yetersiz[58]

Кая, какой же ты всё-таки тупой. Посмотрел? Убедился? Задержал жену, отхватывая по лицу за правду, и теперь в центре трогательной, как слезоточивый газ, сцены не она. Ты злишься, что опоздала, а мне так плохо, что хочется рвать на себе кожу и орать на стены. Голыми руками вскрыть грудную клетку, выдрать изнутри всю ванильную хуйню про счастье до одного могильного камня на двоих и посмотреть на вещи объективно. Мы могли бы быть счастливы, но ты раз за разом выбираешь не меня. Что ж. Инфантильные романтики-пиздаболы, непонятые злым-жестоким миром, — неустаревающая классика, а я весь с первой встречи для тебя не больше, чем триумф безвкусицы. Я мог бы сделать тебя счастливой, но твои глаза прикованы к чужому мужу. Видимо надо взять пару уроков мастерства обольщения у братишки, за которым так воодушевленно бегут наперегонки замотивированные дуры, по пути теряя мозги, трусы, гордость и принципы. Всё в обмен на благосклонность бровистого мачо, сладкой маминой булочки и любимого альфа-внучары Ферита Корхана. Прости, милая, если это твой идеал, то мне до него не дотянуться. Я смог только облажаться. Влюбиться по уши, в искристом и совершенно дебильном восторге воздвигнуть алтарь морской нимфе и переть против всех, чтобы весь мир сел пред тобой в реверансе. Переть на брошенном полотенчике, принятом колечке из самшита и тихом «Не позволю». Мой личный иконостас этих и прочих наэлектризованных воспоминаний, среди которых я ночевал сутки через двое, а теперь хочется только покончить с собой. Потому что этого недостаточно. И меня, жалкого придурка, кто бы погладил по голове в резиновой перчатке и ласково предложил сдаться специалистам в изолированные помещения с мягкими стенами и полом, потому что наивное ожидание кровит лопнувшими капиллярами в глазах. Слова, жеста, взгляда для меня. Ничего. Но я обольщён до слепоты и мне не поможет ни один врач. И лучше отрубить себе руки, чтобы наверняка, потому что я не могу к тебе не прикасаться. Что ночью — обнимаю и ты мгновенно каменеешь, а за моими рёбрами, капая голодной слюной, просыпается уже позабытая грязная костлявая тварь. Что утром — когда ты мягко приземляешься на отодвинутый стул, а я обжигаю свою ладонь о тепло твоих ключиц, кутаю ею горло. Обманчиво мягко, чуть ощутимее, чем ждут от ласкового и трепетного мужа. — Надеюсь, моя дорогая жена не будет скучать без меня в одиночестве. Я вывожу большим пальцем узоры на нежной коже щеки и целую в макушку. Ты пахнешь лесными ягодами, немного мелиссой и разочарованием. Жилка на шее бьётся в ладонь аплодисментами, и я забираю свой приз зрительских симпатий под восторженные вздохи местных гиен. Оставляя тебя в оцепенении и себя без завтрака, ухожу, потому что всё чёрное и злое внутри меня когтями по рёбрам уже карабкается вверх, просится наружу и сдерживаться всё сложнее. Затылок щекочет твоё недоумение, но его задевает новая птичка братца, залетевшая в дом. За ней радостным зайчиком скачет наследный принц, захлопывая за новой жертвой клетку «Ферит Корхан», из которой выход только в окно, и то не факт. Оборачиваюсь. Блестящие недоумением блюдца твоих карих глаз с позолотой по кайме трескаются о злорадную ухмылку клыкастой твари внутри меня. Милая, если ты хочешь доносить за младшенькой мужа, то тебе стоит поторопиться — на вакантную позицию уже стягиваются перевозбужденные фанатки. Кто ж откажется быть той самой, особенной и единственной, к которой занудным бумерангом будут без конца возвращаться и потрахивать, заливая спину слезами разлуки с женой? Но, признаю, при должной резвости у тебя неплохие шансы вклиниться в узкое окошко между списанной в утиль девой, вытиравшей сопли недостаточно мягким платочком, и свеженькой, готовой шоркаться по стеночкам, бесконечно слушать инфантильное нытьё и познать «настоящую любовь», вываленную во всех видах говна. Ты агрессивно недоумеваешь, братишка обрушивается в ту же уютную задницу, откуда, казалось, только-только успел высунуть нос, птичка требует аудиенции с дедом. Все при