alright[49]

Суна успевает лишь жадно вдохнуть его выдох, немного нервно хватаясь за чёрный ворот рубашки, прежде чем губы Каи накрывают её губы. Нагло, уверенно, сразу проскальзывая языком внутрь. А она, оказывается, скучала. Остатков её смелости хватает лишь на то, чтобы вплести свои ладони ему волосы и не вздрогнуть, когда мужские руки настойчиво тянут на себя, сминают холодный шёлк, в нетерпении переползая на девичью спину и растягивая хлипкий узел на халате. Податливо приникать всем телом, почти бесстрашно отвечать на поцелуи, мягко следуя за ним, пока Кая оттесняет её к кровати, оказалось не так сложно. Сложнее - посмотреть в его какие-то шальные глаза, когда он отрывается от её губ с влажным, порочным звуком и, целуя в щеку, усаживает на мягкий матрас. - Ты уверена? – внимательно вглядывается и напряжённо ждёт ответа, но не спросить не может, даже если его ведёт сейчас как мальчишку. Даже, если он уже на коленях. Смазанный, неубедительный кивок, но узкая ладонь царапается о мужскую щёку весомым аргументом. — Кая… — затянувшийся узел на халате поддаётся ему не сразу, она не могла не заметить, — у тебя руки дрожат. — Я тоже волнуюсь, — вдохнув глубже, распахивает полы халата, позволяя ткани скатиться вниз и открыть голодному взгляду молочное кружево. Тянется к оголившемуся плечу, коротко его целует и этого достаточно, чтобы опьянеть от остро-ягодного запаха нежной кожи. Легко закинув руку за голову, Кая стягивает с себя пижамную рубашку, а Суна не может решиться опустить глаза ниже его лица. Даже, когда он приглашающе кладёт её ладони себе на грудь, чуть прижимая их к себе руками. Даже, когда ведёт кончиками своих пальцев вверх до её хрупких плеч, чуть поддевая бретели сорочки, чтобы просто погладить кожу под тканью. — Не бойся. — Просто, я не… ты первый, — упасть в смятение Кае мешает неожиданное, осторожное, тёплое скольжение от его груди к животу. Робкое, едва очерченное прикосновение, от которого поджимается пресс, а Суне жжёт пальцы. Её застенчиво-любопытный, почти чёрный, взгляд на него, взволнованно облизанные губы и… его перекрывает. Кая зеркалит своим языком по её губам, проскальзывает между, порывисто протягивает холодный шёлк по телу вниз, обнажая грудь. И целует, целует, целует, танцуя руками по узким лопаткам. Жадно, сладко, глубоко. Дразнится, поддевает ловким кончиком языка её язык, заставляя тянуться к нему, тяжело дышать ему в рот и не думать о дрожи от ласкового узора, оставленного им на её рёбрах. Кусать за нижнюю губу и почти не бояться. — Кая, свет… Пожалуйста, — Суна старается соответствовать. Очень старается, но всё равно теряется и ненадолго прикрывает глаза, пристыженно чувствуя, как от немигающего взгляда Каи горит её обсыпанная мурашками грудь, а сердце внутри делает истеричный кульбит. Темнота опрокидывает их на кровать, протягивает по матрасу наверх, скидывая оборонительную подушку на пол. Мягко целует шею, сползает по горлу, мокро и грешно посасывая, вызывая буйство красок под зажмуренными веками и частые выдохи, пока пальцы путаются в волосах. Ластится, чуть прикусывая подушечки пальцев, стоит легонько огладить колючую челюсть и губы, лижется шершавым языком. И так одуряюще пахнет, что невозможно не вжаться носом в мужскую шею и вдыхать до головокружения и боли в груди. Ночь окружает, густеет. Выдавливает из себя всё, что мешает её бесконечности: стыд, неловкость, скромность, — укрывая Суну бархатным покрывалом предвкушения чего-то нового, неприличного, желанного. Ужасно приятного, что пламенем кусает изнутри, когда Кая пахом вжимает её в кровать между раздвинутых бёдер. Внизу живота искрит, разгорается возбуждением, оплавляя мозг в масло, выгибая женское тело к языку, губам и рукам, которые везде. Гладят, дразнят, щекочут, рисуют что-то непостижимо порочное по самым сокровенным и чувствительным местам, где неозвученное «хочу» течёт по мужским пальцам. Суну обдаёт горячей волной, топит с головой, когда Кая накрывает её грудь ладонями. Целует живот, кружит губами возле пупка и слитным движением