Глава Восьмая: Волшебный Сад

Год назад. Деревня Пириах — владения Тайроса. Дамба реки Пирис. Середина осени.

      — Почему мы их бросили?! — по дороге спрашивал Антерос у своей наставницы. — Там же ещё дюжина осталась страдать в нищете!       — На всех времени нет, мой Нефилим. Сейчас мы идём туда, где нужнее, — спокойно отвечала Панацея.       — Куда?       На это Сивилла молча указала на дамбу. Плотина её была старой, в трещинах, из которых струями вытекала вода. Русло когда-то омывало эти земли, но Тайрос решил отклонить его, дабы построить для своих рабов здесь целое поселение.       — Поспешим!       Они спустились по дикому склону, переступая через корни и овраги. Минули берёзовую рощу, а затем вышли к плотине. Панацея ступила на её край, стараясь сохранить равновесие. Движения Сивиллы казались Антеросу невесомыми, даже призрачными. Вот насколько она была плавной и осторожной. А когда Панацея оказалась ровно посередине, то принялась складывать ладони в затейливые сложные пассы. Её три перламутровых глаза в этот миг засветились, и озорной ветер обдувал невозмутимое мраморное лицо. Могущественная магия закрыла все щели и дыры в плотине, сделала её вновь целой и крепкой. Подобно ранам на теле, затянулись все её повреждения. Трагедия была предотвращена. Ведь если бы ещё чуть-чуть, то неистовая сила реки вырвалась бы на свободу, и Пирис затопила бы целое поселение.       Затем они пошли в деревню, а по дороге встретили рабочих, кои вели за рога своих мулов, на чьих спинах взгромоздилось сырьё и инструменты для починки плотины.       — Вы опоздали, — сообщила им Сивилла.       — Как?! Плотина уже…       — Нет. Вы бы не успели вовремя. На ваше счастье я проходила мимо.       Ошарашенные, те из них, кто не вёл мулов, бросились смотреть дамбу. Остальные одарили Панацею недовольными подозрительными взглядами. Она отняла у них работу и славу. Такого люди не любят. Однако Сивилле никогда не было дела до чужих обид. В приоритете всегда жизни.       Пришли в Пириах, и всё было как обычно для Антероса. Он уже наизусть выучил последовательность действий своей наставницы. Она укрощала строптивые умы, усмиряла буйных, лечила больных. Многие из мужчин, как и в большинстве мелких деревень, предавались одним и тем же порокам: пили, били своих домочадцев, издевались над жёнами, калечили своих детей. Женщины поступали не лучше: злословили, сплетничали, наговаривали и клеветали. Как правило, тех из них, кто шибко злоупотреблял своими пороками, Панацея подвергала ментальной коррекции. Она могла бесцеремонно войти в чей-нибудь дом без стука, найти тирана в семье, и просто… исправить его. Вор преисполнялся раскаянием, вставал на праведный путь. Жестокий обретал сердце. Несчастный пьяница, зависимый от крепкого вина, терял к нему всякий интерес.       Ещё Сивилла не обделяла и увечных. Над калеками она проводила вечерние молитвы, а на утро они просыпались ходячими и зрячими. Те, кто был рождён слабоумным, слабонервным, или безумным, она, одним своим прикосновением могла вернуть в нормальное состояние. Панацея одаривала бесплодных плодовитостью, голодных учила добывать себе хлеб, нищим помогала устроиться в жизни, творцов, утративших музу, наполняла вдохновением.       Как правило, когда они покидали какую-нибудь деревню или город, все упрашивали их остаться, и осыпали благодарностями. От любых подарков Панацея отказывалась, даже под угрозой оскорбить кого-нибудь. На вопрос Антероса о том, почему, Сивилла ответила ему так: «Я выполняю свой долг, цена которого уже оплачена. Посему не имею права брать больше того, что уже имею».       Сегодня пошёл проливной дождь. Дороги размыло, слякоть пачкала ноги. Добрый фермер позволил им обоим остановиться в гостевой комнате. Антерос так замёрз, что аж губы посинели. На это его наставница быстро приготовила лохань с горячей водой.       — Иди первый, а не то простудишься.       — А как же вы? Вы не простудитесь?       — Хоть я выгляжу слабой, моё здоровье крепче, чем у других смертных.       