деле. Ухожу на работу, работаю работу на работе, возвращаюсь с работы аккурат к ужину, за которым с протухшим энтузиазмом обсуждаю работу. Куда блевать? Может если меня вывернет в пёстрый салат на белоснежном блюде, мне достанется от тебя чуть больше, чем один отсутствующий взгляд больших карих глаз? Душа моя, идеальные жёны встречают своих мужей с работы иначе: воодушевлённо вплетаются в руки ласковой кошечкой, мурлычат на ухо всякое трогательное дерьмо и затасканные пошлости и преданно вглядываются в глаза. Ты могла бы хотя бы попытаться встретить меня с менее противозачаточным лицом. Или голой на худой конец. Но не в этом доме, не в этом браке и видимо не в моей жизни. Ты лишь блестишь влажными глазами на мудака, виртуозно обернувшего чужое горе в собственное трагическое испытание, и беззастенчиво гремишь мешком миллиона пожалеек, откуда мне ни одной не выклянчить. Мне досталась пиздец чуткая жена, я счастлив. Зависть рубит благоразумие в щепки, вилка плавится в ладони зигзагом, под рёбрами жжёт. Костлявая тварина изнутри выгрызает себе путь на свободу и мне нужно бежать, пока ещё могу. Бежать, игнорируя желание перевернуть стол и заорать что-то жалкое. Я ТВОЙ МУЖ! Я!!! Обрати на меня внимание, мне очень надо! Едва не срываю дверь с петель, залетая в духоту спальни, рвано сдираю с себя одежду и распахиваю шкаф. Спрятаться бы как в детстве, пока внутри не затихнет желание пробить себе голову насквозь, но я натягиваю штаны, кроссовки, не могу найти свою сраную футболку и уже готов плюнуть и бежать три тысячи километров до Лондона как есть, когда ты тихо заходишь следом. — Кая… Ты куда? — бросаешь в спину и звучишь почти заинтересованно, а я наконец выцепляю нужную вещь с полки и глухо хлопаю дверцей шкафа. — Вдохновился твоим примером и тоже хочу кого-нибудь поддержать. Маму, отчима, новую сестрёнку… — палю без умысла и наугад, но попадаю в яблочко — ты ревнивой гарпией подлетаешь ко мне, подпирая шкаф. — Но ведь уже поздно. — Для искреннего участия никогда не поздно, правда? — непонимающе мажешь по моему лицу большущими глазами, а в груди сатанеет и беснуется подкормленная внезапным неравнодушием отощавшая зверюга. — Ты вернёшься? — Может быть. — Но мой муж… — Так. — … не может… — Ну-ну-ну. — … ночевать в другом месте. Милая, ты сама-то в это веришь? — Надо же. То есть мне остаться? — Да. — Ладно, — отбрасываю скомканную футболку в сторону и под звук лопающихся тормозных тросов делаю широкий шаг к тебе. — И что делать будем? Ммм? — твой запах выносит дверь чердака с ноги, и я чувствую, как каменеют мышцы пресса и мозги приятным теплом стекают вниз. — Прогуляемся по ночному городу? Сходим в кино на последний ряд? Займёмся сексом? — ты смотришь глазами испуганного светом фар оленёнка и так отчаянно пытаешься слиться со шкафом, что я отступаю, потому что самообладание в говнину и я свои же шаги на этой шахматной доске провокаций предсказать не могу. — А… знаю. Мы пойдём спать вместо того, чтобы хотя бы поговорить. — И о чём ты хочешь поговорить? — и мне так плохо от той смеси облегчения и брезгливого недоумения появившейся на твоём лице, стоит мне отойди. — О том, почему тебе настолько наплевать на мои чувства, например. — Чувства? Разве этому слову есть место в браке, основанном на мести? — И кому ты мстила, когда со мной переспала? — подпрыгиваешь ко мне и пробиваешь такого леща, что в ушах звенит. — Ну, по сложившейся традиции, сейчас ты убежишь. Давай, — сердце выбивает рёбра наотмашь, щека горит, а я охуеть как боюсь, что у этого вопроса существует ответ, поэтому сам показываю тебе рукой на дверь. И ты бежишь, а костлявая рука пиздеца берёт меня за горло одновременно с тем, как твоя касается блестящей ручки, но то был фальстарт. Тварь внутри издохла и по-настоящему меня душит твоё тихое: — Мне кажется, нам пора прекратить… — Что прекратить?.. Больно, как же, блять, мне больно. Настолько, что я готов сдохнуть на месте, чтобы просто этого не чувствовать. — Наш брак, — ты разворачиваешься ко мне лицом, но говоришь