тянет вниз смятую сорочку вместе с трусами. Долгое мгновение любуется её абсолютно порнографическими ногами в свете подглядывающей из окна луны, а потом, целуя по очереди коленки, разводит ноги и влажной дорожкой идёт по правому бедру к тазовой косточке, чтобы укусить. Всхлип выходит одновременно жалобным и бесстыжим, когда горячий язык Каи проходится вокруг сосков. Поддевает их по очереди, втягивает губами, сжимает пальцами так легко, что мало, и Суна совсем теряется, сгребая его волосы в кулак. Цепляется за него, но, когда он чуть царапает зубами левый сосок, в желании подставиться под влажный танец сильнее забывается настолько, что обнимает его ногами. Потому что хочется ближе, потому что ей надо. Очень надо. Бережно ладонями от боков к центру, размашисто языком по ключице, голодными укусами по шее, пунктиром поцелуев от подбородка к виску. Всей ладонью, где тело истекает порочным цветком, подушечками пальцев вдоль набухших половых губ, раскрывая бутон раскалёнными иглами желания внизу живота. Мягко проминая кончиками пальцев, рисовать зигзагами и кругами по клитору до электричества по венам. Жаждать, пульсировать. Царапать мужские плечи, и требовательно целовать в губы, выплёскивая весь тот нестерпимый жар, от которого тесно в собственном теле, а щёки делаются до того красными, что кажется светятся в темноте. Неправдоподобно хорошо прижиматься лбами, дышать друг другом, обволакиваться наслаждением. Чертовски страшно не струсить, довериться, чувствуя мягкое скольжение пальца внутри. Неспешно, легко, необычно. Глубже, до объятия и едва слышного покорного стона. Неожиданно приятно ощущать в себе два пальца — по кругу, вместе, врозь, — в ритм с кружащим по клитору большим. Удивительно легко и быстро войти во вкус. Суне было мало, катастрофически мало чего-то, что росло внутри, разбухало ватным облаком, наползало, оплетая горячими нитями ноги, осыпаясь лавиной отрывистых тихих всхлипов. Оно и пугало, и будоражило, а Суна не знала, как попросить. Сильнее, ярче, острее. Разве только бёдрами навстречу, языком по нижней губе, влажным поцелуем в шею и тягуче-медовым — Кая… в уши. И мужская рука движется быстрее, резче. Проникает глубже, чтобы, цепляя её удовольствие кончиками пальцев, вытягивать его наружу со стонами. Суну обжигает, кроша под кожей крохотные кристаллы, и она наконец отпускает себя. Теряется, хватаясь за Каю. Неотвратимо проваливается в сладчайшее слепое «нигде», где так хорошо, что даже больно, а тело истончается пульсацией и становится невесомым. Хват на подбородке, юркий язык в податливый рот и вспышка тупой боли. Со смазанным контуром, бережно размытым скольжением пальцев по щекам, поплывшим от танцующих вдоль ключиц губ. Вновь и вновь проступающим от каждого нового миллиметра проникновения. Распирает. Непривычно. Терпимо. Суна чувствует, как медленно Кая заполняет её, аккуратно растягивает, останавливается и очень тяжело дышит, но всё равно беспорядочно целует, куда только может дотянуться. Сдавленно шипит, стоит ей провести языком по его закушенной губе, прихватить зубами, оттягивая на себя. И мурашками обсыпает от осознания, что он едва сдерживается. Внутри расплёскивается восторг вопреки болезненной изнанке, а Суна, разгорячённая и безрассудная, смелеет. Ладонями по напряжённой спине, кончиками пальцев изучающе по ямкам на пояснице, ногтями в ягодицы и обратно, с нажимом, к плечам. Окольцовывая шею, затирает строгие границы того, что она сама себе разрешает. И… очень взаимно. Скользящими толчками влипать друг в друга, сплетаться в одно набирая ход, наполняться томлением от закольцованного порхания пальцев по клитору. Прошивать горошинами сосков мужские ладони, ответно накрывать своими, ногтями царапая увеличенные от жара жгуты вен. Вверять себя неразборчивому шёпоту, щедрым ласкам, жадным рукам и отзывчиво растекаться по простыням, пальцам и члену. Пока дыхание не рвётся на лоскуты хриплых стонов, а удовольствие, полыхнув оргазмом, не плавит теплом изгиб женского бедра. Припрятанная нежность льнёт носом к шее, часто