1.

      Дождь.       Ран смотрит в окно тоскливым взглядом — ему хотелось покататься на байке вместе с Леа и свозить её посмотреть на Токийский залив — Куран любила всё, что было связано с водой. Не обожала, а именно любила — потому что нельзя ничего «обожать» кроме Бога. Это по её же словам, поэтому Ран даже как-то привык фильтровать свои мысли и слова. Он даже старался как можно меньше материться перед ней — и Куран вяло улыбалась, когда парень ей угождал.       Смеялась она редко. Настолько редко, что Хайтани иногда думал: у неё эмоциональная заторможенность.       — Я хотел покататься на байке, Мола, — оповещает он её как бы между прочим, заходя в свою комнату.       Леа сытой ленивой кошкой лежит на его односпальной кровати, листая какую-то толстую книгу. Мангу она почему-то совсем не читает — по крайней мере, в его присутствии точно, — но зато может часами зависать, смотря какие-то документалки про голливудских знаменитостей или преступников. Тут уже по настроению. Ран принимает её увлечения, но эгоистично считает, что она неправильно расставляет свои приоритеты. Однажды, когда он заикнулся об этом, Куран помахала перед его носом найденными под матрацем порножурналами и справедливо обижалась ещё неделю.       С тех пор на порножурналах стоял жирный крест. К сожалению.       — Молодец, — меланхолично отзывается девушка, перелистывая страницу книги. — Только на улице дождь.       — Да. Теперь мы не покатаемся, — Хайтани садится возле кровати, заглядывая ей в лицо с детским любопытством — если они не могут покататься, то могут заняться чем-нибудь поинтереснее. Но не успевает ей ничего сказать — вместо этого он начинает любоваться.       Волнистые волосы собраны в небрежный самурайский пучок, две пряди лениво свисают, обрамляя острое лицо с благородным подбородком. Губы у неё привычно и сдержанно сжаты, длинные ресницы еле видно дрожат, пока многоцветные глаза бегут по строчкам.       Иногда у Рана перехватывало дыхание — и сейчас перехватило, если не лгать, — невозможно быть настолько прекрасной. И эта прелесть досталась именно ему. Которую хочется беречь. А ещё...       Родинку под глазом хочется зацеловать, пока не исчезнет. Как и всю Куран в целом — когда они начинают целоваться, Хайтани не может остановиться. Ран и не прекращает, это Леа всегда жалуется на зудящие губы и боль в щеках, отстраняясь. Тогда они перестают, но желание всё равно никуда не девается.       — Когда ты так смотришь, я не могу читать нормально, — её спокойный взгляд встречается с его игривыми глазами. — Мне не по себе.       — Я просто любуюсь.       — И о чём думаешь? Кроме моей красоты, конечно, — язвит, уже предугадывая его всегда одинаковый ответ.       — О твоей родинке, — честно отвечает Хайтани и гипнотизирует её взглядом. Леа поддаётся — не может не.       — И много чего надумал?       — Хочу поцеловать.       — Понятно, — её губы трогает лёгкая улыбка.       — А можно? — в мужском голосе сквозит еле ощутимая хитреца. Куран делает вид, что не замечает её.       — Как будто тебе нужно спрашивать разрешение.       Леа прикрывает огромные глаза — в приглушённом голубоватом свете от её ресниц на щеки падают сизые пятна-тени, пачкая нежную кожу, лёгкий пушок покрывает сиянием её аккуратное лицо — она совсем как сахарный младенец. Жаль, что только кожей, а не сердцем. Иногда Рану кажется, что он видит перед собой древнюю женщину, а не девушку девятнадцати лет. Это бы отталкивало, но Куран его только притягивает. Её раны душевые залатать обязан только он — иначе зачем на этом свете живёт?       Облизнув засохшие губы, Ран касается губами родинки. Чмок — звонкий звук от поцелуя по всей комнате — чуть влажный и чавкающий. Он чувствует, как Леа млеет, как её дыхание становится тихим и мягким, словно у спящей кошки — ей хочется ещё этой неловкой глупой нежности. И Ран готов ей дать её. Его большая широкая ладонь напористо ложится между крыльями тощих женских лопаток, осторожно поглаживая. Хайтани выучил наизусть каждую реакцию её тела — знает, что от такого она от этого практически урчит. Сейчас лишь легко растягивает губы в улыбке, выгибаясь в спине. Ей тепло — атмосфера располагает к чему-то сокровенно-интимному, новому и полному эмоций. Поэтому путь его мягко и недвусмысленно пролегает к мягким раскрытым губам — Ран игриво скользит кончиком языка меж них, жадно и влажно облизывает нижнюю, вбирает её в рот, методично посасывая — до чёрного пятна и лёгкой боли, — пока обильная слюна начинает медленно течь по подбородку. Леа выдыхает что-то нечленораздельное, рукой упирается в его плечо, но Ран не слушает её писки и игнорирует касания. Обхватывает ртом нижнюю губу уже полностью, кончиком носа утыкается чуть повыше верхней, пальцами чешет кошачье местечко между лопаток.       