Глава 37. Мой патронус

Я потерял Гермиону из виду, когда рухнула защита над главными воротами. Ещё секунду назад она была слева — бледная, с прилипшими ко лбу волосами, удерживала палочку обеими руками и вместе с остальными вливала магию в купол. Затем преграда раскололась, люди с обеих сторон бросились вперёд, и между нами сомкнулась живая стена из тел, дыма и заклинаний. Связь позволяла определить, где она находится. Я развернулся прежде, чем успел принять решение. Кингсли что-то крикнул мне вслед, но в ту же минуту в стену ударило проклятие, камень разлетелся, и слова исчезли в грохоте. Я пробивался вдоль поля, не пытаясь идти напрямик: обходил столкнувшиеся отряды, отражал только те заклинания, от которых нельзя было уклониться, дважды едва не упал, когда боль из незажившего бока прострелила до позвоночника. Недалеко от теплиц мелькнул Поттер. Мантии-невидимки на нём уже не было. Он сражался рядом с двумя мракоборцами, двигался медленнее обычного, но держался на ногах. За дымом проступил тёмный силуэт домика лесника, а чуть левее — разрушенная ограда старого загона. Там стояли Гермиона и Джинни. Из троих Пожирателей, с которыми они вели бой, один уже лежал в траве, опутанный корнями. Второго Джинни отбросила к ограде: он ударился спиной о камень и сполз вниз, не выпуская палочки. Последний — высокий мужчина в серебряной маске — удерживал их возле открытого участка, не позволяя отступить к замку. Гермиона двигалась точно, но слишком медленно. Каждый взмах требовал от неё усилия. Тремор заставлял крепче перехватывать палочку, а после особенно сильных щитов левая рука на долю секунды опускалась. Джинни видела это и всё чаще смещалась вперёд, принимая удары на себя. Я был не так далеко от них, когда из дыма появилась Беллатриса. Чёрное платье разорвано на плече, волосы выбились из причёски и прилипли к лицу. Она держалась на одном безумии, но этого ей хватало. Остального поля для неё не существовало. Гермиона увидела её одновременно со мной. Страх ударил по связи, однако не подчинил её. Она развернулась и подняла щит прежде, чем проклятие достигло спины. Свет разошёлся по прозрачной поверхности, на мгновение осветив её лицо. Беллатриса остановилась. На губах появилась улыбка — спокойная, почти сытая. Я вскинул палочку, но между нами встал Долохов. Первое его проклятие прошло возле моего виска. Второе, спрятанное за ним, летело ниже и ударило в уже раненый бок. Защитная пластина под одеждой раскололась, дыхание оборвалось, а ноги едва не подогнулись. Долохов помнил, куда следовало бить. Я помнил, как он прятал настоящую атаку за отвлекающей. Мы оба знали друг друга слишком хорошо. Он не тратил время на слова. Следующий фиолетовый луч рассёк траву у моих ног, заставляя отступить к воронке. Я позволил ему решить, что боль сделала меня медленнее. Ещё шаг. Ещё один. Долохов приблизился, чтобы закончить бой коротким ударом, и только тогда заметил руну, которую кончик моей палочки выжигал в земле с самого начала отступления. Край обрушился под ним. Долохов потерял равновесие, но успел направить палочку мне в грудь. Наши заклинания сорвались одновременно. Его удар прошёл по касательной, обжёг плечо и откинул меня. Моё режущее проклятие попало ему в запястье. Пальцы разжались. Палочка упала в грязь. Оглушающие чары швырнули Долохова на дно воронки прежде, чем он дотянулся до запасной. Следующим заклятием я обрушил край, завалив Долохова землёй и обломками. За то время, которое он отнял у меня, Гермиона успела оттеснить Беллатрису к ограде. Она не пыталась победить её силой. Разбивала камень под ногами, меняла направление отражённых заклинаний, заставляла щит возникать то справа, то слева. Один луч задел Беллатрису по плечу, другой выбил палочку почти до конца, но та успела