дышит в мелкой дрожи и отчаянно бьётся из груди сердцем к сердцу. Укрывает приятной тяжестью горячего мужского тела, волосами под пальцами и особым, пьянящим запахом. Любопытная луна заглядывает в окна, льёт свой настырный свет на идеальный нежный узор наготы, запятнанный чёрным, наползающим от женского бедра к промежности. Ночь жрёт уродующую черноту, и совершенство нагих тел светится белизной. Кая откидывается на спину, полностью перенимает позу Суны, поворачивая к неё голову, чтобы лицом к лицу и честно, даже в темноте. Почти наощупь убрать пару налипших прядок со лба, большим пальцем обвести вдоль скулы и вниз по припухшим губам. —Ты как? — хрипом рассекая тишину. — Не знаю… Очень приятно, но немного больно. — Хочешь в ванную? — Потом. — Иди ко мне. И Суна подчиняется, чтобы таять на мужской груди, млеть от поцелуев в висок, ласковых касаний вдоль спины, от которых под кожей растекается горячая карамель по венам. Расслабляться до отключки от плавящих рук, по плечам, пояснице, ниже. Не смущаться от того, насколько неторопливо и обстоятельно Кая оглаживает её ягодицы, игриво коротко сжимает обе. Суна старается не паниковать от так и замерших там ладоней и не думать - думать она будет потом. Потом, робким перламутровым утром, когда она аккуратно выпутается из мужских рук и бесшумно спрячется в ванной, чтобы попытаться осознать. Пока стоит под упругими струями воды, смывая с себя пот, слюну и смазку с кровью. Пока смотрит в зеркало, изучая собственное отражение, словно незнакомое. Видит ту же Суну, но не может не разглядеть другую. Отогретую лаской, затроганную во всех местах, зацелованную до алых отметин на коже. По шее, вдоль ключиц, щедрой россыпью по груди, на ребрах. Стоит коснуться их лишь кончиками пальцев, очертить хотя бы пару, как изнутри топит возбуждением. Лёгким, шлейфовым, что нежно щекочет низ живота и осторожно покалывает иголками грудь. Как же Суне хочется навсегда остаться в этом моменте, остаться вот такой. Наэлектризованной предвкушением, с глупой улыбкой на лице и довольной её реальностью, в которой ночь с мужчиной — это безопасно и приятно. Пусть эту простую истину, объяснённую Каей буквально на пальцах, она и уяснила сразу, но кажется сама будет требовать новые и новые аргументы. Любопытная и одуревшая. Счастливая. Расфасовать бы это ощущение по коробкам да припрятать на случай, когда одиночество снова будет душить, держа за горло, и станет совсем невмоготу. Тихая, мягкая и без капли страха внутри, Суна старается бесшумно выйти из ванной, чтобы не разбудить Каю, а он уже не спит. Щурится то ли спросонья, то ли от пробившегося сквозь туман солнца. Бросает на неё внимательный взгляд, когда она чуть потерянно замирает у кровати, вцепившись в голубой узел полотенца на груди. — Как ты? — и неловко оборачивает тяжёлое одеяло, вокруг бёдер, прежде чем подойти. Его заминка мимолётна, едва уловима, но у Суны нещадно краснеют щёки от одной мысли, что он мог стоять перед ней разодетый в одни лишь утренние лучи. — Хорошо. А ты? — Очень хорошо, — шаг навстречу. — Болит? — тыльная сторона ладони скользит по дорожке крохотных вишнёвых пятнышек на шее. — Нет. Но я вся в твоих метках, — ни капли вины, лишь слишком довольная улыбка, пленительные ямочки на щеках и пальцы колет от желания прикоснуться. — Покажешь? — сердце Суны пропускает удар от его взгляда. Преступно наглого, пристального, но спокойного. Уверяющего, что у неё есть право на любой ответ. Это нужно увековечить, уберечь — это только для неё. — Я же не делаю того, чего не хочу? — Верно. Оказывается, даже в залитой ярким светом комнате, когда Кая смотрит на неё так, очень легко отпустить все страхи, предрассудки, себя. И полотенце. Чтобы изучать новые оттенки поцелуев, расширить палитру стонов и заново расцветить кожу мазками страсти. Чтобы паковать себя на все пуговицы в самую закрытую рубашку, пряча распустившиеся по телу багровые цветы. Чтобы торопиться с завтраком, потому что есть хочется нечеловечески, но всё равно в разы меньше, чем целовать друг друга.