Юноша кивнул, разделся за рисовой ширмой, и окунулся в ароматную приятную воду. Горел тёплый очаг, трещал огонь, по телу разливался морок. Ему нравилось путешествовать со своей наставницей. Всюду, куда бы они не шли, несли с собой лекарства от всех бед. А благодаря пророческому дару Сивиллы, им всякий раз удавалось ускользнуть от пристального взгляда драконьих жрецов. Шла молва в народе, мол дева белее снега всегда к чуду. На окраинах люди стали наряжаться в белые простыни, устраивать праздники в честь Панацеи. Драконьи жрецы пресекали такое язычество на корню. Встречались по дороге и самозванки, выдающие себя за Сивиллу. Их Панацея исправляла без суда и следствия. Антеросу даже казалось, будто его наставница презирает таких обманщиц, наживающихся за счёт её репутации. Правда были и те, коих заставляли притворяться силой. В основном мужчины. Алчные, не знающие пределов своей жадности. Обычно Панацея сохраняла ледяное хладнокровие, относилась даже к самым зверским грешникам, как к обычным людям, которым просто не повезло. Но вот когда на пути им встречались самозванки, живодёры, насилующие природу, или детоубийцы, то тогда… тогда покров холодности спадал с лица Панацеи, и она впадала в ярость. Антерос становился этому свидетелем лишь несколько раз, но Боги… в эти моменты Панацея пугала юношу. Её лицо искажала гримаса господствующего гнева, словно в неё в этот миг вселялась сама Трианли, и молвила её устами. В последний раз такое произошло около двух месяцев назад. В лесу с группой браконьеров. Панацея рассвирепела, и уничтожила все их лагеря по щелчку пальцев. Виновников она подвергла коррекции и наказала им стать стражами этого леса. Отныне защищать его, а не губить. В тот день Антерос по-настоящему осознал, каково истинное могущество его наставницы. Что будь воля Богини Трианли искоренить всё зло, она бы это уже сделала. Быстро и безболезненно. Но нет. Что-то в воле Богов не сходится. Вместо радикальных стремительных шагов на пути к всеобщему миру, они предпочитают долгие, плавные, полные трудностей, грязи под ногами, с кровью на руках. Ученик Панацеи всё лежал и лежал в ванне, и продолжал задаваться вопросом: «Почему»? Почему не сделать всё быстро, если есть возможность? Зачем столько сложностей?       — Потому что смертные обесценивают то, что даётся им легко, — ответила стоящая за ширмой Панацея. — Лишь страдая, они растут, учатся, и меняются. Лишь теряя, начинают ценить. Лишь построив собственными руками — оберегать. Боги не дают рыбу, чтобы накормить. Боги дают удочку, дабы их дети сами смогли себя прокормить.       — Почему тогда, куда бы мы ни пришли, всё остаётся по-прежнему? Разве за годы наших путешествий не должно было что-то поменяться?       — Ты сомневаешься только потому, что не видишь того, что вижу я. Если бы я отвела тебя в одну из деревень, которую мы уже посещали, ты бы заметил перемены.

***

      Пелагея отнесла пятёрку в величественный город Титанов — Татлхар, выдолбленный прямо в горе. За несколько шагов, пастушка могла подняться на такие высоты, от которой у обычных людей кружилась голова. К счастью сам Татлхар был расположен у подножия на другой стороне, а на высоте возвышался лишь Храм Фавроллу.       Здание совета представляло из себя гигантский амфитеатр с рядами скамеек и сценой посередине. Сенат удалось собрать за считанные минуты, ибо при одном только упоминании имени Ликмеда, всякий Титан хватался за сердце. Шесть Титанов: три мужа, три женщины, расселись по разные стороны. Их называли министрами, и это было видно невооружённым взглядом: шёлковые хлайны, украшения, золотые фибулы, сложные причёски на головах, дорогие сандалии с самоцветами. Воистину все россказни про варварские повадки Титанов — чушь! Многие в Эталаде всерьёз даже сравнивали их с животными, однако вот оно опровержение — целая нация со своей культурой и традициями, прямо перед пятёркой.       Один из министров заговорил, но увы, его голос оказался настолько низким, что крошечные уши приключенцев не смогли уловить хотя бы одного внятного звука. «Писклявая» Пелагея перевела:       — Они отвергают мою помощь. Говорят, мой голос слишком невыносим для них.       — Приехали, — саркастично выдал Финн. — И как нам теперь общаться с Титанами?       — Они предлагают встретиться там, где все говорят на одном языке, — пояснила Пелагея.       — В фентезисе, — догадалась Сигрун. — Умно.       — Скажи им, что мы согласны, — требовал Илиан.       Через какое-то время их всех усадили внутри начертанного круга, зажглись благовония и свечи, начались странные ритуалы. Колдунья уверяла, что бояться нечего:       — Нам нужно взяться за руки, если мы хотим оказаться все в одном месте.       — А без этого никак? — скептично повёл бровью её брат.       — Ну, ты можешь вообще не участвовать. Если тебя забросит в чей-нибудь детский кошмар — так даже лучше. Научишься в кои то веки уважать мир снов!       — Ладно-ладно.       Пятерых приключенцев сморила сладкая нега. Перед глазами всё поплыло, все мышцы расслабились, они улеглись прямо там на полу, а проснулись уже в фентезисе.       Земля под ногами их была удивительно-жёлтого цвета, как молодые одуванчики. Небо над головами — полупрозрачный мыльный купол, плавно переходящий от ярко-оранжевого, до глубокого тёмно-фиолетового оттенка. Воздух насыщен сладкими ароматами, в нём всё ещё ощущались нотки благовоний. Пыльца витала тут и там, а издалека до ушей их доносилось странное едва различимое эхо таинственной песни.       Антерос разглядывал всё изумлённо, головой вертел, и улыбался как ребёнок. Финн тоже дивился неземной ауре этого места. Илиан обнаружил в себе странность: цепочки, идущие из его глаз, здесь давили и притягивали к земле, к ним словно подвесили крошечные гири. Неприятное ощущение он сбросить не смог, а потому просто стал игнорировать. Нефтис во сне предстала куда крупнее, чем в реальности. Теперь она была не трёхметровой, а четырёхметровой великаншей. В глазах животная свирепость, волосы чистые распущенные. Это место делало её такой, какой она себя хотела видеть. Более совершенной, сильной, высокой, и пугающей. Теперь она могла свободно говорить с остальными, однако предпочла хранить молчание.       Сигрун строго приказала всем спутникам:       — Никуда не разбредаться! Фентезис может быть опасен для необученных туристов.       — Указывай дорогу, весталка, — мрачно требовал Илиан.       — Нас должны были встретить Титаны, но… я их не чувствую. Похоже наши испытания ещё не закончены. Хмм…       Колдунья простёрла руку перед собой, будто ощупывала пространство. Прикрыв глаза, Сигрун недолго настраивалась на нужный путь. Совсем скоро чистый горизонт перед приключенцами преобразился, из земли выросли гранитные скалы, обрамляющие тяжёлые массивные ворота. Финн подошёл к ним, желая их открыть, однако двери не поддались.       — Стой! Ты совсем с ума сошёл? — рявкнула колдунья. — А если бы это была ловушка?       — Ой да прекращай! Мы же на светлой стороне фентезиса! Какие тут могут быть ловушки? Шашки с конфетти?       — Твоё невежество просто поражает! Сколько раз я тебе говорила, что в мире снов не всё то, чем кажется? Порой даже тёмный фентезис мимикрирует под светлый, дабы запутать сноходцев!       — Ладно, прости! Был не прав. Но всё же обошлось, не так ли?       — К счастью, — согласилась Сигрун, скрипя челюстями.       Антерос опасливо рассматривал барельефы на воротах: в середине присутствовала выемка в форме яблока, слева изображение дерева с тысячью мелких веточек, справа единорог, преклонивший морду к земле. Наверху странные символы.       — Сивилльский! — узнал Антерос. — Панацея рассказывала мне, что большая часть их земель находится в мире снов. Сивиллы не строят дома, не делают мебель, не создают утварь и убранство, потому что всё это можно сотворить здесь, при помощи силы воображения.       — Погоди… — опешила колдунья, и подойдя к юноше, схватила его за плечо и повернула к себе лицом. Её изумрудные глаза сияли острой тревогой. — Ты хочешь сказать, что Панацея и остальные дети Трианли могут входить в фентезис… во плоти? Это же невозможно!       — Они не входят сюда так же как мы. Они перетягивают кусочки фентезиса в реальность! Ты же сама видела тот разрыв, из которого Панацея сотворила твой посох и остальное оружие, да? Тот разрыв был кусочком фентезиса.       