сжать пальцы. Связь передавала холодную сосредоточенность Гермионы. В ней по-прежнему жил ужас подвала, однако теперь он больше не принадлежал Беллатрисе. Она не могла распоряжаться им, превращать в покорность или стыд. Гермиона заставила собственный страх работать на себя: замечала знакомые движения, угадывала обманные выпады и не позволяла загнать себя туда, где уже не осталось места для щита. Беллатриса отступала. Её защита истончилась, по поверхности побежали светлые трещины. Гермиона подняла палочку для последнего удара. В этот момент Пожиратель в серебряной маске отбросил Джинни на землю и направил палочку ей в спину. Гермиона увидела зелёный свет раньше, чем Уизли успела обернуться. Она изменила начатое заклинание. Остаток каменной ограды вырвало из земли и подняло между Джинни и проклятием. Луч ударил в камень. Глыба взорвалась, осыпав обеих острыми осколками. Уизли отбросило в неглубокую траншею, она ударилась головой о край и больше не поднялась. Гермиона спасла ей жизнь. И открылась Беллатрисе. Удар пришёлся в бок. Белла намеренно не воспользовалась Убивающим проклятием: ей требовалось, чтобы Гермиона оставалась в сознании ещё несколько секунд. Её сорвало с ног и протащило по мокрой земле. Палочка отлетела к обломкам ограды. Я был уже близко. Настолько, что видел грязь на щеке Гермионы и кровь на ладони, которой она попыталась опереться о траву. Беллатриса тоже меня увидела. Она не стала наносить удар сразу. Взмахом палочки перевернула Гермиону лицом ко мне и подождала, пока та поднимет голову. В этом была вся моя кузина: самой смерти ей всегда было мало, если рядом не оставалось человека, которому предстояло с нею жить. — Видишь, Реджи? Ты всё-таки опоздал. Я направил палочку на её щит. Гермиона потянулась к своему оружию. Её пальцы скользнули по мокрой траве, задели древко и не сумели сомкнуться. Моё заклинание раскололо защиту Беллатрисы… На мгновение, один вдох позже, чем было нужно. — Авада Кедавра. Зелёный свет достиг Гермионы. Не отбросил и не оставил раны — только оборвал движение. Рука соскользнула с палочки и упала в траву. Тело обмякло с такой обыденной тяжестью, будто силы внезапно покинули её после слишком долгого дня. Связь умолкла. В ней не осталось боли, страха или последнего следа удивления. Там, где ещё мгновение назад существовал другой человек — отдельный от меня, живой, упрямый, — возникло безмолвие, не похожее ни на расстояние, ни на сон. Я остановился. Беллатриса что-то говорила, смеясь. Я видел, как двигались её губы, но больше не различал звуков. Она подняла палочку, ожидая нападения, ярости, долгого поединка — всего, чем могла бы насладиться. Я хотел только одного: чтобы её больше не было. — Авада Кедавра. Повреждённый щит не удержал заклинание. Улыбка исчезла с лица Беллатрисы, и она упала возле ограды, на ту же землю, куда только что сбила Гермиону. Я не почувствовал ни облегчения, ни удовлетворения. Смерть Беллатрисы ничего не уравновесила. Она лишь убрала из мира ещё одно тело, тогда как нужного мне человека в нём уже не было. Палочка сама завершила движение, которому меня когда-то учили раньше. Вокруг Гермионы образовалась низкая полусфера, покрытая сетью защитных чар. Первое попавшее в неё проклятие растеклось тусклой волной. Второе выбило из края несколько осколков. Щит не мог держаться долго. Мне требовалось лишь несколько минут, которых никто не имел права у меня отнять. Я подошёл и опустился на колени. Гермиона лежала на боку. Ветер шевелил волосы, прилипшие к губам, и на краткий, невозможный миг казалось, что это её дыхание. Я убрал прядь с лица. Кожа оставалась тёплой. Глаза были полуоткрыты, но ни на чём не останавливались. Я закрыл их, провёл пальцами по щеке и коснулся шеи там, где должен был биться пульс. Ничего.