Угадывает — Куран тут же меняет свой настрой, поддаётся; холодными пальцами гладит его шею и щёки, елозит по кровати и шуршит страницами книги. Тёплые дыхания смешиваются; Рану становится невыразимо хорошо, словно в Раю. Ненормально вот так просто забывать себя из-за кого-то. Ненормально — ведь ради Леа он готов наступить даже себе на горло.       Всё. Всё, лишь бы она улыбалась.       По стеклу звонко барабанит ливень.       Ран широко слизывает смешавшуюся слюну с кожи и прикусывает тонкий подбородок. Вжимается губами между глоткой и челюстью, вдыхая запах лимонной вербены. Сладко-тихий, ненавязчивый и нежный, Ран готов пить его глотками, вечно вылизывать с кожи и собирать кончиками пальцев. Куран слишком несправедливо забилась ему в лёгкие, практически залезла под кожу и уже занимала главное место в голове. Мысли пульсировали воспоминаниями о Леа — и их всегда было мало. Хотелось ещё. Самых разных, самых смелых, самых непристойных, самых жарких, самых нежных.       — Щекотно, — жалуется Куран, ладонью хватая его затылок, но в противовес своим словам прижимает к себе ближе. Ран понимает намёк — прихватывает нежную кожу зубами и начинает крепко засасывать. Не больно, но ощутимо — Куран еле слышно стонет от удовольствия через плотно сжатые зубы, гладит поощрительно по затылку и плечам. Алые сосудистые бутоны засосов расцветают на белом снегу её кожи. Словно полупрозрачная рубиновая крошка на девственно-белом снегу — прекрасно до онемения.       — Думаю, пока достаточно, — с лёгким чавканьем оторвавшись от покрасневшей шеи, говорит Ран и заглядывает ей прямо в глаза. Блик собственного отражения отзывается в сердце болью — столько клубящейся тоски было на дне её зрачков. Сейчас Леа смотрит ясно, но всё равно не без этого надрывно-ищущего и бесконечно потерянного. — Оставим на потом, хорошо?       — Хорошо, — Куран облизывает губы и сглатывает. — А чем сейчас... займёмся?       Хайтани нужно лишь несколько секунд, чтобы сориентироваться и воскресить старые надежды.       — Может, потанцуем?       Он видит, как в глазах Леа огнëм загораются азарт и радость — танцевать она любила даже больше, чем самого Хайтани. А Рану нравится всё, что приносит радость её простуженному сердцу — будь это танец или Coca-Cola без газа.       — Давай, — она проворно садится на кровати и кладёт раскрытую книгу обложкой вверх, чтобы не закрыть нужную страницу. Ран недовольно смотрит на корешок — он-то сориентируется, когда Леа не без его стараний окажется без одежды, но вот вжимать её в собственную книжку? Она наверняка сразу же и думать забудет о сексе, начнёт верещать, что заплатила за неё огромные деньги. То же самое будет, если вдруг он подумает швырнуть или отложить её куда подальше.       — Лучше положить на полку, — заранее возражает Ран и пытается как можно быстрее сомкнуть пальцы на твёрдой обложке и потянуть к себе. Скользнув по названию глазами, он приподнимает брови. — Мураками? Тебе нравится?       — Нравится, — пожав плечами, Леа пристально смотрит на него. — Сейчас я на моменте, где мужчина впервые видит живую смерть.       — Объясните, милая госпожа, что вы имели в виду? — Ран улыбается и, сложив руки на кровати, кладёт на них подбородок.       — Ну, спустя много лет он встречает свою подругу детства, которую он вроде как любил, — Леа, как обычно с ней бывает, начинает смотреть в себя. — Она будто бы есть, но будто бы её и нет. И от неё всё время веяло смертью, она её одолевала. Засасывала и мужчину за собой. Мне осталось пятнадцать страниц до конца. Кажется, она куда-то исчезла.       — Куда она могла исчезнуть?       — Сама не понимаю. Они провели вместе ночь, но когда он проснулся — никого нет, даже намёка на её был он присутствие, — пробежав пальцами по кровати, Леа кладёт тёплую ладонь ему на щеку и заглядывает в глаза. — Как будто она на самом деле была призраком.       — Иногда лучше людям действительно уходить так — будто бы их никогда и не было, — Ран пожимает плечами и дёргает уголком губы. — Потому что иногда так нужно.       — Боишься, что однажды и меня не окажется рядом, когда ты проснёшься?       Ей с удивительной простотой удаётся попадать в цель — иногда Рана это пугает. Он знает, что Куран видит и чувствует его насквозь, но внутри крохотно теплилась надежда, что таких — слишком сокровенных и личных, — страхов она не почувствует.       Но Леа чувствует — не может не.       — Почти угадала, — Ран осторожно тянется вверх, чтобы Леа убрала руку с лица, и спустя секунду наклоняется к ней. — Но если ты посмеешь куда-нибудь исчезнуть, я всё равно достану тебя хоть из Рая и как следует... проучу. Никаких побегов, моя госпожа?       Искорки загораются на самом ободке её радужек и спиралью вьётся прямо до зрачков. Сказочно красиво.       — Никаких. Обещаю.       Ран тянет её на себя, заставляет встать. Тут же стискивает в руках крохкое тело и прижимает к себе, устраивая руки на талии.       — Включишь что-нибудь своё, Мола? — мурлыкнул он, перемещая ладони на ягодицы и мягко их сминая.       Женские пальцы ещё сильнее впились в его спину.       — Тебе не понравится.       — Какая разница, что нравится мне? Я хочу, чтобы ты улыбалась.       Позволь себе доверять — просит Хайтани в который раз, а Леа всё равно не может, не может, не может. Смотрит на него огромными глазами, а в них волнами плещется неверие. Это как игла в позвоночник, но Хайтани игнорирует это чувство. Леа делает ему больно, сама о том не подозревая.       Вот в чëм всё блядство любви — ты из раза в раз позволяешь делать себе больно. Позволяешь человеку делать с собой всё, что угодно. Потому что любишь.       — Не называй меня Молой. Это раздражает, — привычно переводит она тему. Но всё равно теплит улыбку на самых уголках губ, как бы выполняя его просьбу-желание.       Он звонко шлёпает по ягодицам ладонью — Леа досадливо шипит, но не верещит. Значит, знает, что заслужила.       — Попробуй заставь, — Ран с досадливым цоком убирает свои вездесущие руки и направляется к двери. — Включи, а я принесу выпить.

Guitarricadelafuente — Caballito

      Леа смотрит ему вслед и чувствует, как трещины на её сердце постепенно срастаются. Чувствует, что с ним дышать становится то легче, то труднее — это уже по её настроению, как красивые шёлковые мини-юбки и набитые кружевом бюстгальтеры. Ран любит, когда она одевалась красиво, но гораздо больше он любит, когда она делает это себе в удовольствие, а не для его удовлетворения.       Леа подходит к проигрывателю, который стоит на табуретке возле стола. Ран неделю назад под возмущённые вопли Риндо переставил его в свою комнату из гостиной, полный намерения уломать Леа станцевать для него что-то наподобие стриптиза. План провалился, но вот проигрыватель остался. Немного подумав, Куран вытаскивает из аккуратно сложенной стопки кассету. На ней неровными английскими буквами было выведено «Fandango».       Музыка ровно течëт из динамика — Леа мягко улыбается и прикрывает глаза. Звонкие гитарные звуки медленной струйкой окутывают пространство комнаты, вливаются в неё, щекотят кончики пальцев нетерпением. Тело умело двигается под неторопливый пока ещё ритм — запястья выгибаются, имитируя фламенко, бёдра ловят нужный маршрут, но без Рана справится здесь нельзя.       — И о чём эта песня?       Ран входит в комнату тихо, плотно прикрывая за собой дверь. Леа смотрит на него из-под ресниц немного растерянно, но не смущённо — Ран никогда не смотрит на неё насмешливо, когда она вдруг начинает танцевать что-то своё. Признаёт всё, что ей нравится, даже Бога. Для него это ничего не стоит и ничего не значит, но для Куран значит многое. Как и то, что он никогда не называет её по имени отца.       Леа спустя мгновение замечает в его пальцах зажжённую сигарету и бутылку какой-то алкогольной дряни. Неплохое начало для бурной ночи.       — О ветре, лошадях и скорости. Я не думала, что ты куришь в квартире.       — Я открою окно, — тут же отзывается Ран, не отрывая от неё глаз.       Леа также знает и то, что он с ума сходит, когда ей вдруг хватит смелости потанцевать перед ним.       — Но там же холодно.       — Не бойся. Замёрзнешь — я согрею.       — Вот уж спасибо.       — Ты извращенка, Леа, — подлавливает её Хайтани и всё же открывает окно, пуская поток свежего воздуха. Пахнет дождём — тонкая занавеска стремительно взлетает вверх. — Я имел в виду объятиями, а не сексом. Но если ты настаиваешь...       — Я не говорила ничего про секс, — злится девушка, сбиваясь с ритма музыки.       — Но имела в виду?       Еë лицо кривится.       — Перестань, ради Бога.       — Не нравится видеть, как ты выглядишь со стороны? Будь проще, Мола.       — Заткнись и иди ко мне, Ран. Ты обещал станцевать со мной.       — С сигаретой это делать тяжело. Может, сначала выпьем, пока я курю? — Хайтани многозначительно трясёт бутылкой. Леа вздëргивает бровь, перестав двигаться под ритм музыки.       — А что там? Текила?       — Мескаль, — поправляет Ран. — Практически текила.       — Откуда у тебя?       — Купил. Представляешь?       — Давай только по три стопки, — неуверенно соглашается Леа.       — Я принесу соль.       — И лимон тогда уж.       — Дай мне секунду, Мола.       Куран, тяжело вздохнув, опускается на мягкую кровать, которая практически не прогибается под её детским весом. Кидает рассеянный взгляд на часы — уже практически двенадцать часов вечера. С Раном дни пролетают быстро и незаметно: его всегда так много и одновременно так мало. Всегда недостаточно и всегда чрезмерно. Сплошное противоречие — стоит ли думать об этом сейчас, когда всё вроде бы идёт к хорошему исходу этого дня и началу нового? Леа улыбается себе под нос и решает, что сегодня она будет его любить без задних, тяжëлых и гнëтных мыслей. Ран будет чертовски рад этому.       Он приносит с собой запах дождя и сигарет. Ногой небрежно пододвигает к кровати второй стул, ставит со звонким стуком на него большую бутылку с отливающей янтарём жидкостью, тарелку с порезанными дольками лимона и солонку с солью.       Когда нужно, он умеет действовать быстро — закатывает Леа глаза и замечает, что в его пальцах сигареты уже нет. Довольно улыбается.       — Зачем вообще ходить в клуб, если есть ты? — интересуется девушка, пока Ран отливает по мелким очоко водку.       — В клубах тебе не отольют мескаль с солью.       — Почему?       — Подумают, что ты просишь дурь, — говорит Ран таким тоном, будто на очевидное ей указывает.       Леа на эту реплику только хмурится сильнее.       — В каком смысле?       — Есть такая дурь, называется мескалин, — терпеливо объясняет Ран и перехватывает её худосочную ладонь. Подносит к своему лицу и широко лижет мокрым языком стык между большим и указательным пальцами. Влага остаётся на её коже, соблазнительно блестя в полумраке.       Леа чувствует, как её собственное тело млеет, предательски напрягается — но не от неприязни, а от неожиданной симпатии к новым ощущениям. А Хайтани осторожно сыплет на влажное место соль — она неровным слоем ложится на кожу. — Сиди смирно, крошка.       Уверенным движением Ран пододвигает к себе рюмку, другой рукой подносит лимонную дольку ей к губам. Леа послушно обхватывает — кожицу губ неприятно щиплет, но она стоически переносит, не в силах отвести взгляд — застряла между соцветий гиацинта, не в силах и не в желании выкарабкиваться из бездны цветочных полей его глаз. Оставалось только наблюдать: вот он осушает одним махом рюмку, вот языком широко слизывает соль с её ладони, прикусывает большой палец прямо под суставом. И тянется к губам — или это Куран сама подаётся ему навстречу? Через несколько секунд он пережевывает лимонную дольку — не целует намеренно, уберегая эту пакость на потом. Лишь лижет поверх губ, чтобы не обижать.       — И поэтому в девяносто девяти процентов случаев бармены подумают, что ты просишь дурь. Поэтому мескаль часто заменяют текилой, — заканчивает он запоздало. До Куран еле доходит эта информация: всё это время она лишь тихо дышала, наблюдая за его уверенностью.       