От этих слов колдунье вдруг стало плохо. Она сжала ткань своей хламиды на груди, отшатнулась будто ошпаренная, её лицо отражало шок, который она испытывала. Шептала едва разборчиво:       — Не верю… не может быть…       Тем временем Ликмед хмуро разглядывал барельефы, а затем спросил у Антероса:       — Можешь перевести эти надписи?       — Конечно! — Антерос вновь приблизился к воротам, вытянул палец, и стал водить им, озвучивая: — Hen sivvi gel zooth, shaty taly nehla fete saf in Narvy. Berice — za lul-cera. Хмм…       И хотя Антерос сказал всё на Сивилльском, каким-то образом все поняли каждое его слово: (Где судьбы нити сплетаются, пять друзей должны найти путь к дороге. Ключ — в девственнице).       — «Ключ в девственнице», — задумчиво повторила Сигрун. — А на барельефе изображён единорог. Интересно…       — Ты что-то знаешь? — спросил Ликмед.       — Да, бродит тут одна легенда об уснувшем единороге. Духи слоняются и от скуки выдумывают небылицы. Естественно в мире снов всё становится реальным, так или иначе, так что я бы не стала утверждать, что легенда — это просто байка.       — Ближе к делу!       — Где-то в фентезисе существует волшебный яблоневый сад, охраняемый этим единорогом. По легенде лишь самые непорочные души могут туда войти и сорвать с волшебного дерева плод.       — И что даёт этот плод? Силу? Знания? — с предвкушением предполагал Финн.       — В легенде не говорится, хотя смею предположить, что яблоко отпирает эти ворота, — указав на выемку, утверждала колдунья.       — Значит оно нам нужно. Сможешь провести нас в этот сад, весталка?       — Ну разумеется, Илиан. Дай мне только пару минут тишины. Нужно сосредоточиться.       Спустя какое-то время приключенцы уже стояли напротив входа в сад. Окружал его серебристый терновник с острыми колючими шипами. На той стороне слышался шум воды, и еле различимый запах мокрого камня доходил до них.       — Нефтис, расчисть нам дорогу, — приказывал Илиан.       — Хорошо, — послушавшись, орчиха вытащила изо спины лабрис, а затем принялась кромсать терновник. Колючки и репья летели в разные стороны, однако стоило ей проделать дыру — та сразу же зарастала по неведомой прихоти мира снов. В конце концов Нефтис это надоело, и та с гневным рыком бросилась прямо в кусты. Прошла она не без трудностей, терновник оцарапал её с ног до головы, а потом орчиху и вовсе нечто отшвырнуло обратно к товарищам. — Тупые кусты! Ненавижу! — рычала та.       — Ладно, давайте я попробую? Всё-таки, технически я всё ещё девственница, — предложила Сигрун. Её магия влияла на заросли сильнее секиры Нефтис. Колдунья раздвинула их энергетическими барьерами, после чего вошла на другую сторону. — А-а-а-а! — закричала та от неожиданности, ибо неведомая сила отшвырнула и её обратно за ограду.       — Похоже здесь нужен кто-то действительно невинный, — помогая сестре подняться, говорил Финн. — Рискнёшь, Зефирчик?       — А? Я? Н-ну…       — Только не говори, что ты уже успел где-то потерять свою девственность?       — Дело не в девственности, — внезапно подала голос Нефтис. — Я — девственница, но за барьер меня не пустили.       — Она права, — потирая ушибленное бедро, соглашалась Сигрун. — Это слово на сивилльском «Lul-cera», имеет ли оно какое-нибудь другое значение?       — Дословный перевод «маленькая госпожа», но у сивилл это устойчивое выражение, обозначающее дев не запятнанных пороком.       — Проклятье! — чертыхнулся Ликмед. — И где мы отыщем такую?       — Как по мне Зефирчик подходит. Он, конечно, не дева, но только его душу, из всех наших, можно назвать непорочной.       — Я попробую! — уверенно заявил Антерос.       Юноша приблизился к терновнику, и его серебристые колючки сами собой разошлись, образуя арку. Когда целитель скрылся на другой стороне, Финн вдруг поинтересовался у Нефтис:       — Ты и вправду никогда не знала радости секса? Серьёзно? Чем же вы там на арене занимались для развлечения?       — Тренировками, — коротко ответила Нефтис.       