Евгений Гальперин, Mariana Tootsie — Farewell feat. Mariana Tootsie

Диагностические чары развернулись над грудью ровным белым сиянием. Ни разрыва, ни остановленного магического потока, ни повреждения, которое могла бы исправить Андромеда. Убивающее проклятие не оставило живым даже того, что можно было попытаться спасти. Я произнёс заклинание снова. Свет не изменился. Левая рука Гермионы лежала ладонью вверх. Красно-лиловые буквы шрама пересекали кожу, несколько пальцев были испачканы землёй. Они больше не дрожали. Впервые после подвала в них не осталось тремора, и именно эта неподвижность заставила меня понять то, чему я всё ещё пытался не дать имени. Я поднял её руку и прижал к губам. Хотел позвать, но голос не подчинился. Тогда я осторожно перевернул Гермиону на спину, положил её голову себе на колени и начал стирать грязь с лица рукавом. Движение было знакомым и почти домашним. Так можно было притвориться, что она уснула над книгами, что мне нужно лишь разбудить её и заставить вернуться туда, где безопаснее. — Гермиона. Имя прозвучало тихо. Я подождал, словно она могла услышать и раздражённо нахмуриться из-за того, что я мешаю ей спать. Ничего не произошло. Я начал перечислять ей то, что ещё оставалось сделать. Вернуться в замок. Дождаться конца боя. Найти её родителей и вернуть им память. Увидеть Лондон днём, спуститься в метро, однажды сесть за стол напротив двух магглов-стоматологов и выдержать все вопросы, которые они сочтут необходимыми. Слова выходили ровно, почти без выражения. Я говорил не потому, что верил в ответ, а потому, что после каждого предложения наступало несколько секунд, в течение которых следующее всё ещё могло понадобиться. Перечислять стало нечего. — Ну же, дорогая, открой глаза. Ответь мне. Я наклонился и прижался лбом к её лбу. Именно тогда в безмолвии связи что-то дрогнуло — не чувство Гермионы и не её воспоминание. Холодный дождь. Чёрная вода. Чужие руки, державшие мёртвую женщину так же, как я держал её теперь. Обещание, произнесённое когда-то у края озера и пережившее того, кто его дал. Видение исчезло прежде, чем я успел понять его. Гермиона не вернулась. Воздух застрял в груди. Я попытался вдохнуть, но тело больше не помнило, как это делается. Плечи свело, пальцы стиснули ткань её куртки, и первый звук, вырвавшийся из горла, оказался таким тихим, что его почти поглотила битва. Я сорвался. Я плакал, прижимая Гермиону к себе, чувствуя её вес, тепло, которое ещё не успело уйти, и страшную податливость тела, больше не отвечавшего на прикосновения. В этом не было очищения. Горе не выходило вместе со слезами и не становилось меньше. Оно лишь занимало всё пространство внутри, вытесняя воздух, мысли и человека, которым я был несколько минут назад. За щитом кричали, падали и снова поднимались люди. Кто-то попытался приблизиться; заклинание ударило в полусферу и сбило ещё один слой защиты. Я укрепил его, не отпуская Гермиону. Другой рукой гладил её по волосам и ждал невозможного — вдоха, движения ресниц, слабого раздражения, которое связь всегда передавала раньше слов. Ничего. Когда купол начал гаснуть, линия боя уже сместилась к лесу. Вокруг разрушенной ограды лежали тела, раненых уносили к замку. Невилл выбрался из дыма, спустился в траншею и поднял Джинни. Она пришла в сознание у него на руках, попыталась встать, увидела нас и рванулась вперёд. Невилл удержал её только потому, что над полем снова прошла волна смертельных проклятий. Джинни кричала имя Гермионы. Над полем раздался голос Поттера. Я поднял голову не сразу. В нескольких десятках шагов Гарри стоял напротив Тёмного Лорда. Вокруг них образовалось пустое пространство: люди с обеих сторон остановились, слишком измученные и испуганные, чтобы вмешаться в то, к чему шла вся война. — Снейп никогда не был её хозяином, — донеслось сквозь ветер. — Драко обезоружил Дамблдора. А в Мэноре я отнял палочку у Драко. Тёмный Лорд не поверил. Возможно, уже не мог позволить себе поверить. Бузинная палочка поднялась. Навстречу её зелёному свету полетел красный. Заклинания столкнулись, и на краткий миг между двумя волшебниками возникла ослепительная дуга. Затем чужая палочка вырвалась из руки Тёмного Лорда. Убивающее проклятие вернулось к тому, кто его произнёс. Он упал. На этот раз — окончательно. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом поле наполнилось криками. Пожиратели отступали к лесу: одни ещё пытались прикрывать бегство, другие бросали палочки. Победители смеялись, плакали, обнимали тех, кто оказался рядом. Над Хогвартсом вспыхнули светлые сигнальные чары, а в разрывах дыма впервые показалось утро. Я смотрел на мёртвого человека, которому когда-то поклялся служить, и не чувствовал ничего. Его смерть опоздала так же безнадёжно, как я сам. Поттер увидел нас, когда защитный купол окончательно погас. Он шёл быстро, всё ещё сжимая палочку, но остановился в нескольких шагах. Сначала посмотрел на Беллатрису, потом — на Гермиону у меня на руках. Лицо изменилось не сразу. Радость, потрясение и неверие уходили с него постепенно, пока не осталось только понимание. Он опустился рядом. Не спросил, что произошло. Грязь на одежде Гермионы, её неподвижная рука и тело Беллатрисы возле ограды рассказывали достаточно. Поттер коснулся пальцами её шеи. Задержал их дольше, чем было нужно, затем взял за запястье и снова стал искать пульс, будто не доверял самому месту, где проверял в первый раз. Я знал это движение. Несколько минут назад делал то же самое. Он закрыл глаза и прижал её ладонь ко лбу. Плечи дрогнули. Гарри не пытался отвернуться или спрятать лицо. Плакал молча, всё ещё держа руку Гермионы так бережно, словно боялся причинить ей боль. Вокруг продолжали праздновать победу. Наконец Гарри поднял выпавшую палочку Гермионы и вытер с древка землю краем собственной куртки. — Её нужно отнести в замок. Я не хотел вставать. Пока мы находились у разрушенной ограды, последние минуты принадлежали только нам; стоило сделать первый шаг — и Гермиона снова становилась дочерью, подругой, соратницей, частью множества чужих жизней. Но удерживать её здесь означало бы сделать с нею то, чего она никогда не простила бы: решить за всех, кому позволено горевать. Я поднял Гермиону на руки. Её голова легла мне на плечо. Волосы закрыли часть лица, ладонь качнулась возле моего локтя. Тело всё ещё хранило тепло и потому казалось живым, если не смотреть слишком внимательно. Поттер пошёл рядом, неся её палочку. Люди оборачивались нам вслед. Сначала замечали Поттера и улыбались, ещё не успев поверить в его возвращение. Потом видели Гермиону. Улыбки исчезали. Кто-то опускал палочку, кто-то останавливался посреди шага. Между нами и замком образовывалась тишина, которая двигалась вместе с нами. У ступеней уже стояли Невилл и Джинни. На лбу Джинни темнела кровь, Невилл поддерживал её под локоть. Увидев лицо Гермионы, она перестала вырываться и осела, будто только теперь до конца поняла, чью жизнь получила взамен собственной. Невилл поймал её прежде, чем она упала. Меч Гриффиндора выскользнул из его руки и со звоном ударился о камень. Я не остановился. Когда-то у меня не получался Патронус. Для него требовалось воспоминание, в котором было достаточно света, а из своей первой жизни я не сумел сохранить ни одного. Теперь таких воспоминаний стало много. Гермиона смеялась на набережной, грела ладони о бумажный стакан и обещала показать мне город при дневном свете. Спала среди книг. Сердилась, когда я решал за неё. Произносила моё имя в темноте и клала ладонь мне на сердце, словно проверяла, действительно ли я выбрал жизнь. Каждое воспоминание заканчивалось у разрушенной ограды. Мой Патронус лежал у меня на руках. Я нёс её через поле, пока вокруг люди впервые за долгие годы позволяли себе говорить о будущем. Ни одно из этих слов больше не относилось ко мне.