Ей хотелось также. Слизать с мужского тела соль вперемешку с настоящим вкусом кожи, смаковать катать его на языке, впиться в чужие губы, деля лимонную дольку на двоих.       — Ну же, Мола, — Ран ослепительно улыбается и выводит её из грёз. — Говори, откуда хочешь слизать соль.       Ответ вырывается быстрее, чем ожидалось — она сама не успевает взвесить все за и против, как с губ слетает явно провакационно-двусмысленное:       — С живота.       Не с груди или с шеи. С живота. В самой опасной близости от...       — Блять, — выдыхает Ран, мгновенно напрягаясь. Леа видит, как его радужки стремительно и густо темнеют, выдавая истинность возникших мыслей. Пошла бы носом кровь, но она вся потекла к паху, грозясь выдать его крепким стояком. Ведь Леа никогда не удовлетворяла его ртом.       — Или не стоит? — уже жалеет о сказанном девушка — её щёки вспыхивают огнём. Хайтани протестующе качает головой.       — Всё нормально.       Одним движением он оголяет себя до пояса — чёрная футболка грудой оседает на пол. Куран немного подаётся вперёд, не зная, как смачивать область живота слюной — ждёт, что парень поможет ей, но он лишь кротко наблюдает из-под ресниц, выжидая. Она тянется к его груди раскрытыми губами, но Ран игриво перехватывает её за тонкий подбородок и ласково-дразняще шепчет прямо в рот:       — Это не живот, Леа. Он немного ниже.       Зарывшись длинными пальцами в её волосы, Ран жёстко и требовательно сжимает их у корней, наклоняя всю её голову вниз — Леа ойкает про себя и подчиняется. Сам он немного откидывается на кровать, упëршись локтями в матрац. Литые мышцы его тела напрягаются — Леа видит глубоко очерченные кубики пресса, стальные волокна пахового треугольника, еле прикрытые тканью спортивных штанов и резинкой тёмных боксёров, дорожку чёрных волос, тянущуюся от пупка далеко вниз. Впервые она оказывается так запредельно близко. Витиеватые узоры на левой стороне груди манят язык Адамовым яблоком — до умопомрачения хочется облизать каждую чёрточку и завиток, сверху пальцами защекотать, заклеймить жаркими поцелуями. Но Леа кое-как обуздывает это разнузданное желание: ведь она ещё даже не пьяна. Страшно подумать, что будет после.       — Давай здесь, Леа.       Девушка послушно высовывает язык и касается им его разгорячëнной кожи. Чувствует, как по мужскому телу проходит волна крупной дрожи — и от этого щëки вспыхивают ещё сильнее. Язык влажным жаром проходится прямиком между мышц левой и правой стороны, еле задевая волосы. Тут же заботливая рука подаёт ей солонку. Взяв щепотку большим и указательным пальцами, Леа осторожно распределяет крупицы по всему следу и тянется к своей уже полной стопке. Осушивает медленнее, чем Ран — всё во рту неприятно сводит от горечи. Парень видит её сморщенное лицо и быстро произносит:       — Слижи. Это перебьёт вкус.       Как только на язык ложится солёность, мескаль приобретает другой вкус — сладковатый и свежий, хоть и немного жжёт в горле и щипет в губах. Потом она тянется к губам Рана, забирая дольку лимона. Сок брызжет в рот кислотой — но томящая красота его глаз перебивает всё. В них плещется ничем не прикрытое восхищение и нежность, желание и страсть. Куран неуверенно приоткрывает губы, сглотнув дольку. Она ждёт, когда Ран даст ей добро. Но он молчит, откровенно ничего не делая — и Леа собирается воедино, чтобы потянуть вверх и наконец взять своё.       — Ну же, — наконец нетерпеливо хмурится Ран. — Поцелуй меня первой.       И Куран, прикрыв глаза, целует. Жадно. Страстно. Голодно. Она вообще не знала, что так может. Языком шарит в его рту, обводит кромку зубов, скользит по нëбу и дëснам, сплетается с его языком. Ладони её ложатся на мужской пресс, чувствуют каждое сокращение мышц и мурашки, бегущие вверх по телу. Ран всё так же упирается локтями в кровать и вновь вплетает пальцы в корни каштановых волос, увеличивая беспощадный напор, довольно урчит в поцелуй. Горечь, кислая сладость, острота — всё смешивается в один коктейль чувств, ощущений и эмоций. Не хотелось думать ни о чëм, кроме этого тела, которое прямо сейчас было под ней.       И Куран впервые позволила себе не думать. Лишь чувствовать.