the_cut_scene[50]

Нет, ну каков паршивец, а. В Лондоне они познакомились. Не виделись они много лет. А разулыбался-то сразу этой селёдке так, что чуть лицо не треснуло от восторга. Глазки засияли, кудри закудрились, даже колечки заблестели интенсивнее. Туда обнял, сюда обнял, губеху закусил и пристроиться поближе намылился. Гад. Суна не понимала, что именно так её взбесило. Трогательная до зубовного скрежета встреча, факт знакомства этой девы с лицом печального окуня и её Каи или то, что он на её — родной жены, между прочим — коленки даже мимолётно не посмотрел. Она зачем эту порнушную юбку надевала вообще? И... И как будто есть что-то ещё. Яркое, острое, а Суна досадно не видит ничего дальше собственного носа, только в ярости сжимает-разжимает кулаки, скукоживая злыми шагами комнату в ожидании мужа. Её, только её, чёрт его дери, мужа. Кстати, где его носит? Ушёл попить водички и решил вырыть колодец? Кая вернулся за секунду до той точки, где Суна на тяге противного «Пелин?.. Как дела?» бешеной гарпией вылетает из гнезда на поиски муженька, заплутавшего между холодильником и пароваркой. Зашёл. Свеженький, румяный, сияющий аки глазированный пончик. Мерзавец. — Почему так долго? — пончик замечает и скрещенные на груди руки, и нервное притаптывание ножкой, даже допрашивающие нотки в вопросе улавливает, но не впечатляется в должной мере. Зря. — Немного поговорили с Пелин. — Ммм, есть что вспомнить, да? — Да, мы в одной компании тусили, у нас много общих знакомых, — говнюк. Спокойствие, только спокойствие. Раздувшийся кровожадный оскал усилием воли удаётся запихнуть под натянутую улыбку, и даже шаг навстречу получается мягким, кротким. Крохотный такой шажок — и не заметишь, — но как резво локомотив их хрен-разберёшься-какой-он-там-теперь-у-них брака съезжает с рельсов мстительного расчёта и жалостливой отсранённости. — Какая прелесть, — чувствует, зараза, как чувствует. Глазами беспокойными на жену блестит и вид, как у кошака, поглаженного против шерсти за фигурно подранные обои. — А почему ты не сказал, что вы знакомы? — За два дня нашего брака я не успел рассказать тебе про двадцать с лишним лет без тебя. — Ммм, может ещё чем-то меня удивишь? — Конечно. У меня есть изумительная история про то, как я обстригал цветы около Букингемского дворца и сбывал их контрабандой на юг. И даже не пытайся выведать, — пальцем грозит, а взгляд такой растерянный, словно кошак ещё и под кресло нассал, — имён я тебе не сдам. — Ты издеваешься? — Шучу. Ты злишься, я чувствую, но не понимаю почему. Может из-за того, что я был вежлив и дружелюбен со старой знакомой? Аа, — харизмой плескается, только повышая индекс заинтересованности жены в феерическом скандале, — ты ревнуешь. Шикарной двухчасовой истерике. — К беременной любовнице мужа моей сёстры, серьёзно? - и непонятно: то ли кобелину Ферита кривой палкой отходить, чтоб не кидался на что ни попадя, то ли Каю — за возмутительную точность формулировок. — Вот и я удивляюсь. — Кая, неужели ты не понимаешь? Это же Пелин. ПЕЛИН! — и столько между каждой буквой вбухано яда, что сунь в этот именной торт лицо среднестатистического мужика — проест черепушку за 15 минут. А этого не берёт. — Интонация не аргумент, Суна. Я не понимаю. — Она... Она влезла в чужую семью и... — Ну да. Находчивая соблазнительница заманила на плюшевого зайку беззащитного мальчика, а потом вероломно напрыгнула на член. Какое коварство, — в лёгком недоумении, перерастающем в почти болезненное прозрение бдительность теряется настолько, что Кая, лукавый хитрец, незаметно утаптывает приграничную зону. Обхватывает лицо Суны руками, жмякает щёчки, подбирается, чтобы вытащить на свет всё то пыльное, умело заныканное на верхнюю полку забитого невостребованной правдой склада. Расковырять её кладбище разбитых надежд. — Что на самом деле тебе беспокоит? Поговори со мной, Суна. Я готов услышать всё, о чём ты молчишь. И от этой его проницательности хочется одновременно и рожу расцарапать, и заливаясь слезами прижаться к лицу. Или это от пальцев, ласково заправляющих волосы за уши. Или от настырного ожидания во взгляде. Или потому, что личный фокусник-весельчак-балагур вязнет в тишине, печально отнимает руки и отворачиваясь покидает свою замершую морскую нимфу. Рубаха слетает белой птичкой, прощаясь звякают о комод бусики и колечки, тревожно стучит быстрое женское сердечко. Суна бросает тоскливый взгляд на декоративную тарелку — далековато. Нужно что-то другое. — Я боюсь, — непреднамеренная откровенность интригует Каю не хуже увесистой вазы по темечку. Лёгкое душевное изумление отягчается мужественной, но горькой улыбкой напротив. — Мне страшно, ясно? Я... Меня всегда задвигают куда-то при первой же возможности. Я всегда где-то позади, брошена. И я испугалась, что это случится опять. Тем более Пелин... Это же символ той душной драмы, в которой со дня своей свадьбы живёт моя сестра! Вдруг ты тоже.... — Я не Ферит, — немудак мнёт женские ладошки, дышит участием через раз, категорично сверкает глазами и пальцами слёзы растирает. — Я знаю, я... — Я же обещал быть с тобой до последней страницы. И вообще, — с похвальным рвением утюжит руками синюю ткань по плечам, лопаткам, пояснице, бокам. И обратно, — не хочу я больше, как дурак, без жены. Без тебя, — губами к губам прицеливается и... — Фу, — ...