра ты, Ольга, моя жена тоже была мне другом, только предал я ее. – И вы предатель… – И я… – протяжно раскрывал он откровение свое. – Так что же начали вы тему эту с лету? – Хороша она, ведь так? Ее пышная грудь, большие глаза и тонкие ноги? Шелковисты ли волосы? – Ни чуть, – с обидой в голосе отрезала Ольга. – Так значит есть у него своя Риточка. – Арина, – теряя последнюю сдержанность, заплакала она. – Зовут ее Ариночка, не Риточка. И ни волосы, ни ноги, ни грудь ее не хороши. Глубокие чувства у него к ней, Аккильз. Меня он любит, да мало, уйти хочет Олежа мой. Да ей же девятнадцать от рождения не больше, да как же так? Аккильз рукою по волосам ее провел, да голову ее на свое плечо уложил и сказал тихо: – Умна ты, да и храбра, раз чувствую я, что его ты отпустить хочешь по приезду, тебе без него учиться жить придется. Обретешь себя и целостность, отпустив мужское плечо, осознаешь, что твое то крепче, да надежнее… – Аккильз, как ты думаешь, за что? – плача спросила Олечка. – За то, что ты любила сильно. От переизбытка сахара можно и на кладбище оказаться, так ведь? – посмеялся он, гладя ее по светлым волосам. – А ну, вставай с холодного камня и слушай! Подойти к мужу, скажи я – смотритель финского кладбища, что за следующим поворотом, идя по тропинке, будет мой дом, там на ночь заселитесь, а утром я позвоню кому-нибудь, да уедите вы. – Спасибо. Но что за остров это, куда попали мы? – Остров этот – кладбище одно большое. Не знаю как сюда вы забрели, но из живой души тут только я, да кошка. Смотритель я, чего тут только не понятно. Платят мало, зато привычки те же, уехать уж не могу, никто не ждет. Ладно, все, ступай! Дел у меня еще пару. Раз уже было… – начал считать задумчиво он, – два… и три остались. Ступай, Олечка, мне нужно обход делать, не все же мне с живыми разговаривать. – посмеялся он, да скрылся от глаз ее удивленных.