в ковёр, а не со мной. — Будет лучше, если мы перестанем пытаться и дальше вместе… что-то… Не выходит. — А ты пыталась, да? — меня разбивает паралич, сковывая страхи и осторожность, потому что дикое и искреннее признание просится на язык почти бесконтрольно. — Папа изменился, ему больше не надо мстить, ты тоже ничего не делаешь, поэтому я больше не вижу смысла в этом браке. — А я недостаточная причина? — и ты лишь поджимаешь губы и опускаешь глаза в пол. Это же очевидно, Кая. Какой же ты всё-таки тупой. Поверил в сказку о прекрасной принцессе, заточённой в высокой башне, и заморском принце. Только она не принцесса, а лишь порхающие осколки собственного отражения, помноженные на трепет и влечение. Только ты нихрена не всемогущий принц и это не башня, а колом вбитые в тебя травмы, страхи и комплексы, на которые ты сам набросил поводок и теперь бешеной псиной носишься по кругу, хрустя битым стеклом, и радостно лижешь руки, стоит скупо тебя приласкать. Су-на. Я держал в ладонях твоё лицо, повторяя пальцами контур скул, и верил, что смогу тебя спасти. Я видел тебя в тишине рассвета, красивой и налюбленной, и верил, что всё правильно. Что ты будешь счастлива со мной, что ты полюбишь. Стоит немного потерпеть, подождать и потом, под звон диснеевских колокольчиков, в волшебном осознании, что на прошлое и окружающих можно забить хуй, мы возьмём одну на двоих судьбу в свои руки и попробуем построить что-то настоящее, опираясь только друг на друга. Сказочный долбоёб. В зеркало посмотри. Тебя бы кто спас, дебила ты кусок. Тишина густеет, потому что у тебя нет ответа, который я хочу, и ты видимо, впервые бережёшь мои чувства. Какая забота напоследок, я тронут, милая. И как же я заебался. — Суна, — между нами твоё молчание, залежи моих заплесневевших мечт и такая выгребная яма недоговорённостей, что я уже не вывожу, — я не хочу прекращать. Я хочу настоящей семьи с тобой, без всякой мести. И я готов за это бороться, потому что… потому что я в тебя влюблён. Ты дёргаешься, как от сильной отцовской оплеухи, и наконец смотришь мне в глаза нечитаемым взглядом, но я трушу, забивая на эту шараду, и подхватив футболку, мягко отодвигаю тебя от двери. Сбегаю, создавая хлипкую иллюзию не сказанного последнего слова. Сопливое ссыкло. Но ни эти 10 километров ничего не решают, ни следующие, уже глубокой ночью, – после твоего тихого «Давай разведёмся» и моей, сука, неспособности заставить себя заставить тебя посмотреть мне в глаза. Я даже не помню, что кричал тебе после, но точно помню, как ты молчала. Слабак. Я знатно проебался. Сам опрометчиво не обещал нам сказки и вот финал, а у нас не вышло даже заметки для глянцевого женского журнала. Пара абзацев, да и те о больших деньгах, чужих связях, что выворачивают законы, куда надо, моих щедрых отступных и цифрах. 30 минут от звонка деда своему человечку до курьера с документами о разводе на пороге. 44 минуты на сбор вещей, 4 часа — от дверей особняка до паспортного контроля, 5 — до дома. Мстюн из меня вышел хуёвый, муж тоже так себе, зато сын вроде получился. Две недели без мамы в стране, два месяца с одной-единственной, напоследок самой любящей и ласковой, мамой в больнице; тихие похороны, на которые никто не приехал, и теперь у меня нет никакой мамы. Но есть психотерапевт. Опытный орнитолог, подвернувшийся с четвёртой попытки, но цепко ухвативший мою кукуху за хвост, и уже год дважды в неделю, терпеливо и за бешеные бабки рассказывающий мне, как именно нельзя чесать ранку, чтобы она если не зажила, то хотя бы не зудела во всём, что я делаю. Су-на. Я не знаю о тебе ничего, кроме того, что ты сбежала почти сразу. По-английски съебалась в ночь от желания конечно же любящего и полностью изменившегося отца выдать тебя замуж в третий раз. Полгода моей задержки в этом знании – и тебя уже не найти. Это к лучшему, это правильно, это верно. Я почти в это верю. Полтора года без тебя, один тату-мастер, полпачки сигарет — и листья самшита, оплетают когда-то так же клеймившую меня бутылку вина. Закончилось.