Тем временем Антерос любовался волшебным садом: отовсюду струились блестящие потоки воды, ниспадающие прямо с небес. Они окружали древо полупрозрачным куполом. Юноша пересёк черту, но вода не намочила его. Она ощущалась лёгким покалыванием вдоль всего тела. Приятным и расслабляющим. Звенела трелью в ушах. В плечо уткнулась тёплая морда, Антерос обернулся, и увидел перед собой сказочное создание — единорога. Глаза как два лунных омута, шерсть лоснилась, переливалась радугой, пышная грива наощупь мягкая и шелковистая, а рог… рог мерцал блёстками и источал аромат полевых цветов. Животное очаровало Антероса. Единорог был нежен и ласков с ним. Льнул мордой к плечу. Юноша погладил его, и на сердце стало вдруг так спокойно. Безмятежно.       — Ты — достоин! Возьми по праву то, зачем пришёл, — величественно разрешал единорог. Антерос поклонился ему, и ответил благоговейно:       — Спасибо!       На древе висели тысячи серебристых яблок, но так высоко — недостижимо, вот только стоило юноше потянуться, как ветвь сама опустилась и в его ладонь вложился плод. Мягкий с шерстистой кожурой, тёплый точно крошечное сердечко. От него веяло наслаждением. Казалось, если вкусить яблоко, то никогда более не будешь чувствовать боль — физическую и душевную. Тем не менее, как бы ни был велик соблазн, Антерос знал, что оно — ключ к вратам. Очередное испытание на выдержку.       Юноша вышел из сада, прижав плод к груди, а когда его окружили товарищи, предостерёг их твёрдо:       — Нет! Отойдите! Для вас оно опасно. Вы не справитесь с соблазном съесть его!       — О да, я уже чувствую, как мою голову грызут назойливые мысли, — согласилась колдунья.       — Что-то кушать захотелось… — нараспев промычал Финн. — А нам точно нужно целое яблоко?       — Иди нарви ещё, — требовал Илиан.       — Нет, — отказал целитель.       Следопыт вот-вот был готов схватиться за лук, Сигрун мотала головой в попытках отчистить мысли, Финн подкрадывался сзади. Все хотели это яблоко. И тут вдруг Антероса схватила Нефтис. Прямо за шкирку: резко и бесцеремонно.       — Держись целитель! Я тебя защищу!       — Нефтис! — ахнул Антерос.       Орчиха вдруг побежала с юношей на плече, а за ними и все остальные. Когда они достигли массивных ворот с барельефами, Антерос поспешил вставить плод в выемку. Мимо него пролетела стрела Илиана и воткнулась в гранитную щель скалы. Как только яблоко оказалось в выемке, наваждение спало. Подоспевшие товарищи не могли поверить, что только что гнались за этим яблоком.       — Меня сейчас стошнит! — заявил Финн.       — Почему никто не предупредил как работает это яблоко? — возмущался Ликмед. — Я же чуть не убил Антероса!       — Действительно всё не могло быть настолько просто. Всегда и везде есть какой-то подвох. Надо было догадаться… — корила себя Сигрун.       — И почему на Зверя эта дрянь не подействовала как на нас? С Зефирчиком-то понятно, он у нас святой агнец!       — Я не люблю яблоки, — пожала плечами Нефтис.       — Ну коне-е-е-ечно…       Тут Антерос вдруг подошёл к орчихе и застенчиво потянул её за хитон. Та присела на корточки, чтобы оказаться вровень с юношей, и спросила:       — Ты в порядке? Не ранен?       — Да. Спасибо тебе большое, Нефтис. Ты спасла меня.       На это орчиха довольно кивнула, но тут же опешила, так как Антерос прижался к ней в объятьях. Это было необычно для неё, орки ведь не обнимаются, а на арене подобный жест вёл к драке. Но целитель другой. Он бы никогда не напал на неё, поэтому Нефтис усмирила инстинкт самозащиты.       — Что ты делаешь? — спросила она.       — Обнимаю. Это такое проявление симпатии, Нефтис. Тебе не нравится?       Она подумала-подумала: худые ручонки мальчишки обвили её мускулистую шею, но не душили, тепло тела соприкасалось с её теплом. И в голове возник образ мамы-зубра с телёнком, как та облизывает его и старается держать ближе к себе. Хотелось защитить целителя. Ибо он такой хрупкий, беззащитный. Руки сами собой в ответ обняли юношу.       — Нравится, — призналась Нефтис.       — Нам пора двигаться дальше! — приказал Илиан.       Все посмотрели на ворота. Вдруг барельефы засветились мягким голубоватым светом, яблоко в выемке повернулось вокруг своей оси и исчезло. Массивные створки отворились, открывая приключенцам путь к Титанам.