не дотягивается. Суна ладонями в грудь тычет и не даётся. — От тебя пахнет духами другой женщины. Раздевайся, — говорит вроде отважно, а уши красные-красные. — Весь? — Кая только хулиганисто улыбается и очевидно, что совсем не внимает воспитательному процессу, а вообще-то должен. Серьёзно и прилежно. — Нет, только футболку. — Тебе не нравится, ты и снимай. — Ладно. Суна кончиками пальцев цепляет чёрный край, тянет вверх и смотрит так... выразительно. Тяжёлым таким взглядом, обещающим в следующий раз снять футболку вместе с кожей. — Так лучше, жена моя? — Суна льнёт кончиком носа по шее. Тепло, приятно, но слишком сладко. Чужой пересахаренный запах ядовитым плющом разошёлся по тёплой коже. — Нет, нужны кардинальные меры. В душ иди. — Как скажешь, — а вообще хороший муж, податливый, с шаловливыми руками, что интенсивнее оглаживают женское тело, пляшут по мелким морским пуговкам. — Со мной пойдёшь? — Кая, я никогда так не делала. — Тем более. Со мной ведь не так страшно начинать, правда? — Суна смутится. Потом. Обязательно. А пока она коготками шкрябает по мужской груди, вдоль рёбер, очерчивает кубики пресса и совсем не замечает, что её синяя рубашка утекает на пол. Руки Каи гладят спину, задирают юбку и — как же, блять, хорошо — облапывают задницу, вжимая бедрами в стояк. Наполняют топким, валким предвкушением до девичьих пальцев на ремне и намокших кружевных трусов. — Правда, — но не вся. Тонкий, как оружейный ствол, манёвр, и к голой женской груди липнет всё внимание Каи, а следом и руки, пока тревожная Суна на удивление ловко стягивает с себя сапоги, потому что... Не сейчас. Сейчас есть только губы Каи, скользящие от шеи вниз, и лютые мурашки, которые кидаются толпой и топчут, топчут так, что молния на брюках не поддаётся дрожащим, сука, рукам. А от языка по твёрдым розовым соскам по венам шпарит искрами, разжигает похотливое, жадное пламя и внутри так горячо, что с ума спрыгнуть можно. И Суна прыгает. Голопопой кошечкой наскакивает на душистого мужа, обнимает ногами и наконец целует, сгребая его волосы в кулак. Развязно, влажно. Мстительно цапает за нижнюю губу, когда их вписывает в косяк, зубами по шее мелко выгрызает чужое, метит своё, и Каю ведёт так сильно, что он едва придерживается маршрута. Цель достигнута, мозги размывает в лужу тёплой водой. Суна на своих ногах и добросовестно тянется к гелю для душа, несмотря на то, что внутри полыхает похотью и колени дрожат. Открывает бутылку, но Кая сразу же саботирует санитарную обработку ладонью на щёке, коварным «потом» и резким разворотом жены спиной к себе. Прикусывает кожу на загривке, сжимает в ладонях грудь, катает горошины сосков между пальцев под судорожные выдохи и глухое крушение бутылки о днище душевой. Суна вслепую шарит за что бы ухватиться, но глянцевый мрамор стены ровный, как отвесная скала. Но как удобно прижиматься щекой, пока между лопатками, ниже, по позвонкам до поясницы ползёт и давит мужская рука. Прогибает, а вторая соскальзывает по животу, мажет настоящим огнём, выводит круги по клитору. И Суна то задницей вжимается в эрекцию, то бёдрами подаётся навстречу ладони. Крупно вздрагивает от проникновения, под рваные, размашистые толчки вгрызается пальцами в расписное предплечье, что упирается в плитку, и взаправду дышит только стонами. Вжатая грудью в светлый кафель, она дуреет окончательно, самозабвенно насаживаясь на член ещё глубже, выгибаясь ещё сильнее, откидывает голову на плечо Каи и теряется в моменте. Мышцы жжёт, неудобно пиздец, но, господибожеблять, как же хорошо. Как же сказочно хорошо. Жар внутри густеет, резко распадается по телу тёплыми иголками и Суна не чувствует пальцев на ногах. Только тяжёлое дыхание в шею, мягкое прикосновение губ к плечу и то, что Кае совершенно точно придётся отскабливать её от этой стены, потому что сама она отлипнуть не в состоянии. — Ты меня мыть собираешься? Я настроился вообще-то. Ну дурачина же. Суна бодрится исключительно во имя воспитательного процесса и неуклюже вертится в мужниных руках к его довольному лицу. Целует улыбку, вглядывается в глаза и кажется начинает подозревать, что с Каей ей повезло. Особенно, когда скользкими пальцами обводит контур каждой его татуировки и интенсивно расспрашивает. И когда он мыльной пеной рисует на её теле, сам же стирает руками, а потом заботливо заворачивает в пушистое полотенце. Да и вообще. Похоже, собственноручно вымытый, голенький тёплый Кая под боком действует на Суну очень умиротворяюще. Надо запомнить.